Нежная Лилия

Ночь после нападения не закончилась — она просто сменила форму.

Сначала была сирена. Потом — вспышки выстрелов за панорамными окнами, красный свет аварийных ламп, грохот взрыва и стекло, рассыпавшееся по полу. Затем — стальная дверь убежища, за которой я сидела, прижав колени к груди и стараясь не кричать от каждого звука. А теперь был автомобиль, мчавшийся по мокрой трассе, и тёмное пространство за окнами, в котором деревья, дорожные знаки и редкие фонари сливались в одну бесконечную полосу.

Я не могла понять, сколько времени прошло с тех пор, как мы покинули Суррей. Часы на панели показывали почти три ночи, но тело давно перестало различать часы. Для него существовали только усталость, напряжение и ожидание следующего удара.

Я сидела на заднем сиденье, подтянув колени к груди. На мне всё ещё была одежда, в которой я оказалась во время нападения: мягкий домашний свитер, тёмные брюки и чужая куртка, на рукаве которой засохла кровь. Я не знала, чья именно. Возможно, одного из охранников. Возможно, человека, который пытался ворваться в мою комнату. От этой мысли меня снова передёрнуло.

В салоне было тепло, но я никак не могла перестать дрожать. Озноб проходил волнами: сначала мелкая дрожь в пальцах, затем напряжение в плечах, судорожный вдох, который не получалось довести до конца. Я старалась дышать медленно, как советовала когда-то мама, когда мне снились кошмары. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох.

Но мама больше никогда не сможет сказать мне, что всё будет хорошо.

Эта мысль возникла внезапно и так ясно, что я вцепилась пальцами в край сиденья. Перед глазами всплыло её лицо — усталое, доброе, немного испуганное. Мамины руки, пахнущие ванилью и мукой. Её голос: «Солнышко, не забывай поесть». Я закрыла глаза, пытаясь вытолкнуть воспоминание, однако оно осталось внутри, будто заноза.

Рядом со мной сидел Эйдан. Он откинулся на спинку сиденья, но расслабленным не выглядел. Его тело оставалось собранным, словно даже в машине он продолжал ждать нападения. Левая рука была прижата к груди. Рубашка на плече потемнела от крови, а импровизированная повязка давно промокла.

Я смотрела на него украдкой. На его лице не было привычной насмешливой улыбки. Не было мягкости, которую он показывал мне в доме или у моря. Передо мной снова сидел человек, способный за несколько секунд принять решение о чьей-то жизни.

Но теперь я знала: под этой маской он был ранен. И не только физически.

— Тебе больно? — спросила я наконец.

Эйдан повернул голову. В темноте его глаза казались почти чёрными.

— Терпимо. — коротко ответил он мне.

— Это не ответ. — стояла я на своём.

— Тогда да, — сдался Эйдан, понимая, что я от него не отстану. — Больно.

Он сказал это спокойно, без жалобы, словно сообщил о погоде. Именно это спокойствие напугало меня сильнее всего.

— Нужно остановиться и нормально обработать рану.

— Остановимся, когда будем в безопасном месте.

— Ты уже говорил это в Суррее.

Он на секунду замолчал. В его лице промелькнула усталость, а затем взгляд смягчился.

— Я знаю.

С переднего сиденья раздался голос Марка:

— Нам действительно необходимо остановиться.

Марк вёл машину уже несколько часов. Его руки лежали на руле уверенно, однако по напряжённой линии плеч было видно, что усталость добиралась и до него. На приборной панели отражался свет навигации, а рядом лежал планшет с картой дорог и отметками камер наблюдения.

— Мы не можем ехать три дня подряд, — продолжил он. — Это не только физически невозможно. На больших трассах слишком много камер. После нападения Соколов наверняка проверит все направления от Суррея. Винсент тоже может поднять людей.

С пассажирского сиденья отозвался Маттео:

— В двух часах отсюда есть мой пентхаус. Не тот, где я обычно живу, а запасной. Он оформлен через старую сицилийскую компанию. Винсент не знает о нём.

— Насколько он безопасен? — спросил Эйдан.

— Достаточно. Там нет систем Синдиката, нет привычной охраны, нет персонала, который может сдать адрес. Есть три комнаты, кухня, аптечка и запас еды. Для одной ночи хватит.

Марк бросил на него взгляд через зеркало.

— Если квартира действительно чистая, меняем маршрут.

Маттео показал ему дорогу на карте. Машина свернула с основной трассы, затем ещё несколько раз изменила направление. Мы ехали по узким дорогам, между тёмными полями и редкими деревнями. Дождь усилился, и в какой-то момент видимость стала почти нулевой.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. В отражении видела собственное лицо: бледное, с покрасневшими глазами и спутанными волосами. Я выглядела не как девятнадцатилетняя студентка, а как человек, который за одну ночь постарел на несколько лет.

— Диана, — тихо сказал Эйдан.

Я повернула голову:

— Что?

— Ты можешь поспать. — нежно добавил он.

Я коротко рассмеялась. Смех вышел сухим и чужим:

— После того, что произошло? Я боюсь закрыть глаза.

Эйдан сжал губы.

— Я понимаю.

— Нет, — ответила я после короткой паузы. — Ты понимаешь, как защищаться. Как убивать. Как планировать. Но ты не понимаешь, каково это — не знать, живы ли твои близкие, пока ты сидишь в машине рядом с человеком, который говорит, что всё под контролем.

Марк ничего не сказал. Маттео тоже замолчал.

Эйдан смотрел на меня несколько секунд, затем опустил взгляд на свою раненую руку:

— Ты права.

Эти два слова выбили из меня злость сильнее, чем любой спор. Я ожидала оправданий, приказов, холодного «тебе лучше не знать». Но он просто признал, что не может почувствовать мою боль полностью.

***

Через некоторое время мы въехали в закрытый жилой комплекс. Он выглядел неприметно: серое здание с узкими окнами, металлическими дверями и несколькими камерами над въездом. Никаких гербов, мраморных колонн или охраны в костюмах.

Маттео ввёл код на панели у подземного гаража. Ворота открылись. Пентхаус находился на верхнем этаже. Лифт поднял нас почти бесшумно. Когда двери открылись, Маттео первым вышел в коридор и проверил помещение. Только после этого позволил нам войти.

Квартира оказалась совсем не похожей на дом Эйдана. Здесь не было ощущения крепости. Не было тяжёлых дубовых дверей, десятков камер и комнат, похожих на музейные залы. Пентхаус был небольшим, но живым. В гостиной стоял глубокий коньячный диван, на подлокотнике которого лежала смятая толстовка. На стене висели постеры старых рок-групп. Возле окна стояли две электрические гитары, а рядом — коробки с виниловыми пластинками.

На кухне остались кружки, пачка кофе и несколько открытых упаковок хлопьев. В воздухе пахло пылью, деревом и чем-то сладким — кажется, вишнёвым ароматизатором.

— Я здесь почти не бываю, — сказал Маттео, заметив мой взгляд. — Сюда удобно сбегать от семьи, когда хочется пожить человеком.

— У тебя тоже бывает такое желание? — спросила я.

— Постоянно. — он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

После пережитого нападения Маттео всё ещё держался легко, однако теперь я замечала, как часто он смотрит на окна и двери. Марк сразу занял позицию у окна. Он поднял жалюзи на несколько сантиметров и проверил улицу через небольшой прибор. Эйдан тем временем сел на диван. На его лице выступил холодный пот.

— Эйдан, — сказала я, подходя ближе. — Нужно заняться рукой.

— Диана, ты устала.

— А ты истекаешь кровью.

Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

— Упрямая.

— Зато живая.

Маттео принёс аптечку. Эйдан снял рубашку, и я снова увидела его шрамы. В мягком свете светильников они казались ещё более заметными. Старые рубцы пересекали плечи, грудь и спину. Некоторые были тонкими, почти белыми, другие — грубыми, неровными.

Я старалась не смотреть слишком долго, но не могла отвести взгляд.

— Это касательная рана, — сказал Марк, осматривая плечо. — Пуля прошла по мягким тканям. Кость не задета.

— Значит, повезло, — ответил Эйдан.

— Повезло Диане. Ей не пришлось тащить тебя из леса.

— Я бы не позволил ей.

Я села перед Эйданом на низкий стул. Руки всё ещё дрожали, однако движения становились увереннее. Я осторожно сняла старую повязку. Под ней рана выглядела хуже, чем я ожидала: кожа была рассечена, края воспалились, по плечу тянулись тонкие дорожки крови.

— Не двигайся. — строго сказала я Эйдану.

— Я не двигаюсь.

Эйдан вопросительно посмотрел на меня.

— Ты напрягся.

— Это не движение.

— Для человека, которого обрабатывают, ещё какое.

Маттео тихо хмыкнул у барной стойки.

Я промыла рану антисептиком. Эйдан резко втянул воздух, но не издал ни звука. Его пальцы сжались в кулак.

— Можешь ругаться, — сказала я.

— Не хочу пугать тебя.

— После сегодняшнего ты думаешь, меня напугает ругательство?

Он посмотрел на меня. В его глазах появилось что-то похожее на благодарность.

Я наложила мазь, стерильную салфетку и новую повязку. Когда закончила, мои пальцы были испачканы кровью.

Эйдан перехватил мою руку и поцеловал костяшки:

— Спасибо.

К тому времени часы показывали почти четыре утра. Все были вымотаны. Маттео объяснил, что в квартире только три спальни. В каждой стояла одна кровать.

— Я беру маленькую комнату, — заявил он. — Марк — комнату у входа. Остальным остаётся большая.

— Я могу спать в гостиной, — сразу сказал Эйдан.

— На этом диване? — спросила я. — Ты ранен.

— Именно поэтому я не хочу стеснять тебя.

— А я не хочу, чтобы ты спал на диване с плечом, которому нужен покой.

Он посмотрел на меня внимательнее:

— Ты уверена?

Я не была уверена. Но ещё меньше я была уверена в том, что смогу спокойно уснуть, зная, что он лежит на неудобном диване и делает вид, будто всё в порядке.

— Да.

В спальне было тепло. У стены стоял шкаф, возле окна — кресло с пледом, на прикроватной тумбочке — лампа с матовым абажуром. Постель была застелена тёмно-серым бельём. Комната казалась слишком маленькой для двух людей, которым приходилось скрывать друг от друга слишком многое.

Я долго стояла возле кровати, не зная, что делать. Затем достала из шкафа запасное одеяло, свернула его валиком и положила посередине.

— Это что? — спросил Эйдан.

— Граница.

Он не улыбнулся, не стал шутить. Только осторожно лёг на свою половину, стараясь не задеть рану.

Я легла на другой стороне и сжалась в привычный комок. Так я спала ещё с детства. Когда было страшно, я старалась занимать как можно меньше места. Тогда казалось: если стать маленькой, опасность не заметит.

Эйдан лежал неподвижно, в полумраке комнаты черты его лица казались особенно резкими.

— Диана? — произнёс он хрипло, будто голос ещё не проснулся после долгого сна.

— Да? — отозвалась я, не поворачиваясь.

— Ты всегда так спишь? — он чуть приподнялся на локте, всматриваясь в мой силуэт.

— Как? — в моём голосе скользнула лёгкая настороженность.

— Сжавшись… будто пытаешься стать меньше, спрятаться.

Я на мгновение замерла, будто взвешивая, стоит ли отвечать, а потом тихо пробормотала, по-прежнему отвернувшись к стене:

— Привычка.

Эйдан помолчал, прислушиваясь к ровному, но чуть торопливому ритму дыхания. Потом осторожно протянул руку и чуть коснулся моего плеча — совсем легонько, словно боялся спугнуть.

— От такой привычки спина болеть будет, — сказал он уже мягче, почти шёпотом. — Может, хоть немного развернёшься? Тут места хватит.

Я чуть повела плечом, будто хотела стряхнуть его прикосновение, но не отстранилась.

— Не привыкла, — призналась я едва слышно. — Когда лежишь вот так, кажется, что никто не сможет подкрасться сзади.

Эйдан тихо вздохнул и опустился обратно на подушку, глядя в темноту.

— Тут никого нет, кроме меня, — тихо сказал он. — И я не собираюсь подкрадываться.

Ещё несколько секунд в комнате висела тишина, нарушаемая только тихим шумом ветра за окном. Потом я чуть шевельнулась — не разворачиваясь полностью, но чуть ослабив тугую позу, будто позволила себе чуть больше пространства.

— Ладно, — прошептала я, почти себе под нос.

Он ничего не сказал. Лишь через несколько секунд тихо произнёс:

— Здесь тебе не нужно исчезать.

Я закрыла глаза. От этих слов защипало в носу.

— Спокойной ночи, Эйдан.

— Спокойной ночи, Лилия.

За окном дождь постепенно стихал. В комнате слышалось только дыхание раненого мужчины и моё собственное, неровное, но постепенно успокаивающееся.

Я не знала, что ждёт нас утром. Не знала, сколько ещё домов мы потеряем и сколько людей придётся оставить позади. Но впервые за много часов позволила себе закрыть глаза.

ГЛАВА 37

Утро наступило для меня слишком тихо. В доме была тишина, в которой каждый звук казался инородным и опасным. Спальня в лофт-пентхаусе Маттео встретила меня бледным, сероватым светом рассвета, пробивавшимся сквозь плотные жалюзи. Воздух в помещении был прохладным, сухим и пах чужим пространством — смесью выветрившегося табака, старой кожи, пыли и чистящих средств.

Я открыла глаза, но некоторое время лежала абсолютно неподвижно, боясь пошевелиться. Моё сознание отчаянно цеплялось за остатки сна, симулируя неведение, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Но реальность навалилась на меня тяжёлой плитой уже через секунду. В памяти вспыхнули яркие моменты вчерашнего дня: взрывы в Суррее, крики, запах крови, сожжённый дом и бесконечная ночная дорога.

Я осторожно повернула голову на подушке.

Эйдан спал на своей половине кровати. Наша импровизированная «граница» из скрученного шерстяного одеяла за ночь сместилась, и теперь один её край лежал на моём плече. Он лежал на спине, его дыхание было глубоким, но тяжёлым. Во сне жёсткие черты его лица разгладились, исчезла та привычная ледяная настороженность, которая делала его похожим на хищника перед броском. Тёмные ресницы бросали тени на скулы, а каштановые волосы растрепались по подушке. На левом плече белела чистая марлевая повязка, сквозь которую кое-где проступал едва заметный розовый контур.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась странная, пугающая смесь нежности и тоски. Этот человек был чудовищем для всего остального мира. Он убивал, он держал в страхе целые районы, он был наследником мафиозной империи, которая разрушила жизнь моей семьи. Но со мной он был другим.

Осторожно, стараясь не издать ни единого звука, я выскользнула из-под одеяла. Мои босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. В комнате было зябко, поэтому я плотнее запахнула на себе чужой кардиган Маттео, который пал жертвой моей вчерашней усталости.

На цыпочках я вышла из спальни. В коридоре пентхауса царил полумрак. Из приоткрытой двери комнаты Марка доносилось ровное, почти механическое дыхание — этот человек умел спать так же сосредоточенно, как и воевал, всегда готовый вскочить по первому сигналу тревоги. В крыле Маттео было тихо.

Я направилась на кухню.

Желудок сжался от спазма тошноты, но внутри появилось то самое пустое, звенящее чувство голода, которое бывает после сильного стресса. Нам всем нужно было поесть. Эйдану требовались силы на восстановление после ранения, а Маттео и Марку — энергия для предстоящей дороги в Суссекс.

Просторная кухня в стиле лофт встретила меня холодом металлической столешницы. Я подошла к огромному двустворчатому холодильнику и открыла его. Внутри, как и следовало ожидать от холостяцкого убежища человека, который появляется здесь раз в год, царил почти абсолютный вакуум. Никаких изысков, никаких свежих овощей или зелени. На полках одиноко стояли упаковка молока, пару яиц, которые Маттео купил, наверное, совсем недавно, кусок твёрдого сыра, початая бутылка минеральной воды и несколько банок энергетиков. В морозильной камере обнаружились пакет с замороженной овощной смесью и несколько упаковок полуфабрикатов — бекон и готовое слоёное тесто.

— Ну что ж... — тихо пробормотала я себе под нос, сглатывая слюну. — Придётся сотворить чудо из ничего.

Я достала из шкафчиков сковороду, включила плиту и принялась за дело. Мои движения были механическими, отточенными годами самостоятельной жизни в Лондоне. Я аккуратно нарезала бекон тонкими полосками, бросила его на сухую раскалённую поверхность. Посуда мгновенно зашипела, и по кухне поплыл густой, насыщенный, аппетитный аромат жареного мяса.

Я добавила овощи, разбила в миску яйца, взбила их вилкой и залила шипящую массу, щедро посыпая сверху остатками сыра.

И вот в этот самый момент, когда я стояла у плиты, придерживая сковороду за ручку и наблюдая за тем, как поднимается пышный омлет, меня накрыло.

Это было не просто воспоминание. Это был удар молнии, расколовший моё сознание на куски.

Запах жареного бекона, смешанный с запахом раскалённого металла и утреннего кофе, в одну секунду перенёс меня на девять лет назад. В ту самую крошечную кухню нашей квартиры под Санкт-Петербургом.

Зимнее утро за окном было седым и морозным. На стеклах красовались причудливые ледяные узоры, которые рисовал сам Мороз. В комнате пахло свежемолотым зерном и мамиными любимыми духами. Мама — живая, молодая, с сияющими голубыми глазами и русыми волосами, собранными в небрежный хвост — стояла у плиты в своём любимом жёлтом фартуке с ромашками. Она готовила завтрак перед моим днём рождения. Перед тем самым днём, когда весь наш мир полетел в тартарары.

« — Диана, солнышко моё, подойди сюда, — её мягкий, бархатный голос зазвучал прямо в моём ушах так отчётливо, что я невольно вздрогнула, ожидая почувствовать её прикосновение.

— Запомни, моя хорошая: еда, приготовленная с любовью, способна исцелить любую душевную рану. Даже когда вокруг бушует шторм, дом — это то место, где тебя любят просто за то, что ты есть...»

Воздух внезапно исчез из лёгких. Горло мгновенно обожгло резким, спазматическим комком. Колени подкосились. Я успела упереться обеими ладонями в край холодной металлической столешницы, потому что земля буквально уходила из-под ног.

Мама... Папа...

Где они сейчас? В какой безымянной могиле зарыты их тела? Знал ли кто-то, кроме нас, как они любили друг друга? Как папа чинил старые часы на кухне, а мама смеялась над его шутками?

Их убили. Безжалостно, хладнокровно, в грязной лондонской подворотне, из-за старых долгов, о которых я даже не подозревала.

Слезы хлынули из глаз с такой силой, что мир перед глазами превратился в размытое, кроваво-красное пятно. Я пыталась вдохнуть, но грудную клетку будто сковало стальными тисками. Каждая попытка сделать вдох отдавалась острой, раздирающей болью в рёбрах.

— Нет... нет, нет, нет... — зашептала я в истерике, опускаясь на колени прямо на холодный пол кухни.

Я обхватила голову руками, уткнувшись лицом в колени, и завыла. Это был даже не плач — это был животный, надрывный вой человека, у которого вырвали сердце и оставили гнить в одиночестве. Все эти дни я держалась. Я играла роль сильной, я терпела побег, перестрелку, кровь Эйдана, но сейчас плотина рухнула окончательно. Я осталась совсем одна.

Я судорожно вздохнула, прижав ладонь к губам, и изо всех сил зажмурилась, заставляя себя подавить эти слезы.

— Нет, Диана... не сейчас, — прошептала я сама себе, сжимая кулаки. — Держись. Ты должна быть сильной. Мальчикам нужна еда. Им нужна твоя поддержка.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я заставила себя сосредоточиться на физических ощущениях: тепле от плиты, запахе бекона, текстуре деревянной лопатки в руке. Это помогло заземлиться. Я смахнула слезы рукавом кардигана и продолжила готовку.

К моменту, когда на столе стояло огромное блюдо с ароматным омлетом, тосты с сыром и свежезаваренный чай, дверь кухни тихо скрипнула.

— Диана?

Голос прозвучал из ниоткуда, но в то же время так близко, что заставил меня вздрогнуть всем телом.

Я повернулась, лицо всё ещё было слегка мокрым от слёз.

Возле кухонного острова стоял Эйдан. На нём не было рубашки — только тёмные спортивные штаны. Его левое плечо было аккуратно замотано свежими бинтами, которые слегка натянулись, когда он резко сорвался с кровати. Его босые ноги ступали по холодному полу бесшумно, как у дикого зверя.

В его карих глазах не было сонной мути. Там плескался такой чистый, дикий ужас вперемешку с яростью на весь мир, какого я никогда у него не видела. Он думал, что в дом снова ворвались. Он думал, что нас нашли.

Но когда он опустил на меня взгляд и увидел, стоящую на полу в луже собственных слёз, пытающуюся надеть маску спокойствия, все его боевые инстинкты мгновенно испарились, сменившись бездонной, всепоглощающей болью.

— Диана... — выдохнул он.

Он подошёл вплотную ко мне, совершенно забыв про свою зажившую рану. Его сильные, горячие руки подхватили меня, притягивая к себе.

— Всё хорошо, Эйдан, правда — забормотала я. — Не нужно так беспокоиться обо мне, ты ведь ранен.

Эйдан не отпускал меня. Он нежно гладил меня по спине, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи.

— Диана, — шептал он хриплым голосом. — Не нужно всё держать в себе. Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Я рядом.

— Я… — всхлипнула, вцепляясь пальцами в его кожу на спине. — Мне и вправду лучше просто отвлечься. Если я буду постоянно плакать, толку от этого не будет. Да, мне до боли в груди обидно от гибели моих родителей. В глубине души я злюсь. Но это всё только тянет меня назад. А я не хочу этого…

От этих слов его тело качнулось, словно от удара под дых. Он зажмурился, подавляя свои собственные эмоции.

— Тогда… не отталкивай меня. Я прошу тебя, — его голос звучал как молитва, как страшное, неотвратимое признание. — Ты — единственное чистое, что осталось в моей гребаной жизни, Диана. Прости меня, прости за то, что мой мир коснулся тебя.

Он обнял меня так крепко, что мне стало трудно дышать, но этот удушающий захват был единственным спасательным кругом посреди океана горя. Я зарылась лицом в его плечо, впитывая его запах — запах табака, кожи и прохлады, смешанный с горьким привкусом моих слёз.