Под знаком OST. Книга 4

© Елена Немых, 2025

ISBN 978-5-0065-5929-5 (т. 4)

ISBN 978-5-0064-6121-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Под знаком OST

Часть 4 (1953—1957)

Автор: Елена Немых

Посвящается жертвам диктатур

События, описанные в книге, являются художественным вымыслом, имеют совпадения с реальными событиями, однако не являются воспоминаниями конкретных людей.

Предисловие

Идея фильма «Я вернусь» по мотивам книги «Под знаком ОST» у меня появилась в 2004-м. Вторая мировая война, начавшаяся в 1939-м и ставшая проклятием для Европы, вдохновила именно меня придумать кино на оригинальную и никем не снятую идею: о судьбе D. P. (displaced persons), в том числе об остарбайтерах. В 2007 году я сняла документальный фильм «Рабы двух диктатур» (автор и режиссер: Елена Немых, продюсер: Юрии Бабуров, Елена Немых), премьера которого состоялась в 2018 году на фестивале «Документальная среда», в 2009-м на телеэкран вышел 12-серийный фильм «Я вернусь» с участием актеров театра и кино, таких как: Елизавета Боярская, Юлия Пересильд, Елена Подкаминская, Елена Николаева, Роман Полянский, Дмитрий Миронов и др. Я благодарна судьбе за все те встречи, которые произошли у меня во время написания книги «Под знаком OST», а также подготовки, съемки, постпродакшена, телевизионных и интернет-премьер художественного фильма «Я вернусь» (автор идеи: Елена Немых, автор сценария: Наталья Назарова, режиссер-постановщик: Елена Немых, продюсеры: Игорь Толстунов, Анна Кагарлицкая) о судьбе остарбайтеров. Наталья Назарова – сценарист и режиссер сделала бесконечно много для этого проекта, но ушла от нас безвременно (1969—2025).

Я посвящаю эту книгу ей.

Елена Немых, режиссер-постановщик художественного фильма «Я вернусь»

Елена Немых- автор книги, сценарист и режиссер

Наталья Назарова —сценарист и режиссер

Глава 1. Харовская деревня / Рыблаг. 1953

Зима накрыла Харовскую область обильным снегом. Две тонкие фигурки в телогрейках, пуховых платках и больших, не по размеру валенках, ежились у маленького холмика с крестом. Вернее двух холмиков. Муся и Гуля стояли рядом с могилой сестры Зои и дочери Муси: Дины. Гуля и Муся грустили, им вспомнилось: сестры Растопчины собирались в Москву домой уже в начале зимы. Зоя Растопчина, главврач местной амбулатории в деревне под Харовском, числилась на хорошем счету, мечтала вернуться домой в Москву, однако холера догнала ее. Мечта вернуться в Москву- осталась мечтой. Скромные похороны, толпа бывших пациентов больницы, медсестры- Зою проводили тихо. Семья Анисимовых: глава Харовского НКВД, его жена Светлана и их дочь, когда-то счастливо спасенная старшей сестрой Растопчиной от крупа, также приехали на кладбище. Ссыльных они не любили, но помнили о спасении своей дочери долго. Анисимов мрачно смотрел на таблички с датами жизни и смерти, потом сел в черный «воронок», крикнул жене.

– Светлана! Поехали в Харовск! Не уехали они ни в какую Москву, вот холера догнала. Садись давай. Завтра ты у меня больницу Растопчиной возглавишь. Кстати, хотел тебе сказать следующее: не болтай лишнего. Вчера депеша из Москвы пришла по поводу болезни Сталина и амнистии для всех ссыльных. Уедут они скоро! Марию и Галину, я имею в виду…

– Эх… Не любила я ссыльную… Зою Растопчину. (крестится) Царствие ей небесное!

Она махнула на свою дочь рукой, они сели в машину к Анисимову и уехали. Зоя и Дина умерли от холеры зимой, их догнала и уничтожила болезнь, не смотря на то, что старшая Растопчина работала в местной деревенской больнице, а может именно из-за этого болезнь не пощадила ее. За ней ушла и одиннадцатилетняя Дина. Скромные крестики и таблички с надписью от руки химическим карандашом: «Зоя Растопчина, 1915—1953; Дина Растопчина, 1942—1953», припорошенные снегом, стояли на их могилах.

Лица девчонок: Гули и Муси заветрелись, в углах глаз появились мелкие морщинки, они не то, что повзрослели и возмужали, а скорее стали старше, мудрее, но в углах глаз блестели слезинки. Похожие, чуть раскосые, кошачьи глаза, девчонки походили друг на другу не только лицом, но и фигурами. Муся осталась за старшую, Гуля, младшая, старалась слушать во всем свою сестру. Она трудилась вместе с Зоей в местной амбулатории. Как удалось ей выжить, знало только провидение, но она остались живыми после свирепствующей

в этих краях холеры. Муся выжила в местном ДК, где трудилась учительницей музыки. Она рукой смахнула снег с крестов, затем положила домик из спичек на могилу Зои, отошла в сторону, перекрестилась. Гуля посмотрела на домик и сказала:

– Хочешь здесь оставить? Это папин?

– Всю войну со мной, а сейчас – да… Хочу оставить здесь. (через паузу) Ладно, пойдем папину могилу навестим…

Через пять минут они подошли к могиле отца: Растопчина Василия Андреевича. Его могила с номером 8087 на дальнем кладбище для зэков они навещали не часто. На дощечке сидела черная ворона, увидев Мусю и Гулю, она взмахнула крыльями и полетела. Гуля смахнула снег с дощечки, замолчала. Им с сразу хотелось перенести то, что осталось от отца, в могилу к сестре Зое, но после похорон они засуетились и затея канула в лету. Северный ветер трепал концы платков, серый пух трепетал под порывами на головах девчонок.

Через час они ехали в город Харовск на подводе с санями. Рассвет пятого марта 1953 года оказался солнечным, ярким лучом солнце осветило местную церковь в строительных лесах. Колокольня вся в снегу размещалась на острове. Печальный колокол звенел над опустевшим храмом, и через некоторое время на замороженной реке рядом с ним появились черные сани, запряженные черным рысаком. Уже к 13 часам они успела в Харовский НКВД. На площади рядом с областным наркоматом внутренних дел в городе Харовске проходил стихийный митинг по поводу смерти Сталина, организованный парторгом.

– Предлагаю почтить память Иосифа Виссарионовича минутой молчания.

Парторг махнул рукой монтеру, тот подсоединил радиотарелку к розетке, и из радио сначала зазвучал похоронная музыка, а потом голос Левитана сказал торжетвенно: «Сегодня, 5 марта 1953 великий вождь, Иосиф Виссарионыч Сталин скончался».

Трибуну рядом с Харовским НКВД украсили еловыми ветками, люди рядом напряженно вслушивались в голос диктора. Радио с минуту молчало, а потом неожиданно прорезавшийся голос Левитана объявил минуту молчания и включился метроном. Муся Растопчина остановилась на минуту, Гуля застыла рядом. Монтер влез на столб, подкрутил ручку радио, прибавляя звук. Однако слышно было лишь шуршание радиоприемника. Марфа, местная продавщица, охнула, запричитала в звенящей тишине.

– Боже мой! Что же будет дальше? Ничего себе! (видит Мусю) Мария Васильевна, а газеты почтальон привозил сегодня вам?

– Я не знаю.

Муся хотела ответить, но на крыльцо НКВД выбежал Анисимов, подбежал к синему ящику, на котором было выдавлены буквы «Почта» и мелкими белыми буквами «СССР», полез в него, достал несколько газет: «Правду», «Известие» – и быстро развернул. На первой полосе каждой их них виднелась фотография Сталина в черной рамочке, даты его жизни и смерти: 1878—1953.

Муся и Гуля Растопчины подошли поближе к двери, зашли внутрь НКВД. Гуля прикрыла дверь. В пустынном коридоре в самом конце открылась дверь, выглянул Анисимов и махнул рукой девушкам. Муся и Гуля заглянули в кабинет главы Харовского наркомата внутренних дел. Анисимов сказал:

– Мария Васильевна? Галина Васильевна? Какими судьбами в наши края? И что хотели? Вспоминаю вашу сестру Зою, царствие ей небесное.

Муся помолчала:

– Да. (сухо) Не дождалась она вот отъезда.

– Вы откуда узнали о смерти вождя?

– По радио!

– Приехала просить о досрочном освобождении? Я уже в курсе всего. Светлана, моя жена, мне рассказала, что вы от нас уезжаете.

– Да… Вот мы подавали прошение не один раз. И Зоя подавала. Но…

– Помню. Отказал я ей. Сестра Гуля тут плакала зимой. Просила. Правда ведь? Вы с Зоей приезжали!

Гуля кивнула головой и чуть не расплакалась. Анисимов свирепо посмотрел на нее, холодно обратился к старшей.

– Скажите, Муся, вот моя жена Светлана долго благодарила вашу сестру за спасение своей дочери, но, к сожалению, она сама не спаслась от холеры. Да и других не спасла. Даже вашу дочь Дину. Она ведь Ваша приемная дочь?

– Я ее нашла в Белоруссии, в 1945-м, когда возвращалась на родину с бывшей остовкой, Шурой Петровой.

– Врете вы все. Вот ваша анкета. Помечено: отец Дины Растопчиной – Стефан Мишо, француз. Мария Васильевна Растопчина. (тыкает ей в грудь) Вы! Вы были на оккупированной территории.

– Вы можете мне не верить. Помогите мне уехать домой, в Москву. Вот прошение от нас с сестрой!

Муся положила письмо от ДК Харовского района, в письме было ее имя: Мария Растопчина, а рядом имя сестры: Галина Растопчина.

Анисимов заглянул в бумагу.

– Светлане моей кланяйтесь, она в Зоиной амбулатории ведет приемы теперь с понедельника по четверг. Именно она отправила запрос в Москву по поводу вас. Отправила еще в январе. Ответ пришел из московской больницы «Медсанчасть», в которой работали Зоя и ваша младшая сестра Гуля. Ей разрешили вернуться в Москву, вернее ей и Зое.

– Муся и Гуля переглянулись: эх, Зойка не дождалась!

– Ваша сестра Зоя халатно отнеслась к своим обязанностям и из-за нее майор Жлудов руку потерял, я так понял! (смотрит в дело) Все есть в деле! Галина наверное сможет вернуться в свой госпиталь, она к в деле не проходит..Да и лимит там принимают. А вот для вас, Мария, есть только места работы по лимиту трудовых ставок в столице, в ДК Железнодорожника! Ответил мне некто:( смотрит в бумагу) Уткин, Николай Петрович, готов принять. Другого шанса уехать из Харовска у вас нет.

– Услышать фамилию своего бывшего мужа Уткина, Гуля вспыхнула. Она посмотрела на Мусю коротко, а когда вышла на улицу сказала:

– При чем тут Уткин? Тетя Лиля же написала, что он на Дальний Восток уехал и думать про нас забыл. Не ожидала!

– Не знаю, Гуля… Но на бумаге из Москвы его подпись стоит.

К вечеру Муся Растопчина опять преподавала музыку в своей деревне. Занятия шли в местном Доме культуры. Приехав сюда в 1946-м, сестры Растопчины стали жить у глухонемой Лены в деревенском доме, и Муся сразу устроилась на работу учительницей музыки. Письма от тети Лили из Москвы и Мити Андреева из Рыблага приходили редко. Лиля Шварц ждала возвращения сестер в столицу. Митя сообщал каждый год, что подавал прошение об амнистии в Рыблаге. И своему жениху и тете Лиле Муся отвечала одинаково: «Надеемся вернуться». Вот и сейчас она отправила письма сразу на два адреса: в Москву и в/ч 126345, в Рыблаг – Андрееву, когда зашла на почту. Чуть позже девушка зашла в директорский кабинет местного ДК. Она подкрутила ручку и включила радиотарелку: «В Колонном зале будет прощание с генеральным секретарем, делегация разных стран приедут попрощаться с великим кормчим». Муся села за стол, включила керосинку, поставила алюминиевый чайник, за окном по стеклам барабанил белый снег. Муся посмотрела за окно и увидела худосочную фигуру Степы, кудрявого местного мальчика лет восьми. Муся Растопчина обучала его в ДК нотной грамоте. Через десять минут они были в пустом зале, Степа уселся за пианино, Муся встала рядом:

– До. Ре. Ми. Фа. Соль. Ля. (Степе) Повтори.

– До. Ре…

Степа задумался, Муся вздохнула, встала.

– Подвинься, пожалуйста. Я сейчас тебе сыграю гамму!

Степа встал, Муся взмахнула руками, попыталась сыграть гамму, но не успела, дверь открылась и вошла Лена без платка. Она по вечерам мыла здесь полы.

– Лена! Сталин умер! Были сегодня на кладбище с Гулей, потом в Харовске. Отдали бумаги с просьбой об амнистии, потом на почту. Нам обещали! Надеюсь, скоро поедем в Москву.

Лена кивнула, замычала, пытаясь объяснить что-то Мусе, но Растопчина встала, закрыла крышку пианино, сказала, обращаясь к Степе:

– Степа! Иди домой. Сегодня занятий больше не будет. Хочешь я тебя отведу домой?

Муся взяла Степу за руку и пошла на выход, а Лена, закрыв кабинет директора, зашла чулан и нашла там ведро и швабру с тряпкой. И лишь портрет Сталина в черной рамке на стене сурово взирал на пустую комнату. Луч солнца полз по его портрету и, запутавшись в пышных усах, внезапно погас. Туча надвигалась на деревню, с снегу прибавился дождь, который опять забарабанил по железной крыше ДК. Две фигурки под черным зонтом: Муся и Степа шли к местному сельпо. По дороге к дому глухонемой Лене Растопчина решила зайти за сушками. Радио работало на всех столбах, а из репродукторов все так же звучала похоронная музыка. Вокруг радиоточек толпились люди, их угрюмые лица выражали растерянность и злобу, Мусю несильно любили в деревне:

– Эй, гляди-ка, актриса погорелого театра идет!

– Ссыльная, мать ее! (сплевывает)

– Радуется небось, что Сталин помер! (сжимает кулак) А я бы их своей рукой давил. Гнид московских!

Мужики и бабы из деревни стояли толпой у столбов с громкоговорителями и обсуждали смерть великого кормчего;

– Пойдем и дерябнем по стаканчику!

Женщина в платке держала в руках газету с портретом Сталина в черной рамке.

– Ох, на кого же ты нас покинул, отец родной! (целует портрет Сталина с черной рамочкой в газете) Сиротинушки! Сиротинушки -мы!

Плачущие и стонущие бабы в платках встречали по дороге Мусю Растопчину и Степу, многие махали ей прощально.

В лавке была только продавщица Марфа. Сильно накрашенная и надушенная, он с прищуром посмотрела на скромную учителку по музыке, Муся попросила дать ей сушки, когда в магазин вошел Иван Кратов, местный красавец и комбайнер. Он мечтал жениться на Марфе. Марфа обратилась к Мусе:

– Ну, что, Муся!? Ты почему из ДК ушла так рано?

– Слышали новость?! Сталин умер. А я вот в Москву наверное скоро уеду, подала прошение Анисимову.

Кратов перебил ее:

– Не отпустят так просто, родимая! (показал пальцем на Марфу) Хотел на тебе жениться, а теперь вот на Марфе женюсь!

Иван подошел к прилавку, стал обнимать Марфу, тискать ее, целовать в шею. Марфа отбивалась, однако ей очевидно было приятно слушать эти признания в любви. Увидев Ивана, который целовал продавщицу, она замолчала. Марфа увидев ее напряженный взгляд, оттолкнула тракториста:

– Мария Васильевна! Что случилось?

– Ничего. Я куплю сушки и конфеты и пойду домой. (обернулась к Степе) А ты сушки хочешь?

– Нет. Я хочу хлеба.

Муся кивнула, протянула карточки Марфе, та быстро выбила на кассе сумму, посчитала на счетах и отдала ей покупку: хлеб, сушки и ириски.

Муся Растопчина взяла хлеб и отдала его Степе, все остальное она бросила в авоську, которую нашла в кармане ватника, и выскочила из магазина. За ней вышел Степа с хлебом, Иван вздохнул:

– За что ссыльная Муся меня не любит?

– Она никого не любит.

– А ты про нас не говорила маме? Про свадьбу в мае?

– Не говорила. (машет рукой)

– Врешь ведь!

Марфа покачала головой и вздохнула, Иван пожал плечами.

Иван Кратов дал Марфе продовольственную карточку.

– Дай-ка мне чекушку, Марфа. Пойду помяну Сталина! (взял бутылку) Марфа, обдумай мое предложение, время есть.

Он хлопнул ее по спине, еще раз поцеловал, спрятал водку за пазуху и вышел. Марфа посмотрела на себя в зеркальце, взяла папиросу и закурила, она вышла из-за прилавка, надела пальто и вышла на улицу.

Муся шла уже далеко, Степа отпустил ее руку, взял в руку буханку хлеба и побежал домой. Иван сел на свой трактор и поехал, махнув Марфе рукой, а она продолжала курить, раздумывая: надо ли выходить замуж за Ивана Кратова.

Весна в этом году была ранняя, везде были проталины, сквозь лед уже сочился тонкий ручеек, слава богу, что в Харовске Муся надела калоши на валенки, и теперь не промокла по дороге домой. Когда она вошла внутрь дома к немой Лене, то увидела что Лена перед выходом из дома везде помыла пол и постелила половики. Когда Муся посмотрела на потолок, то увидела солнечные блики, которые скользили по деревянным балкам, отражаясь в окнах. Блики наполнили избу Лены веселыми зайчиками и предчувствием приближающейся весны. Муся положила сушки и ириски на стол, открыла форточку, пустив свежий воздух внутрь избы, сняла ватник. Ветер тронул прозрачные занавески на окнах, когда она сделала шаг вперед и, включила на полную громкость радиотарелку внутри дома.

Она прослушала траурную музыку, когда грохоча ведром, вошла Лена. Ее рябое лицо, рыжие ресницы и брови, зеленые, тусклые глаза – все так знакомо, и почти родное! Муся обняла ее:

– Я поеду домой в Москву… Поняла?

Лена мычит, кивает, машет рукой.

– Хорошо. Жалко мне с тобой расставаться, Леночка!

Лена вздрогнула, лицо ее исказилось, она всхлипнула и неожиданно громко, в голос зарыдала. У Муси Растопчиной сердце неожиданно заколотилось от ее истошного бабьего воя, она не ожидала, что будет переживать от расставания с глухонемой:

– А где Гуля? Приходила?

Лена замычала, стала махать рукой за окно.

– Что? В амбулаторию ушла?

Она схватила телогрейку, которая висела на крючке в коридоре, накрыла свою голову, держа ее двумя руками над собой, побежала во двор, в сарай за яйцами из-под курицы. Она бежала к курятнику, причитая и утирая слезы, потом дошла до сарая, нашла яйца под курами, положила их в фартук, пошла обратно. Моросил мелкий и противный дождь, дорожки развезло. Муся посмотрела в окошко и увидела вдалеке Марфу, которая шла в ботах и галошах домой, несколько раз чуть не упав по дороге.

Когда Лена вернулась в дом, Муся уже успела зарядить шишками большой самовар, чайник поставила на золотистую корону, на столе уютно белел фарфоровый сервиз из чашек и блюдец, сушки и ириски лежали в корзинке. Вошедшая в дом Лена положила яйца на стол, и они засияли на серой, льняной скатерти. Муся вышла к себе в спальню, села в кресло, укутавшись в плед и начала читать пьесу Чехова «Чайка». Когда она очнулась, прошло где-то два часа.

В окне избы виднелась калитка, у калитки – привязанная лошадь, запряженная в большую подводу. Лошадь была старая, гнедая, в серых яблоках, с седой челкой и седыми ресницами, мирно ела овес из торбы.

Гуля тем временем закончила брать анализы у местных пациентов в сельской амбулатории, она сложила мензурки с кровью в деревянную подставку и поставила ее на видное место. Когда приехал медбрат их Харовска, она взяла с него расписку, передала сданную кровь и надела телогрейку. Когда Гуля вошла в дом, ее волосы промокли от дождя. Увидев сестру, она удивилась:

– А что занятия по музыке отменили?

– Занятия в кружках в ДК наверное на неделю отменят. А может и больше!

Лена вдруг опять замычала, запричитала, увидев, как закипел самовар на шишках, потом стала разливать чай по чашкам, и вскоре Гуля и Муся оказалась за одним столом. Книжку Чехова Муся положила на стол, она раскрыла ее на нужной странице, собираясь дочитать. Лена крутилась тут же. Гуля внимательно пригляделась к бледному лицу Лены:

– Да на тебе лица нет, ты бледная как смерть, впрочем, не знаю даже, что и думать.

Лена подошла к зеркалу, посмотрелась в него, причесалась. Потом открыла ящик шкафа, достала и проглотила таблетку. Муся внимательно на нее смотрела:

– А ты, Лена, где была с утра, пока мы в Харовске были?

Лена показала жестами, что дома. Гуля взяла в руки книжку Чехова, вопросительно посмотрела на сестру. Та, помолчав, заметила:

– Через неделю буду «Чайку» читать со сцены. Я свой номер отрепетировала!

Муся допивала чай, затем тихо произнесла, обращаясь к Гуле:

– Эх, Зоя не дождались амнистии! Все время об этом думаю…

Гуля положила книжку на стол, резко встала и ушла в другую комнату.

У Муси испортилось настроение. Она быстро доела сушки, потом съела ириску. Лена хотела долить ей чаю, но она уже встала из-за стола, вышла в другую комнату. Гуля стояла, закрыв руками лицо, слезы текли ручьем. Муся сделала шаг к ней, хотела успокоить, но в итоге сама начал плакать навзрыд. Так они плакали вместе, обнявшись.

– Ты хочешь в Москву? – неожиданно спросила Гуля.

Муся помолчала, слезы высохли, она твердо произнесла:

– Я хочу восстановиться в ГИТИСе и вернуться на сцену.

– Дай бог, даже не вериться. А как ты думаешь все-таки Коля помог нам?

– Он тебе писал?

– Нет… Мы расстались, он на развод подал, только нас не развели, я уехала, а он меня не искал. Может однофамилец?

– Вряд ли… Напиши ему. Спроси. Если ответит- поблагодари за помощь… Хотя мы сами все скоро узнаем. Мы в Москву едем! Представляешь, Гуля?!

Муся радостно прижала сестру к себе, но та отстранилась, подошла к окну.

В окне она увидела капли, сосульки, лужи и все ту же лошадь, уныло жующую овес из торбы. Муся вышла на кухню, и в их спальной комнате настала тишина, и лишь мерный стук ходиков часов нарушал ее. Внезапно во входную дверь постучали, петли скрипнули и в светелке появился почтальон с большой сумкой с письмами и газетами:

– Вам письмо, Мария Васильевна! Из Рыбинска. (садится на стул) Налей мне воды в стакан, Лена!

Лена замычала, налила воды в стакан, протянула его почтальону. Почтальон молча пил, пока Муся взяла у него из рук письмо, развернула его, прочла. Почтальон поставил стакан на стол со стуком, а письмо упало из рук девушки.

– Кстати, у вас там кто? В в/ч 126345?

– У меня жених там! Митя Андреев.

– За что сел? Номер-то явно не воинской части, я проверял, там зона сплошная, лагеря…

Мусе неприятны расспросы почтальона, она, поджав губы, с трудом заставила себя ответить:

– Ему моя сестра Зоя новый военный билет дала в военном госпитале.

У него фашисты старый военный билет отобрали, когда в плен захватили. Вообще, он всю войну прошел под другой фамилией.

Почтальон замолчал, а потом, закинув лямку на плечо, встал и, не говоря ни слова, вышел. Муся вздохнула, подобрала письмо с земляного пола и пошла с ним в спальню. На соседней кровати лежала Гуля:

– От кого? От тети Лили?

– Нет, от Мити…

Муся легла на кровать, укрывшись пледом, раскрыла письмо от Мити из Рыблага, стала вчитываясь в строчки. Ничего нового в письме Мити не было. Он подавал трижды с 1945-го прошение, но так и не попал под амнистию. Муся представила, как каждое утро толпа заключенных, в том числе Митя Андреев, выходит работать на котловане рядом с городом Рыбинск. Где-то вдалеке завыла собака, замычала корова, близился закат и как обычно вечерело быстро. Лицо жениха Мити стояло перед глазами. Будут ли они вместе?

В тот хмурый день Андреев, как обычно, вышел на работу. Сверху моросил серый ледяной дождь, куртки зэков промокли, однако они все дружно колотили кирками по мерзлой земле, пытаясь выбить щебень из горы. Когда в работе образовался перерыв, заключенные попытались разжечь костер. Вдалеке показался конвоир:

– Чего расселись?! А? Ну-ка, быстро встали и начали работу. Тебе лопату выдать? (показывает на яму Мите) Ты чего расселся?

– Моя сломалась.

Митя сплюнул, не хотя пошел за новой лопатой.. Он сильно изменился. Прошло восемь лет со дня его ареста на Рыбинской ГЭС. Годы, проведенные в зоне, дали себя знать. Легкая небритость ему очень даже шла, черты лица заострились, он сильно похудел, но живые, большие, серые глаза так же искрились, выделяясь на бледном лице. Митя Андреев каждый год подавал на условно-досрочное и очень надеялся, что освободится раньше срока. Отказывали ему ежегодно, в итоге он наконец-то написал Мусе Растопчиной в харовскую деревню, что в Москву наверное так и не вернется. Он подышал на руки, на улице еще заморозки и руки покрылись цыпками, хотя сильно загрубели, они все еще чувствовали холод.

Зэки рыли котлованы, работали на лесоповале и местном спичечном заводе. Впрочем работа по производству спичек считалась курортом, и Митя попадал туда нечасто. Вот и сейчас он опять рыл котлован. Когда Андреев подошел, конвоир откинул брезент с кузова машины из Рыблага и выдал ему новую лопату. Митя надел брезентовые варежки, а конвоир махнул на него рукой:

– Да читал я! Читал твое прошение!

– Гражданин начальник! Помогите! Хотел узнать у вас как раз, я подал на условно-досрочное освобождение и в этом году.

Конвоир нервно закурил:

– Вообще, парень, скажу тебе следующее, подождать тебе надо. Просто подождать. (тихо) Сталин умер. (делает запрещающий жест рукой) Вчера короче из Москвы радиограмма пришла, амнистия будет летом, вот и выйдешь на волю.