Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Научный редактор Ольга Христофорова

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Нелихов А., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Предисловие

В 1910 году провинциальный чиновник ехал по глухой части Казанской губернии и заметил стоявшего на дороге стражника полиции. Чиновник спросил ямщика, зачем в этом месте понадобилась охрана.

– А вот по случаю холеры, – серьезно ответил ямщик. – Сторожит наш уезд и не пускает ее, треклятую, туда!

Вокруг одинокого стражника лежала глухомань. Шумели дебри царевококшайского леса, на шестьдесят верст в любом направлении не было ни деревни. На пустой, почти безжизненной дороге изредка попадались только домики почтовых станций и маленькие корчмы. Стражник уездной полиции, словно в сказке, караулил злого духа: духа холеры[1].

О том, как именно выглядит холера, крестьяне рассказывали по-разному. Мнений хватало: летающая девица, ночная гигантская птица, священник или нищий с зельем-отравой в сумке, страшная бабка на курьих ножках. Крестьяне надеялись, что стражник во всем разберется и кого следует не пропустит.

Это был не единичный случай. Заградительные посты, в расчете не пропустить холеру, расставлялись и в других уголках империи.

На духов болезней устраивали засады. По деревням рассказывали, что в некоторых уездах получилось избить и даже убить холеру, однако холер оказалось несколько, и уцелевшие разбежались, чтобы дальше губить народ.

Между нашими крестьянами был распространен следующий рассказ: «Проходили нашим местом две холеры. Одна старая, черная-черная, и другая такая же. Только одна была поменьше, другая побольше. И поставили […] урядника с десятскими – этих холер не пускать. Когда они пришли, урядник большую-то зарубил, а маленькая проскочила. Вот и умирать от нее, от подлой, стали»[2].

Подобные духи известны многим культурам. Они бывали невидимыми, а могли превращаться в людей и животных. Они охотились на людей во сне и наяву, поодиночке и в компаниях. Можно составить целую галерею очень странных портретов.

В Сиаме духи болезней расставляли в джунглях липкие сети, словно пауки. В Молдавии дух чумы разбрасывал вокруг деревень соблазнительные приманки: деньги, украшения, красивую одежду, – кто подберет, тот заразится. По тундре бродили покрытые льдом духи насморка. Цыганский дух всех эпидемий был гермафродитом с четырьмя головами кошки и четырьмя головами собаки. У чукчей дух падучей болезни имел сразу два лица: человека и зверя. Были духи болезней в виде волосатых жуков. Духи, превращающие зараженных в таких же духов.

По китайскому поверью, демоны эпидемии ходили впятером. Четверо были слепыми, пятый – с одним глазом. Их так и звали: «пять господ с одним глазом». Взявшись за руки, они забирались в дома и нюхали спящих. Понюхает один – человек ослабеет, два – заболеет, все пятеро – умрет. Когда они дышали вокруг спящего, его дыхание ослабевало, а животы демонов раздувались[3].

С огромной свитой ездила по украинским землям моровая дева, распространяя холеру и чуму. Ее появление предваряли страшные знамения. Возле обреченной деревни сначала замечали огромную страшную бабу в саване, собаку на куриных лапах и с саженным хвостом или летящего над хатами мертвого младенца, а по ночам среди звезд сверкали алые глаза гробовых упырей. Наконец показывалось шествие. Две огромные собаки везли телегу, на которой сидела женщина столь ужасная, что люди умирали от одного взгляда на нее. Вокруг сновали совы, мертвецы и нетопыри. Свита моровой девы увеличивалась: все лежавшее у нее на пути, даже камни и деревья, превращалось в демонов и присоединялось к шествию.

Один мужчина в Подолии увидел свиту холеры ночью в лесу, замахнулся на ближайшего демона топором, а топор вырвался из рук и полетел вслед за моровой девой[4].

Немало странных историй о духах болезней рассказывали русские крестьяне. Например, о том, что в конце XIX века перед эпидемией холеры с небес сошла комета и приняла образ человека. Рассмотреть ее толком не получалось, потому что от человека-кометы во все стороны сыпались искры. Человек-комета прошел по деревням, не касаясь земли и все время вздыхая, а потом взлетел на небо. На другой день началась холера[5].

Истории о русских духах болезней мало знакомы широкой публике. Ситуация отчасти была вызвана работой Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева, которое занималось изучением крестьянского быта на рубеже XIX и XX веков.

В деревнях европейской части России в интересах бюро сформировали сеть корреспондентов из священников, учителей, чиновников, любителей этнографии. Им отправили анкету с вопросами о жизни крестьян. Вопросы затрагивали едва ли не все сферы деревенской жизни, начиная с внешности жителей и заканчивая их развлечениями, сказками и руганью. Всего 2500 вопросов. Корреспондентам платили за ответы примерно такие же суммы, как журналистам в газетах. Гонорар считали по числу букв (скрупулезно подсчитывали точное их количество) и ставили в зависимость от качества материала. За рукопись в печатный лист (35 тысяч букв) платили от 15 до 30 рублей (на наши деньги примерно 15–30 тысяч рублей)[6]. Всего на работу Этнографического бюро Тенишев потратил около 200 тысяч рублей (примерно 200 миллионов по нынешнему курсу)[7].

Титульная страница книги «Русская народно-бытовая медицина» доктора Г. Попова, 1903 г.

Русская народно-бытовая медицина: по материалам этнографического бюро князя В. Н. Тенишева / Д-р мед. Г. Попов. СПб.: тип. А. С. Суворина, 1903 / из личного архива автора

Результаты превзошли ожидания. В рекордные сроки, за три года (1898–1900), бюро стало крупнейшим обладателем этнографических материалов по русскому крестьянству. Были куплены почти две тысячи рукописей от трехсот пятидесяти корреспондентов из двадцати трех губерний. На их основе Тенишев планировал написать собственный труд о быте крестьян. Но вначале материалы по некоторым темам обработали специалисты. Первыми вышли монографии «Нечистая, неведомая и крестная сила» писателя С. В. Максимова и «Русская народно-бытовая медицина» доктора Г. Попова. По формальным основаниям духи болезней (особенно холера) рассматривались во второй. Максимов упомянул только некоторых и вскользь, но именно его труд стал образцом для последующих популярных работ о русской демонологии.

В результате духи болезней попали в своеобразное «слепое пятно». Большинство обзорных работ по русской демонологии их не учитывало. Однако и в трудах по народной медицине духи болезней упоминались нечасто, потому что авторов больше интересовали способы лечения, а не образы, которые принимали болезни в народном воображении.

У ситуации два исключения. Первое – лихорадки, которым посвящены десятки статей и книг[8]. Ситуация, очевидно, связана с популярностью и важностью образа лихорадок в народной культуре: они представлены в иконописи, есть на лубочных картинках, упоминаются в быличках и заговорах. Второе исключение – порча, которой посвящены в том числе несколько монографий: «Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни» Н. В. Краинского, «Одержимость в русской деревне» О. Б. Христофоровой и другие[9].

Титульная страница книги «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова, 1903 г.

СПб.: Типография т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1903 / из личного архива автора

Остальные духи болезней упоминались в работах от случая к случаю. И одна из главных задач этой книги – рассказать о них широкому кругу читателей.

Основой книги стали в первую очередь публикации в дореволюционных газетах. О них стоит сказать особо.

Фольклорист М. К. Азадовский называл газетные заметки «затерявшимся фольклором». По его словам, только «время от времени, благодаря отдельным случайным “открытиям”» этот затерянный фольклор «делается известным и становится достоянием исследователей»[10]. Число фольклорных заметок и статей в старых газетах необозримо, среди них нередко попадаются уникальные, неизвестные из других источников сведения. Разыскивать их сложно, потому что заметки непрогнозируемо рассеяны в газетах: в одной годовой подшивке может оказаться десяток интересных материалов, в другой – ни одного.

Впрочем, работа со старой прессой сложна по другой причине. Журналисты и корреспонденты считали себя авангардом просвещения, видели свою задачу в борьбе со знахарством и «народными суевериями», которые понимали крайне широко. В «суеверия и предрассудки» записывали что угодно, начиная святочными ряжениями, крещенскими купаниями и заканчивая верой в колдовство.

Газеты не стремились рассказать о культуре и поверьях крестьян. Цель была другой: рассеять «мрак невежества» в деревне. Ее и не скрывали.

В газетах, как правило, отмечали только мрачные стороны крестьянского быта и делали вывод о необходимости уничтожения «устаревшей» традиционной культуры. Не будет большим преувеличением сказать, что в газетах печатались интерпретации, а не факты. Причем интерпретировали люди из других сословий, погруженные в другую культуру, зачастую не понимавшие важности и смысла деревенских обрядов.

Присылавшие корреспонденцию земские врачи и учителя, священники, грамотные крестьяне также стояли на позициях позитивизма и рационализма. А редакторы нередко сопровождали их публикации призывом: «Света! Больше света в деревню! Он нужен, чтобы рассеять царство тьмы и невежества».

Идеологическая направленность публикаций привела к тому, что газетные материалы мало используются в работах о традиционной культуре. Однако игнорировать их – непозволительная роскошь, учитывая объем других документов. Думается, если собрать фольклорные публикации в дореволюционной прессе и сравнить с остальными дореволюционными источниками: статьями в научных журналах, монографиями по этнографии, – получится примерно одинаковое число. Скорее, газетных материалов окажется больше. И особенно много свидетельств именно про отношение крестьян к духам болезней. Этим объясняется количество ссылок в книге, явно избыточное для научно-популярной литературы: многие источники впервые вводятся в научный оборот.

Кроме того, широко использовались неопубликованные материалы из архивов Этнографического бюро Тенишева и Русского географического общества.

Третьим источником стали научные публикации по фольклору и этнографии, в том числе современных исследователей. Сведения, записанные после 1917 года, привлекались только по необходимости, если позволяли уточнить и прояснить отношение крестьянского сословия к болезням.

Хронологические рамки исследования в целом можно очертить как последнюю четверть XIX и начало XX века. Региональные различия представлений о болезни и приемов народной медицины не принимались во внимание, чтобы не перегрузить книгу и не запутать читателя.

Глава 1. Болезни в деревне

Русская деревня признавала совсем другие болезни, чем научная медицина. Можно сказать, крестьянин не мог простудиться или отравиться. Простуда, отравление, головная или мышечная боль были для него симптомами других недугов: сглаза, испуга, порчи.

В Орловском уезде дьякон увидел мужика, лежащего животом на мокрой траве, и посоветовал подняться. Крестьянин засмеялся: «Что вам вредно – нам добро!» – и не встал. На другой день захворал, скоро скончался от перитонита (воспаления брюшины). Деревня обвинила дьякона, что он сглазил скончавшегося: «Осурочил. Как глянул, так и съел человека». За дьяконом закрепилась дурная слава, и среди крестьян упорно держался слух: «Не дай-де Бог, если диакон глянет – несдобровать тогда!»[11]

В Саратовской губернии священника пригласили к женщине, которая из-за болезни не вставала с постели. У нее свело руки и ноги, она лежала без памяти, бредила и сквернословила. Домашние решили: это последствия порчи, которая села на крестьянку, пока она сметала снег с крыльца. Священник поинтересовался, во что была одета женщина, когда вышла из избы.

– Да какие одежи! Она и пошла-то всего на минутку, смести с крыльчика, вишь, Господь снежку немножко послал.

– Да не разувшись она вышла?

– Сарафанишко-то она накинула, а разувшись-то – правда, что разувшись. Да ведь что там, долго ли! Одна минута.

Бабьи пересуды. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 25, 1907 г.

Из личного архива автора

– Очень просто: она простудилась.

– Какая у нас простуда! Видно, на ветру схватила, от злого человека не спасешься…[12]

А вот – согбенная псковская старушка, которая пришла на прием к земскому врачу с температурой за сорок. Доктор определил, что у нее начинается горячка (тиф).

– Што ты, дурашка! Какая горячка! – принялась спорить крестьянка. – Я те говорю, петуна шибко испужалась.

По ее словам, хворь объясняется тем, что петух сильно крикнул, она испугалась, с тех пор ее знобит[13], а лечить ее надо от испуга.

Список признаваемых крестьянами болезней был не слишком большим, зато каждая болезнь в нем имела почти бескрайний диагноз и очень нечеткие симптомы. Одно и то же название носили десятки заболеваний: «родимец» означал более семидесяти известных медикам болезней[14]. С другой стороны, один и тот же недуг в зависимости от обстоятельств признавали за принципиально разные болезни. Герпес мог выскочить из-за поцелуя девицы-лихорадки. А может, это домовой ночью дохнул на спящего. Или села на губы пущенная колдуном по ветру кила. Все три хвори для деревни были разными и лечились по-своему.

Другой пример: головная боль. Для одного знахаря это чемер, то есть приросшая к черепу кожа. Для другого – сглаз. Третий обвинит во всем дурную кровь, которая зря гуляет по телу. Четвертый обвинит лягушку.

В 1903 году в селе Георгиевка на Дальнем Востоке, недалеко от китайской границы, у крестьянина сильно заболела голова. Мужчина отправился к знахарю, который пощупал череп, прислонился ухом и объявил: внутри сидит лягушка, а чтобы избавиться от нее, надо каждое утро прикладывать к голове помело, которым только что выметали из печи угли. Лечиться надо месяц.

Хлеб в деревнях пекли не каждый день – мужчине пришлось ходить по соседям. Вначале его принимали с сочувствием, однако вскоре крестьянки испугались, что лягушка переберется к ним в голову, и перестали пускать больного.

Голова продолжала трещать. Мужчина вернулся к знахарю, он осмотрел его и обрадовался: лягушка уже опустилась и скоро выскочит из уха. Поторопить ее можно так: утром выходить из села, первому встречному кланяться до земли и просить прощения. Человеку говорить: «Прости меня, раб или раба Божия». Животному: «Прости, если я тебя бил, прикажи гаде выскочить из моей головы». Перед собакой, кошкой, зайцем и лисой извиняться не надо.

Лечение снова не задалось. В селе уже так боялись лягушки, что близко к мужику не подходили. Поутру несчастный бродил за околицей и не мог найти живого существа, чтобы извиниться. Он не знал, что делать. На его счастье, в село заехал фельдшер, дал порошков. Крестьянин поправился и вернулся к привычной жизни[15].

Лягушки, домовые, лихорадки, колдуны – далеко не весь список; в болезнях и недомоганиях могли обвинить еще и чертей.

Если лечь в постель и не перекреститься, то злые духи могут во сне испортить человека, так что потом он не скоро поправится от таких болезней, которые напустят злые духи[16].

Злые духи насылают болезни, но только на тех, кто делает что без молитвы. Так, если без молитвы напьешься, то черт непременно пустит в пойло какую-нибудь болезнь. Если на казенке [место около печки. – А. Н.] ляжешь без молитвы, то тоже захвораешь, потому что на казенке большая чертова дорога. Если утром без молитвы перейдешь порог, то тоже захвораешь, потому что тут постоянно ходят черти[17].

Сопоставить «медицинские» и «народные» болезни невозможно. Это две несовместимые системы. Работавшие в деревнях земские врачи постоянно выслушивали от крестьян жалобы: «заболел, когда мочился против ветра», «сделалась болезнь с ночи», «от худого часа приключилось», «черти в пузе завелись», «пуп рассыпался», «кишки пропрели», «алистрический червь дыхнул».

По словам врачей, некоторые признания звучали юродством[18]. Им приходилось ломать голову, что означают всевозможные хрешки, подмикитки, варворки, хоровины, хомутины, колухи, поколухи, хыркухи. Выслушивать целые поэмы, в которых отразилась известная любовь народа к поэзии: «Да вот как внутре-то у меня как голубь какой клубком взвернется, да вверх и потяне, а посля вниз. Да так в груди-то и ссе, и ссе»[19].

По дороге к врачу. Картина Юзефа Рышкевича, 1898 г.

National Museum in Warsaw

Многие приходили к докторам уже с готовым, самостоятельно поставленным диагнозом и просили определенное лекарство. Выбор лекарств при этом был удивительным. Случалось, вся деревня требовала порошок от мигрени. После расспросов выяснялось: порошок помог от головной боли одному мужику и заработал репутацию верного средства. С тех пор его пили от желудочных колик, присыпали им порезы и ожоги. Находилось место и символизму. Больные крестьяне прилепляли к язвам выписанный рецепт («грамотку») в полной уверенности, что болезнь от этого пройдет[20]. В этом отразилась принципиально важная особенность народной медицины: большинство ее методов и средств имело символический характер.

Почти любую хворь крестьяне могли приписать сглазу или притке – двум крайне широко понимаемым недугам, причины которых видели в сверхъестественных обстоятельствах.

Сглаз (уроки, узоры, озепы, призоры, приски, озыки, осуды) происходил от взгляда или, реже, завистливого слова. В деревнях сразу несколько человек имели репутацию глазливых. Их опасались, хотя не относились к ним враждебно. Считалось, человек получал свой портящий (змеиный, черный, хитрый) глаз не по собственной вине, а, например, за грехи родителей или оплошность матери, которая после отлучения от груди вновь разрешала ребенку сосать свое молоко. Или другим случайным способом: «в детстве нечистый с ним пошалил», человека самого сглазили и передали ему дурной глаз[21]. Встречалось мнение, что глазить вообще может каждый и это зависит не от человека, а от времени: бывают минуты, когда «все мы глазливые»[22]. Управлять своим несущим беды глазом было нельзя, он производил неприятности сам по себе. Крестьяне, за которыми укрепилась слава глазящих, тяготились ею и старались не смотреть на что-то пристально и долго.

Сглазить могли не только здоровье, но и хозяйство, скотину, любое дело. Поэтому людям с дурным глазом не рассказывали о хорошем, не показывали красивого, зато постоянно жаловались на неудачи и плохую жизнь, чтобы не позавидовали.

Заметив глазящего, крестьяне складывали пальцы в кукиш и приговаривали оберег-присказку, например: «Чур нас вокруг, хлеб-соль-избушка»[23]. Кукиш советовали складывать из пальцев левой руки. Иногда рекомендовали делать кукиш не простой, а особенный: большой палец между средним и безымянным.

На человеке сглаз проявлялся общим упадком сил, сонливостью, частыми головными болями, дурным настроением, усталостью. Обычным симптомом признавали зевание. Нельзя связать сглаз с четким набором диагнозов. Порезы с ушибами тоже могли приписать сглазу: мол, от сглаза человек ударился или неловко взялся за нож и порезался. «Без большой натяжки все болезни можно подвести под эту категорию», – писали из Архангельской губернии[24].

Сглаз был одним из наиболее распространенных недугов, с которым крестьяне ходили к знахаркам. Точнее, крестьянки. Мужчины, как и теперь, лечиться не любили, терпели до последнего и в конце концов прибегали к радикальным мерам: пили едкие средства и выпускали побольше «дурной» крови.

Сечка – инструмент для вскрытия кровеносной жилы и пускания крови.

© Фото М. Архангельского

От сглаза избавлялись с помощью заговоров и наговоренной воды, которой умывали лицо, смывая сглаз. Записаны сотни заговоров от сглаза, многие сводятся к тому, что больного спасает святой, ангел или Богоматерь.

На море, на океане, на острове на Буяне сидят Клеймонт Папаринский и Василий Лекаринский и тугой лук натягивают, коренну стрелу натягивают.

Коль скоро летит коренна стрела, толь же скоро прицы, призоры прочь выходите. Бело пришло – бело прочь поди; черно пришло – черно прочь поди; красно пришло – красно прочь поди.

От девки шимоволоски, от бабы простоволоски, от красного глаза, от русого волоса, от своей худой думы.

Ключ в море, замок в роте.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь[25].

Разнообразными были и защитные меры, преимущественно тоже заговорные. К примеру, девушке считалось полезным погладить себя по заду, затем той же рукой провести по лицу и сказать: «Какая ты у меня неглазливая, такая бы и я неглазливая была»[26].

Притка – второй распространенный и очень расплывчатый недуг, чей формальный четкий диагноз составить невозможно. Основной ее симптом – внезапная, сильная, резкая боль. Притка всегда случалась вдруг. Само название нередко становилось глаголом: «попритчилось», «приключилось», «привиделось». В Ярославской губернии в притке винили самого больного, который ненароком оскорбил матушку землю. Ему советовали идти туда, где впервые почувствовалась боль, и девять вечерних и утренних зорь просить у земли прощения[27]. В Смоленской губернии говорили: притка происходит от того, что человек наступил на след лешего или домового[28]. В Новгородской ее звали «поглумом» и тоже приписывали воздействию нечистой силы[29]. Во Владимирской притка стала особым духом «прытком», о котором, впрочем, кроме имени, ничего не известно.

Леший. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 29, 1910 г.

Из личного архива автора

Есть еще дух, называемый «прыток», то есть когда вдруг, без всякой причины, заболеет нога, рука, спина, то говорят: «попритчилось» или «повстречалось», и деревенские знахарки тогда наговорами на соль и на воду лечат от «прытка»[30].

Вероятно, у «прытка» не было образа. Таких обезличенных персонажей среди духов болезней хватает. В других культурах подобные притке внезапные боли называли ударами, уколами, выстрелами и приписывали колдунам или демонам, которые пускали в людей невидимые стрелы. Чаще всего это, кажется, были невралгические боли, вывихи, прострелы в пояснице, иногда сердечные приступы. Впрочем, могла оказаться любая другая болезнь, чью причину крестьянин затруднился бы назвать, – от простуды до сумасшествия. Лечили притку наговоренными средствами (дегтем, маслом, салом, водкой), которые принимали внутрь или втирали в больное место. Могли разыгрывать коротенький ритуальный диалог.

Больной ложился через порог избы вниз животом, головой в избе, ногами в сенях, на спину ему клали березовый веник, и знахарка легонько ударяла топором по венику.

– Чего рубишь? – спрашивал больной.

– Притку.

– Руби ее больней.

Вопросы с ответами повторялись трижды[31]. Мы с ними еще встретимся.

Сглаз и притка – показательные примеры. Происхождение большинства недугов крестьяне объясняли не естественными, а сверхъестественными причинами. По словам изучавших народную медицину врачей, она была в первую очередь мистической (термин Н. Ф. Высоцкого[32]) или суеверной (термин Г. Попова[33]) терапией.

Болезни от естественных причин деревня тоже знала, но и они имели очень расплывчатый диагноз, им нельзя подобрать соответствие в научной медицине.

Например, дурная кровь. В деревне говорили, что из-за тяжелой работы и «поднемов» тяжестей кровь портится и надо время от времени ее сливать. Порченую кровь звали натужной, застоявшейся, лишней или прямо вредной и обвиняли в упадке сил, болях в разных частях тела, даже в кошмарах: это дурная кровь ударила в голову. Ломит кости или жилы тянет – это ходит дурная кровь; покрылась сыпью кожа – лишняя кровь просится наружу. Для научной медицины недуги, происходящие от дурной крови, оказывались чем угодно, включая рак желудка. Кровь выпускали, или, как говорили крестьяне, бросали, особые специалисты – рудометы (от слова «руда» – так называли кровь). Рудометы прикладывали к артерии («жиле») особый инструмент сечку, которую делали из обломков косы, и ударяли колотушкой. Из пореза лила кровь. Жилы раскрывали в любой части тела – на руке, спине, ноге, у виска. Пускали кровь со стакан или два за один раз, простодушно считая: чем больше сольется, тем полезнее. Если пациенту делалось дурно, рудомет поил его холодной водой, чтобы взбодрить, и продолжал работу. Нередко пациент падал в обморок.