Притворство

Один

Это письмо лежало последним в стопке утренней почты Айрин Редфилд. Длинный конверт из тонкой итальянской бумаги, подписанный неразборчивым почерком, казался инородными и неуместным среди прочих привычных писем с четко выведенными адресами. К тому же он будто скрывал некую загадку, а то и тайну. Скромный, коварный объект без обратного адреса, который мог бы выдать отправителя. Однако Айрин, разумеется, сразу догадалась, от кого послание. Пару лет назад она уже получала похожий конверт. Пусть он и был тайной, но какой-то особенной, решительно выставленной напоказ. Лиловые чернила. Иностранная бумага необычного размера.

Почтовый штемпель, отметила Айрин, поставлен вчера в Нью-Йорке. Она сдвинула брови, слегка насупившись. Хмурилась она скорее от недоумения, чем от досады, хотя ощущала долю и того, и другого. Уму непостижимо, как можно так пренебрегать опасностью, которую она уже предвидела в содержании письма; ей вовсе не хотелось вскрывать конверт и читать.

Вполне в духе Клэр Кендри, размышляла она. Та всегда ходит по самому краю пропасти. И всегда осознает это, но не сворачивает в сторону и не отступает ни на шаг. И уж точно ее на это не сподвигнут чьи-то переживания или недовольство.

На короткое мгновение перед глазами Айрин Редфилд возникла картина: маленькая бледная девочка сидит на потертом синем диване и сшивает куски ярко-красной ткани, а ее пьяный отец, мужчина высокий и крепко сложенный, грозно мечется по убогой комнатке, сыпля проклятьями, то и дело дергаясь в ее сторону, но его удары по большей части приходятся мимо, хотя от этого не менее страшно. Иногда он все же достает до нее. И только тот факт, что девочка забилась со своим шитьем в дальний угол дивана, позволяет предположить, что ее хоть в какой-то степени беспокоят эти нападки на нее саму и на ее рукоделие.

Клэр прекрасно знала, что нельзя брать ни цента из того доллара, который она получала раз в неделю за выполнение бесчисленных поручений портнихи с верхнего этажа дома, где Боб Кендри работал сторожем. Но это ее не остановило. Она хотела пойти на пикник с воскресной школой, причем непременно в новом платье. Потому она все-таки взяла деньги, чтобы купить ткань для простого красного платьица, хотя это грозило не просто неприятностями, а самой настоящей бедой.

Даже в те времена жертвенность не вписывалась в картину мира Клэр Кендри, и если она чему-то и была верна, то лишь своим сиюминутным капризам. Эгоистично, равнодушно и непоколебимо. Притом она поразительно умела выражать пылкость и страсть, доходя порой до театральной высокопарности.

Айрин была годом старше Клэр и помнила тот день, когда домой принесли Боба Кендри, убитого в нелепой пьяной потасовке. Клэр, которой вот-вот должно было исполниться пятнадцать, стояла неподвижно, сжав губы, обхватив узкие плечи тонкими руками, глядя на родное одутловатое и бледное лицо отца, и в ее темных миндалевидных глазах сквозило презрение. Так, не проронив ни слова, она долго стояла и смотрела на него. Затем внезапно расплакалась навзрыд, затряслась всем худым тельцем, стала рвать светлые волосы и топать ногами. Этот припадок закончился так же мгновенно, как и начался. Она быстро оглядела жалкую комнату, окинула надменным взглядом всех присутствующих, в том числе и двух полицейских, а в следующий миг отвернулась и исчезла за дверью.

С высоты прожитых лет это казалось скорее вспышкой накопившейся ярости, чем гореванием по отцу; впрочем, стоило признать – она правда испытывала к нему нежность, только в какой-то особой манере, как кошка.

Как кошка. Несомненно, эти слова наиболее точно описывают Клэр Кендри, если ее вообще возможно описать парой слов. Иногда она была жесткой и будто вовсе бесчувственной; иногда – ласковой и безрассудно горячей. И еще в ней жила какая-то странная тихая злоба, скрытая глубоко внутри до тех пор, пока ее не пробуждали.

А уж если пробуждали, она принималась орудовать когтями, причем вполне плодотворно. Или же, рассердившись, начинала драться так неистово и свирепо, что не считалась ни с какой опасностью, пусть даже ее превосходили силой, числом и прочими неблагоприятными обстоятельствами. Как варварски она перецарапала мальчишек в тот самый день, когда они освистали ее отца и пропели ему вслед обидную дразнилку, высмеивающую шаткую походку! И как решительно она…

Айрин усилием воли вернулась от воспоминаний к письму Клэр Кендри, которое до сих пор не распечатала. С легким опасением она медленно разрезала конверт, вынула сложенные листы, расправила их и стала читать.

Сразу стало ясно, что содержание было именно таким, как она и ожидала, когда поняла по почтовому штемпелю, что в Клэр в городе. В экстравагантных формулировках та выражала надежду увидеться снова. Что ж, сказала себе Айрин, она не хочет – да и не станет. Не будет она потакать взбалмошному желанию Клэр хоть на миг вернуться в ту жизнь, которую она давным-давно отринула, причем добровольно.

Она пробежала письмо глазами, стараясь разобрать небрежный почерк, а где-то интуитивно угадывая смысл.

«…Ведь я так одинока, так одинока… думаю только об одном – быть снова рядом с тобой, и ничего прежде я так сильно не желала, хотя многого хотела в этой жизни… Ты не представляешь, как часто в этой блеклой рутине я представляю яркие картины другой жизни, из которой когда-то мечтала вырваться… Это словно ноющая боль, мука, которой нет конца…» И еще листы под тонкими листами. Наконец: «…и в том твоя вина, дорогая Рини. По крайней мере, частично. Ведь меня, возможно, и не одолевало бы это ужасное, дикое желание, не повстречай я тебя тогда в Чикаго…»

На оливково-смуглых щеках Айрин Редфилд вспыхнули алые пятна.

«Тогда в Чикаго». Из всего текста письма эти слова ей особо бросились в глаза, вызвав ясное и горькое воспоминание, из-за которого даже теперь, два года спустя, она испытывала унижение, обиду и ярость.

Два

Айрин Редфилд вспомнила следующее.

Чикаго. Август. Небывало жаркий день, солнце безжалостно поливало все лучами, словно горячим дождем. Даже очертания домов колебались, словно возмущаясь зноем. От раскаленного асфальта поднимались дрожащие потоки воздуха и вились вдоль блестящих трамвайных рельсов. Припаркованные на обочине автомобили сверкали, подобно танцу костра, а стекла витрин отбрасывали ослепительные отблески. Острые частицы пыли летели с разгоряченного тротуара, обжигая высушенную или взмокшую кожу изможденных пешеходов. Легкий ветерок походил скорее на дыхание пламени, неторопливо раздуваемого мехами.

Именно в тот самый день Айрин отправилась по магазинам за подарками, которые обещала привезти из Чикаго своим сыновьям, Джуниору и Теодору. Как обычно, она отложила это дело на последний момент, хотя поездка была довольно долгой, а теперь, под конец, накопилась уйма задач. И только в тот до одури жаркий день она до самого вечера была свободна.

Без лишних хлопот она раздобыла механический аэроплан для Джуниора. Но ради альбома для рисования, который Тед так серьезно и настоятельно описал ей, пришлось обойти пять магазинов, и все без толку.

Она уже направлялась в шестой, когда, щурясь от солнца, увидела, как прямо перед ней внезапно споткнулся и свалился мужчина, мигом превратившись в неподвижную бесформенную массу на перегретом асфальте. Вокруг безжизненной фигуры образовался небольшой круг зевак. «Он умер или просто упал в обморок?» – спросил ее кто-то. Айрин не знала и не хотела разузнавать. Она стала протискиваться сквозь разрастающуюся толпу и от соприкосновений с потными телами сама себе казалась потной, липкой и грязной.

Какое-то время она стояла, обмахиваясь и прикладывая к взмокшему лицу краешек носового платка. Внезапно улица пошла ходуном, и она поняла, что вот-вот потеряет сознание. Сообразив, что нужно срочно оказаться в безопасном месте, она подняла руку и помахала такси, припаркованному перед ней. Из него выскочил взмокший шофер и довел ее до машины. Он помог ей забраться в салон, почти что внес на руках. Она опустилась на разгоряченное кожаное сиденье.

Где-то минуту мысли ее путались. Затем наступила некая ясность.

– Кажется, – сказала она этому самаритянину, – мне нужно выпить чаю. Где-нибудь на крыше.

– Значит, в «Дрейтон», мэм? – предложил он. – Говорят, там всегда прохладно.

– Спасибо. Похоже, «Дрейтон» – самое то, – ответила она.

Раздался легкий скрежет сцепления, шофер включил передачу и ловко влился в бурлящий транспортный поток. Айрин ожила от теплого ветерка, который дул в окно машины, и попробовала привести себя в порядок, так как ее внешний вид изрядно пострадал от жары и толпы.

Совсем скоро автомобиль с ревом рванул к тротуару и остановился. Шофер выскочил и открыл дверцу, не дожидаясь, пока к ним подойдет нарядный швейцар отеля. Она выбралась из машины и, отблагодарив водителя за чуткость и поддержку как улыбкой, так и кое-чем более весомым, прошла сквозь распахнутые двери «Дрейтона».

Когда она поднялась на лифте на крышу, ее проводили к столику у огромного окна, на котором едва колыхались занавески, намекая на дуновение бриза. Казалось, будто ее на ковре-самолете перенесли в иной мир – уютный, тихий и необыкновенно далекий от той раскаленной земли, что осталась внизу.

Ей подали чай, он оказался именно таким, как она жаждала и ожидала. По правде, напиток настолько утолял ее жажду и соответствовал ожиданиям, что после первого же глубокого, освежающего глотка она и думать о нем забыла, лишь изредка отвлеченно отпивала из высокого зеленого бокала, пока разглядывала зал или смотрела поверх крыш на слепяще гладкую синеву озера, простиравшегося до незримого горизонта.

Она поглядела вниз на пятнышки машин и людей, мельтешащие по улице, и подумала, до чего же нелепо те смотрятся, а затем, подняв бокал, с удивлением обнаружила, что он уже опустел. Она заказала еще чаю и стала перебирать в голове все события дня, а также прикидывать, что делать с альбомом для Теда. Почему он неизменно хотел именно вещи, которые трудно или вовсе невозможно достать? Весь в отца. Тот тоже всегда желает недостижимого.

Послышались голоса – рокочущий мужской и хрипловатый женский. Мимо прошел официант, а за ним в облаке душистого аромата проследовала женщина в струящемся платье из зеленого шифона с узором из нарциссов, амариллисов и гиацинтов, навевавших воспоминания о сладостной прохладе весенней поры. Позади шел мужчина с абсолютно красным лицом, он вытирал шею и лоб большим мятым платком.

– Только не это, – с досадой вздохнула Айрин, потому как после недолгих переговоров и некоторой сумятицы эти двое остановились у соседнего столика. До сих пор она сидела у окна в одиночестве, и там стояла блаженная тишина. Теперь же, несомненно, они примутся болтать.

Но нет. За столик села только женщина. Мужчина продолжал стоять, рассеянно теребя узел ярко-синего галстука. С того незначительного расстояния, что разделяло два столика, его слова слышались вполне отчетливо.

– Тогда до встречи, – сказал он, смотря женщине в глаза. Голос не скрывал радости, на лице сияла улыбка.

Его спутница разомкнула губы, чтобы ответить, но ее слова донеслись до него одного, так как беспорядочный шум с улицы их заглушил. Айрин ничего не расслышала. Она только отметила, с какой ласковой улыбкой та говорила.

Мужчина произнес:

– Пожалуй, мне пора, – снова весь просиял, попрощался и ушел.

Красивая женщина, подумалось Айрин, – такие темные, чуть ли не черные глаза, и крупный рот алым цветком на матово-белой коже. Платье тоже бесподобно, как раз по погоде, тонкое и легкое, при этом не мятое, как часто бывает с летними вещами.

Официант принимал у нее ее заказ. Айрин заметила, как та ему улыбнулась и что-то прошептала, возможно «спасибо». Нечто странное сквозило в этой улыбке. Айрин не могла сказать, что именно, но точно знала: будь это другая женщина, она сочла бы этот жест чересчур кокетливым для общения с официантом. Однако сейчас что-то заставило ее в этом усомниться. Вероятно, дело было в самоуверенности этой женщины.

Официант вернулся с заказом. Айрин следила, как та расправила салфетку, подняла белоснежной рукой серебряную ложку и разрезала ею тусклое золото дыни. Затем, осознав, что чересчур долго разглядывает посетительницу, отвела взгляд.

Ее мысли вернулись к насущным заботам. Айрин окончательно решила, какое из двух платьев лучше надеть на вечернюю игру в бридж, где воздух такой густой и жаркий, что хоть ложкой ешь. Определившись с платьем, она снова стала ломать голову, где же отыскать альбом для Теда, и пока задумчиво взирала на озеро, вдруг каким-то шестым чувством уловила, что за ней наблюдают.

Она медленно оглядела зал и встретилась взглядом с темными глазами той женщины в зеленом платье, что сидела за соседним столиком. Однако женщина, очевидно, не понимала, что пристальный интерес, который она выказывает, может привести в замешательство, а потому продолжала глазеть. Судя по ее нарочито открытой манере, она решила во что бы то ни стало запомнить каждую черту лица Айрин, ни капли ни смущаясь, что ее испытующий взгляд не остался без внимания.

Вместо нее смутилась Айрин. Она почувствовала, как раскраснелась под этим неотступным взором, и потупила взгляд. Принялась гадать, что же вызвало такой настойчивый интерес? Неужели она второпях в такси надела шляпу задом наперед? Аккуратно коснулась ее. Нет. Может, на лице осталась полоска пудры? Быстро провела платком. Какая-то беда с платьем? Оглядела и его. Все в полном порядке. Так в чем же дело?

Она снова подняла голову, одно мгновение ее карие глаза вежливо смотрели в черные, которых с нее так и не сводили. Айрин мысленно пожала плечами. Что ж, ну и пусть смотрит! Она попробовала с равнодушием отнестись к этой женщине и ее взгляду, но ничего не вышло. Тщетно старалась она не замечать ее. Айрин еще раз взглянула украдкой. Та по-прежнему рассматривала ее. Какие странные томные глаза!

Постепенно в Айрин стала нарастать тревога, до боли знакомая и ненавистная. Она тихо фыркнула, но глаза вспыхнули.

Неужели эта женщина каким-то образом поняла, догадалась, что прямо перед ней на крыше «Дрейтона» сидит негритянка?

Чушь! Это невозможно! Белые люди всегда так слепы, пусть и утверждают, что прекрасно отличают одних от других, однако обычно судят по каким-то нелепым признаками – по ногтям, ладоням, форме ушей, зубам и прочей чепухе. Ее же всегда принимали за итальянку, испанку, мексиканку или цыганку. Где бы она ни оказывалась в одиночестве, еще никто ни разу не заподозрил, что она негритянка. Нет, эта женщина, что сидит напротив и глядит неотрывно, не способна это понять.

Тем не менее Айрин почувствовала, как попеременно ее охватывают гнев, страх и неприязнь. Она не стыдилась, что родилась негритянкой, и не устыдилась бы, если бы это открылось. Однако она боялась, что ее могут откуда-то выдворить, пусть даже очень деликатно и тактично, как это наверняка и произошло бы в «Дрейтоне».

На этот раз она смело ответила на пристальный и откровенный взгляд. В нем не было и тени враждебности или возмущения. Напротив, Айрин почувствовала, что женщина вот-вот расплывется в улыбке, стоит лишь ей самой подать какой-то знак. Разумеется, это глупости. Чувство рассеялось, и она отвернулась, твердо вознамерившись не сводить глаз с озера, неба, крыш зданий, чего угодно, только бы не видеть эту навязчивую даму. Однако почти тут же снова подняла на нее глаза. Несмотря на муторную тревогу, она вдруг загорелась желанием переглядеть эту наглую наблюдательницу. Допустим, та знает о ее расе или хотя бы подозревает. Однако она ничего не докажет.

Вдруг ее объял ужас. Соседка встала и направилась к ней. Что сейчас будет?

– Простите, – вежливо произнесла женщина, – кажется, мы знакомы.

В ее хрипловатом голосе слышались нотки сомнения.

Айрин подняла на нее глаза, и все подозрения и страхи тут же улетучились. Бесспорно, та улыбалась дружелюбно, и перед ее обаянием невозможно было устоять. Она поддалась ему и доброжелательно ответила:

– Боюсь, вы ошибаетесь.

– Ну нет, конечно же, мы знакомы! – воскликнула та. – Только не говорите, что вас зовут не Айрин Вестовер. Или вас до сих пор называют Рини?

Прежде чем что-то ответить, Айрин судорожно попыталась вспомнить, где и когда могла видеть эту женщину. Однозначно в Чикаго. И до замужества. Это ясно. В старших классах? В колледже? В комитете ассоциации молодых христианок? Скорее всего, в старших классах. С какими белыми девушками она общалась так тесно, что те могли ее по-дружески звать Рини? Эта женщина не напоминала ни одну из них. Кто же она тогда?

– Да, я Айрин Вестовер. Меня уже никто не называет Рини, но приятно вновь услышать это имя. А вы?.. – она запнулась, устыдившись, что не может ее вспомнить, и надеясь, что собеседница закончит предложение за нее.

– Не узнаешь меня? Правда, Рини?

– Простите, никак не получается вас вспомнить…

В поиске хоть какой-то подсказки Айрин внимательно вглядывалась в прелестное создание, которое оказалось совсем рядом. Кто же это такая? Где и когда они встречались? Сквозь смятение она вдруг ощутила, что старой знакомой почему-то льстит, что ее не могут вспомнить, а вовсе не огорчает.

Айрин почувствовала, что еще чуть-чуть, и она ее узнает. Было в ней что-такое, нечто неуловимое, слишком размытое, чтобы подобрать слова, слишком далекое, чтобы ухватить, но ей, Айрин Редфилд, хорошо знакомое. И еще этот голос. Она, безусловно, где-то уже слышала эту хрипотцу. Возможно, когда-то раньше, прежде чем под влиянием лет, людей или чего-то иного этот голос так преобразился, что в нем зазвучали отголоски Англии.

– Наверное, – начала Айрин, – вы…

Женщина рассмеялась, и смех ее был очарователен – краткая череда нот, как трель, а еще будто тонкий звон колокольчика из драгоценного металла, эдакое дзиньканье.

У Айрин перехватило дыхание.

– Клэр! – вскрикнула она, – Не может быть, Клэр Кендри?

От удивления она начала подниматься из-за стола.

– Нет-нет, не вставай, – настояла Клэр Кендри и села рядом. – Давай поболтаем. Закажем еще что-то. Чаю? Подумать только – встретиться здесь! Неимоверная удача!

– Вот так неожиданность! – ответила Айрин и, заметив, как переменилась улыбка Клэр, поняла, что частично выдала свои истинные мысли. Однако вслух произнесла только: – Я бы ни за что тебя не узнала, если б ты не рассмеялась. Ты стала совсем другой. Хотя в чем-то та же, что и прежде.

– Возможно, – ответила Клэр. – О, секундочку.

Она обратилась к официанту, который остановился рядом с ней.

– Хм, так-так. Два чая. И принесите сигарет. Да, эти подойдут. Спасибо.

И снова загадочная улыбка. Только теперь Айрин уже не сомневалась, что она и впрямь излишне кокетничает.

Пока Клэр озвучивала заказ, Айрин в уме все подсчитала. Получается, прошло двенадцать лет с тех пор, как она или кто-то из ее круга последний раз видели Клэр Кендри.

После смерти отца та переехала в Вест-Сайд[1] к каким-то родственницам – то ли двоюродным, то ли троюродным тетям или сестрам – об их существовании никто и не подозревал, пока они не заявились на похороны и не увезли Клэр к себе.

В течение года или около того она иногда наведывалась к старым друзьям и знакомым в Саут-Сайд[2], и, судя по краткости визитов, она на них едва выкраивала время, поскольку в новом доме дел по хозяйству более чем хватало. С каждым приездом она становилась все выше, все неопрятнее, все более ранимой и воинственной. «Я беспокоюсь о Клэр, она выглядит такой несчастной», – говорила мама Айрин. Эти приезды становились все реже и короче, а потом прекратились вовсе.

Отец Айрин чтил память Боба Кендри и потому отправился в Вест-Сайд, выждав с последнего приезда Клэр целых два месяца, а вернулся оттуда со скудными сведениями, что повидал ее родственниц и что сама Клэр пропала. Айрин так и не узнала, что еще он поведал матери в уединении родительской спальни.

Но она смутно подозревала, в чем дело. Говорили всякое. К «всякому» относились слухи, что обычно захватывают и будоражат девушек восемнадцати-девятнадцати лет.

Поговаривали, что Клэр заметили на ужине в модном отеле в компании женщины и двух мужчин, причем все они были белыми. Да еще и такой нарядной! Также рассказывали, что видели, как она катила по Линкольн-парку с мужчиной – несомненно, белым и, очевидно, богатым. Лимузин «Паккард», шофер в ливрее, и все в этом духе. Ходили и другие сплетни, Айрин уже не могла вспомнить подробностей, но все они указывали на роскошь.

Теперь она живо вспомнила: когда девушки обмусоливали эти интригующие россказни о Клэр, они всегда обменивались многозначительными взглядами, а потом, взволнованно хихикая, отводили горящие глаза в сторону и с еле скрываемым разочарованием или недоверием произносили что-то вроде: «Ох, ну, может, она устроилась на работу или еще куда-то», или «И вообще, может, это была вовсе не Клэр», или «Нельзя слепо верить всяким слухам».

Среди них всегда находилась самая прагматичная, которая с нескрываемой язвительностью заявляла: «Конечно же Клэр! Так сказала Рут, а Фрэнк подтвердил, а они-то узнают ее при встрече, как кто угодно из наших». Затем вступала еще одна: «Да, готова поспорить, это была Клэр». Тогда уже все дружно соглашались, что это именно Клэр и что подобные обстоятельства означают только одно. Она работает, но совсем иначе! Никто не водит слуг в Шелби[3]. И уж точно не в таких платьях. Далее следовали притворные сожаления, и кто-то произносил: «Ах, бедная девочка. Похоже, это правда, но чего вы ждали? Вспомните папашу. Говорят, ее мать хотела сбежать от него, да померла раньше. Кроме того, Клэр всегда хотела большего».