Гоблин

Тома упёрлась в дверь вспотевшим лбом, и перевела дыхание. Сквозь глазок её разглядеть не получилось бы, разве только ядовито-зелёный рюкзак с феями, и круглые плечи, и бессильно повисшие завитки волос.

Кроме зелёного рюкзака с феями, она дотащила на себе шесть уроков плюс факультатив, плюс тридцать два на улице, плюс шесть этажей без лифта. Её телесная оболочка в школьной форме уже кое-как добралась, несмотря на то, что туфли давили страшно, а ноги в капроне вспотели до чёртиков, но вот душа её только ещё поднималась, задыхаясь, по бетонным ступеням. Может, шаркала сейчас где-то между третьим и четвёртым этажами. Может, надеялась, что лифт заработает.

Тома вынула ключи из внутреннего кармана жилетки (упаси Бог убирать их в боковой карман), после трёх оборотов ключа в нижнем замке, надавила на ручку и вошла в квартиру. Мамы не было дома: она бы для безопасности закрыла на оба замка, для безопасности, ну или не закрыла бы оба – потому, что Тома опять задурила ей голову, и она всё забыла.

В прихожей было тихо и душно, но всё же не так жарко, как на улице – под осатаневшим солнцем. Пахло старым кремом для обуви, с кухни тянулся запах супа, и ещё чего-то мерзкого – суп точно забыли на плите. Есть не было никакого желания, чистить обувь – тем более. Хотелось только раздеться, смыть в душе всё уличное и школьное, надеть что-то лёгкое, мягкое, чистое, домашнее, и лечь в нём на кровать. Лечь хотелось аккуратно, чтобы не перестилать потом колючее шерстяное покрывало, и надолго, чтобы совсем оставили усталость и неясные дурные мысли. Ничего больше не хотелось.

Тома закрыла дверь на один замок, после – на второй, но без самой нижней защёлки, да – чтобы мама сама смогла отомкнуть дверь, а не тратила долбаных три часа у двери, пока Тома, лошадь глухая, наконец, уже её услышит. Она сбросила серые лодочки, жутко натёршие ноги. Мысок левого гольфа оказался с дыркой прямо над большим пальцем, и с этим точно надо разобраться до вечера, потому что всё надо собирать с вечера, но это всё потом. Стянув гольфы и скомкав их в руке, Тома надела лиловые тапки, а измученные туфли ушли на нижний ярус обувной полки. Невыносимо тяжёлый рюкзак отправился отдыхать рядом, и Томины плечи тут же заныли: жалобно, но с явной благодарностью. Отнести рюкзак в комнату и разобрать там тетради и учебники можно и позже, всё потом.

Тома отправилась по узкому коридору к ванной комнате: к тёплой воде, жидкому мылу, сухому полотенцу. Наглый жёлтый луч прочертил мягкую полосу на полу перед ванной. Шторы на кухне были задёрнуты с утра – и от жары, и чтобы в окно никто не заглядывал, а то ведь у прохожих это первое дело – заглядывать людям в окна, смотреть, что дома никого нет, и тогда уже обкрадывать. За это всё можно было быть спокойной – сквозь теневую штору точно ничего не было видно, а сквозь тюлевую – вряд ли, совсем уж крохотный оставался просвет. Солнечный луч подтверждал это своей скромной шириной. Слева от просвета занавесок гудел и громыхал холодильник, половину мощности, как обычно, тратя на холод, другую – на разнородный шум. Справа от просвета занавесок стоял деревянный стул. На стуле кто-то сидел.

Язык Томы словно прилип к нёбу, пальцы сжались, сминая несчастные гольфы. Тело налилось таким мраморным холодом и твёрдостью, что Тома тут же забыла, что когда-либо в жизни могла шевелиться. Она чувствовала, что вот-вот разревётся, но этого не случилось. Не от большой смелости, а совсем наоборот: ей было люто страшно. Сидящий справа от луча явно понимал, какое впечатление произвёл, и это его устраивало.

– Руки всё-таки вымой, а потом приходи сюда. – проговорил он. – Только дверь не закрывай, иначе я её открою, и убью тебя.

Тома ничего не ответила – ни говорящему, ни себе самой, а повернулась на негнущихся ногах, и вошла в ванную комнату.

– Свет включи. – подсказали из кухни. Тома так и сделала, пошарив вдоль дверного косяка рукой – совершенно деревянной, будто уже не своей.

Она ощущала каждый миллиметр своей кожи, каждый шов на белье, каждый вздыбившийся на теле волосок, себя привычную не ощущая уже совсем. Не могло быть того, что сейчас происходило, не бывает такого. Из овального зеркала на неё смотрело девчачье лицо – и её лицо было, и чужое совсем. И без того большие глаза стали круглее круглого, сверкая непролившимися слезами, лицо – бело-красное, но совсем не «кровь с молоком», как в сказках, ну разве что кровь накапала в молоко кривыми осьминожьими каплями. Рот растянулся в жутком оскале, губы дрожали. Тома была уверена, что ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть, и этот её рот, это горло, пока ещё окаменевшее, издадут такой дикий крик, которого ни её квартира, ни весь девятиэтажный дом, которого и сама Вселенная с момента сотворения никогда не слышала.

– Только не ори. Я в твоём возрасте стометровку пробегал за полторы секунды. Это быстро? Не слышу.

– Уггумн. – подтвердила Тома так внятно, как смогла. Слёзы уже не сдерживались ничем, и она, нагнувшись над раковиной, дала им волю. Зубы стучали так, что она едва не прокусила язык. Её мутило. Тома оперлась о край раковины скрученной судорогой рукой, а скомканные гольфы положила на противоположный край, ближе к заиндевевшему от солей крану – постирать же ещё. Она аккуратно, насколько позволяли непослушные руки, повернула один кран – холодная вода побежала тонкой струйкой, повернула другой – вода стала теплей, и эта её дружелюбная теплота показалась совершенной глумливой издёвкой. Мыло пахло своей обычной, нормальной орхидеей, которых ни Тома, ни мама, в глаза никогда не видели. Если бы не Тома, то мама, конечно, увидела бы и орхидеи, и те края, где растут орхидеи, и мужчин, которые дарили бы ей эти орхидеи, преклонив мужественное колено, а вот Тома бы ничего не увидела. Похоже, что лучше бы и не видела ничего никогда, лишь бы не увидеть сегодня то, что сидело в кухне на её стуле.

Пальцы понемногу оживали, возвращали привычную гибкость, – то ли от тёплой воды, то ли от тошнотворного запаха химической орхидеи, но оживали. По стенкам раковины стекала серая вода с белыми мыльными пузырьками. Чуть позже вода посветлела, ещё позже – стала прозрачной, а пальцы – совсем розовыми. Тома набрала воды в ладони и попробовала умыться. Пальцы скользили по коже, смывая слёзы, пот, уличную пыль. Запах орхидей стал ещё более сильным, густым и плотным, в его сладкой мерзости захотелось спрятаться целиком, с ногами, свернуться там в клубок и зажмуриться, пока не уйдёт тот, кто на кухне, а мама не вернётся с работы, и не выковыряет её обратно.

– Тома.

Это прозвучало будто прямо спиной, хотя зеркало сказало, что нет. Оказаться с гостем лицом к лицу, на трёх квадратах ванной комнаты, в компании кафеля, пластика, тюбиков, флаконов, безопасных бритв и, хуже всего – зеркала, она бы точно не смогла, ни за что на свете. Покомкав в руках полотенце, и собрав им воду с лица, Тома вернула его на крючок, а потом подошла ближе к дверному проёму. Только подошла, чтобы когда-нибудь потом, когда придёт подходящее время, выйти в коридор, к жёлтому лучу. Чтобы идти дальше, чтобы переступить порог, нужно было собраться с силами. Сил не было. Ничего не было. Тома смотрела на жёлтый луч, пересекавший линолеум поперёк древесного узора, и луч её вполне устраивал – красивый луч. Да, он живёт за границей ванной, но всё равно он очень неплохой, пока он там, а она – здесь. И сам линолеум очень хороший, он изображал паркетную доску из зеленоватого дерева, с широкими волокнами, изредка с сучками и задирами, почти как на настоящей древесине. Этой захватывающей красоты Тома никогда раньше не замечала, так много времени было потрачено впустую.

С кухни послышался противный скрип, а после – тяжёлые шаги. Шаги приближались. Подняв глаза, Тома тут же опустила их, и вжала голову в плечи, пытаясь унять озноб. В ушах стучало молотом. В том, что приближалось к ней по коридору, в его облике, в его шагах, не было ничего нормального, ничего, что не вызывало бы омерзения и ужаса. Всё, чего ей хотелось – забыть, начисто забыть то, что увидела, чтобы сохранить рассудок, если она его и правда хранила до этой секунды. Тома задержала дыхание, чтобы общий с гостем воздух не попал в лёгкие. Здесь пахло не испорченным супом. Воняло гоблином.

Липкая ледяная рука с каким-то ненормальным числом пальцев, обхватила её руку, и потянула в сторону кухни. Тома пошла следом, как телок на верёвочке, так она и поступала всегда, совершенно несамостоятельное чучело, стоит только на нормальных девочек посмотреть.

– Не усугубляй. – сказал гоблин, отпуская руку, когда они оказались в кухне. Он вернулся на стул, если верить звуку – смотреть на него Тома точно не собиралась.

Усугублять Тома не хотела. Она хотела очнуться, проснуться, или прыгнуть в момент до своего рождения, в ту блаженную чернильную темноту, но усугублять точно не хотела. Скованная ужасом, она старалась только устоять на ногах.

– Для начала так. – гоблин словно стряхнул с пальцев невидимые капли, и по кухонным стенам, полу, потолку словно протянулась зелёная сеть. Свет потускнел, и даже наглый жёлтый луч стыдливо подтаял, почти исчез. Звуки за окном смолкли, будто по щелчку, и беззвучные автомобили на куске дороги напротив окна поползли дальше в жаре и пыли – чудесной жаре, замечательной пыли, где небо и солнце, где всё шумит, и можно идти себе, куда хочешь, никто тебе слова не скажет.

– Для начала так. – повторил он. – Главное, что тебе нужно знать: сегодня я съем тебя.

– Как? Да за что? Зачем? За что? – Тома непонимающе смотрела на гоблина, попутно пытаясь найти за собой какую-то страшную смертельную вину, но не находила. – За то, что я хлеб забыла купить?

Гоблин уставился на неё, как на двухголового телёнка, и продолжил.

– Не за это, хотя хлеб надо было купить. Да и суп ты зря не убрала. Я объясню. Я обязан тебя съесть, и обязан объяснить, почему. Мир так устроен. Если поняла – кивай. Понятно?

Тома не поняла, но кивнула. Её, по крайней мере, не едят сразу, но хотят съесть по-настоящему. Да, говорить можно всё, что угодно, Тома много чего наслышалась за последние годы и от учителей, и от мамы, и от одноклассниц, и чаще всего самые страшные слова ничего не стоили. Но тут было что-то другое: чёткая, осязаемая перспектива того, что её съедят – прямо здесь, на кухне. Редко кто приходит в чужой дом просто так. Мало кто при этом не открывает дверей. А гоблины не приходят вообще, потому что нет на свете никаких гоблинов.

Но гоблин был.

И смерть уже маячила невдалеке мутной алой точкой.

О смерти Тома задумывалась уже много раз, как обо всём, чего не понимала и боялась. Когда ей было шесть, на две кухонные табуретки в их старой квартире опустили гроб с прабабушкой, а после на одной из этих осиротевших табуреток сидела Тома, спиной опираясь на старый кухонный шкаф, и давилась поминальным пирожком с повидлом. Пришедшие проститься с бабушкой, шумели в соседней комнате, помнится, что их было совсем мало, детей среди них не было вовсе, Тома сидела в кухне одна, а когда пирожок закончился, идти за следующим в пьяную шумную комнату она как-то постеснялась. Сквозь жирную пирожковую сухость в горле подумалось тогда, что умри вдруг Тома, на её собственные похороны с поминками придут воспитатели из садика, и ещё ребята из группы, конечно. Все молча будут пить светло-оранжевый кисель, с поминальной запеканкой вместо пирожков, а Тома – не будет, дальше уже не думалось. Мысли были и о прабабушке, её добрых, иначе не скажешь, руках, её глазах – каких-то очень светлых, очень ласковых. В тот день глаза были закрыты, а руки крестом лежали на груди, и думай – добрые они теперь, или нет, ласковые ли глаза, видят ли они Тому с мамой. Может, видят бабушку – она должна была стать к ней поближе.

Бабушка Томы, по скупым маминым словам, была эгоистка и чистый нелюдь, а по словам прабабушки – перелюбленная, но несчастная. Умерла от чего-то сердечного совсем рано – мама тогда ещё в школу ходила. Прабабушкиной любви хватило бы и на внучку, а потом и на Тому. Не хватило только времени. Смерть пришла, и сказала, что время кончилось. С того дня все пирожки с повидлом всегда были с каким-то смертным привкусом.

Три года прошло со дня похорон, и умер одноклассник, его звали Арсен – очень черноглазый и очень бледный. Это потом уже сказали, что он с рождения был сильно нездоровым. На физкультуру он, всё же, ходил. И вот он упал на уроке с турника, и потом уже не вставал. На похоронах Тома точно не была, и, по-моему, никто из класса не пошёл. После была Лена, это еще через два года, но вот Лена просто пропала. Зимним утром она отправилась в школу, как раз после каникул, но не дошла, а потом встречалась всем только на чёрно-белых фотографиях по району, и на цветной фотографии в фойе школы, но больше – уже нигде. Вроде бы её мама с ума потом сошла, и её в больницу положили, а папа уехал в другой город, а может, тоже с ума сошёл.

Все варианты: и с табуретками на кухне, и с турником, и с фотографиями, и даже с чем-то неведомым «сердечным», Тома примеряла на себя, сама не смогла бы объяснить – зачем и отчего так. Может, чтобы понять и не бояться. В мыслях она не раз и не два, и не три лежала на полу квартиры, ухватившись за сердце, и на табуретках с длинной салфеткой на лбу, руки крест-накрест, а после – под турником, с закатившимися глазами, бледная-бледная. Но чаще всего – на фотографиях. На чёрно-белых – настороженная, и как будто единственная, кто знает, что с ней случится, а на цветной – как будто никогда и ничего дурного с ней случиться не может, только лучшее впереди, только розовые, как сахарная вата, горизонты. Тут и ещё год прошёл.

– …целиком. Ты меня не слушала?

Тома икнула, кивнула, но потом покачала головой. Ей приходилось слушать столько, что не слушать она научилась очень давно. Поэтому учёба давалась тяжело, а выслушивать приходилось всё больше.

– Слушала-слушала, и перестала? – удивился гоблин.

Тома снова кивнула, но глаз так и не подняла. Гоблин продолжил, как будто ответ только что прозвучал совершенно нормальный, ожидаемый. Голос был спокойным, но Тома хорошо знала, что прячут за таким спокойствием – таким, что лучше бы прямо в ухо орали, чем так.

– И на каком месте ты ещё слушала, до каких слов? – спросил гоблин, качнувшись на стуле. Стул затрещал, будто веса в сидевшем было килограмм в триста. Тома ничего не ответила, потому что не хотела врать. Врать – плохо, но гораздо хуже врать неубедительно.

– До каких слов, лошадь глухая, ты слушала? – продолжил он так же спокойно, даже ещё спокойнее. – Я и встать могу.

– Не до каких, не до каких. Я не… – Тома изо всех сил хотела придумать любое опрятное оправдание, но только не понимала, чего от неё ждут, какой ответ будет правильным, да и есть ли вообще такой ответ.

– Что «я не»? – оборвал он.

– Я не слушала, я задумалась, простите. – прошептала Тома. Гоблин опустил руки на колени, и наклонился чуть вперёд, глядя девочке прямо в глаза. Взгляд его был как у змеи – огромной мёртвой змеи.

– Первое я уже озвучил: Тома, я тебя съём. Второе: я тебя съем по заявлению твоей мамы.

– Как? – Тому как огнём обожгло, она почти видела это оранжевое пламя, представляла, как горят сейчас её щёки, уши – ещё не огненными преисподними языками, но уже около того. – По какому заявлению?

– В неустной форме. Стой ровно! – заорал вдруг гоблин, ощерясь. Зубы у него росли в несколько рядов, длинные, как карандаши. Его и без того омерзительное лицо исказилось ещё сильнее, словно распухло, на дрожащий подбородок потекла густая слюна. – У доски тоже так стоишь, а?!!

Тома прижалась к стене, вытянувшись в струнку – руки по швам, лучше, чем на «основах безопасности жизнедеятельности». Теперь она смотрела на гоблина во все глаза, не отрываясь, как бы страшно это ни было. Только бы он не вставал, только бы не подходил, что угодно, что угодно.

Гоблин какое-то время молчал, только шумно дышал, глядя в никуда. На Тому он не обращал внимания, будто пришёл совсем не к ней, а просто кого-то ждёт – свой рассудок, например. От покрытого испариной голого тела тянуло густой смесью жжёной бумаги, кирзовых сапог, и чего-то вроде корня солодки. Прошло несколько долгих-долгих секунд. Шумно всосав повисшую на губах слюну, гоблин продолжил, и явно не с того места, которым успел закончить до того.

– Если есть потребность, детей можно убивать до рождения. Ты слышала, что есть такой закон? – он уточнил у Томы.

– Конечно. – обречённо подтвердила она.

– Хороший закон. – подтвердил гоблин. – Правильный, своего рода социальная помощь. Но это ваш закон, кособокий, как и все вы. Попробуй убить своего ребёнка, когда он уже снаружи. Трудно. Повзрослев, ты сама бы это поняла. Родителям приходится убивать детей тайно, сочинять похищения, исчезновения на даче, на прогулке в лесу, на речке там какой-то. А от детей бывает столько проблем. Да ты и сама знаешь, сколько их от тебя. Вот хлеб не купила опять, не разобрала рюкзак…

Гоблин с осуждением посмотрел на неё, насколько позволяли мёртвые змеиные глаза, приосанился, захрустев стулом, и гордо продолжил:

– На обратной стороне любых законов мы пишем свои. Важно не то, что говорит человек, важно, чего он хочет на самом деле. Всё, чего он на самом деле хочет, чего стыдится – всё оно выпирает с изнанки, стоит только присмотреться. Твоя мама когда-то присмотрелась, и разглядела нас, но потом забыла. А мы не забыли. И каждый раз, заполняя свои ненавистные бумажки, рисуя каракули, пока отвечает на звонки, она думала про мир без тебя – уже без тебя, про новую жизнь, а без твоей смерти её не будет. Она так думала, хотя очень, очень стыдилась. Ну, прямо как ты – когда очень стыдишься, но всё-таки не делаешь уроки, или не убираешь комнату. Вот и она стыдилась, но просила. А это уже заявление в неустной форме! – с нажимом продолжил гоблин. – Она просила. И давила, давила на свою шариковую ручку, царапала листок за листом. Тринадцать недель, тринадцать листов – вот все условия и соблюдены, до запятых. А не бывает листа без обратной стороны. Мир так устроен. И поступков без последствий не бывает.

– Но даже если просила. – подумала Тома вслух, облизнула высохшие губы, и продолжила. – Если даже хотела. Я тоже много чего хочу, все хотят…

– Мать – это святое. – отчеканил гоблин. – У ребёнка и матери – особая связь, её ни с чем не сравнить. И желание матери запихнёт ребёнка на дно моря. Или ещё глубже. И желание есть. И район – мой, поэтому я здесь. Я же не со зла, я просто хорошо делаю своё дело, у нас до запятых всё проверяют, я жизнью отвечаю за результат. Вот нет пока твоего согласия на съедание. И ты имеешь право дать согласие – тогда я шею тебе прокушу, и ты очень быстро умрёшь. Или продолжай себе лепетать, и я начну с мизинцев на ногах, и сделаю всё так медленно, как смогу. Многие при этом всём как будто засыпают, теряют сознание – это от боли, так уж мир устроен, так вот, заснуть тебе я не дам. С тобой всё решено, но как именно нам сейчас быть – решать тебе. Я сейчас досчитаю до ста, проведу демонстрацию, предложу варианты решения. Считаю я тоже быстро, с детства, как со стометровкой.

Тома только в ужасе замотала головой. Гоблин закрыл глаза, шумно сглотнул, а после будто срыгнул сумасшедшую лавину слов, в хвосте которой она услышала:

– Сто.

Насчёт стометровки он тоже не врал. Не открывая глаз, он сорвался со стула и всем телом впечатал Тому в стену. Холодные мокрые губы прижались к её левому плечу, а зубы – острые, ненормально острые, впились до кости. Гоблин сомкнул челюсти, и кусок того, что только что было Томой, вместе с лоскутом блузки исчез у него во рту. После было правое плечо. И наоборот, снова, и снова, и снова, а после была только боль – бесконечным колодцем зазубренных, клыкастых стен, по которому, кувыркаясь, теряя кожу, плоть, сознание и душу, со скоростью света неслась Тома. Гоблин не давал вырваться, не давал упасть, и не позволял уйти в забытье, как и обещал. Тома кричала как никогда ещё в жизни, крик отражался от стен, укрытых зеленоватой сетью, и обрушивался на неё, вместе с раздирающей болью и радостным урчанием того, кто поедал её сырую, живую, на её же кухне.

– Или ещё один вариант. – продолжил гоблин, вытирая рот клетчатым кухонным полотенцем.

Тома обнаружила себя стоящей там же, у стены. Трясущимися пальцами она провела по плечам: невредимые. Боль ещё ощущалась, но едва заметная, как будто ленивые мыши покусывали её редкими тупыми зубами. Её мучитель сидел на стуле, словно и не поднимался вовсе. Гоблин смотрел прямо на неё, в некогда мёртвых глазах плясали весёлые искорки. Тома же смотрела на него: химеру из серийного убийцы, гиены, серой крысы, рептилии и судебного пристава. Тома ненавидела его, и ненавидела даже больше, чем боялась. Гоблин же явно был доволен собой, как будто он уже отработал половину смены и вернулся с обеденного перерыва, ещё чуть-чуть, и он заурчал бы как сытый кот.

– У тебя с рождения очень плохо с воображением, Тамара. Фантазии – да, но мыслить наперёд ты попросту неспособна, упускаешь главное. Я не упускаю. Участок новый, я здесь работаю на совесть, без порицаний. Весь район, от Воронежской до Кирова, с этого года – и до тысяча восемьсот сорок второго. Огромный участок: все дома по нечётной стороне – мои. И я посмотрел немного на тебя маленькую – так ты уже тогда была такой: не совсем тупенькая, но без капли воображения, это не исправить. Это сейчас я тебе серьезно помог, мы помыслили наперёд вместе.

– Не надо так мне помогать. – сказала Тома. Внутри почти не осталось ни страха, ни изумления, всё это вытесняли ненависть и отвращение к тому, кто был перед ней, кто пришёл сюда мучить и убивать, тот, в ком не было жалости. Это он должен был умереть. Он, а не Тома.

– Ты опять не понимаешь. Только попробовав, ты сможешь выбирать. – гоблин покачал головой. – Я пришёл сюда, на край своего участка, и я должен убить «Т. Снегирёву». Участок, фамилия, инициал, человек, желание – всё есть. И ещё есть шанс не умирать сегодня.

– Какой?

– Можешь надеть рубиновые туфельки и стукнуть каблучками, – устало сказал гоблин. – а можно съесть твою мать. Она, представь, тоже «Т. Снегирёва». Соседку – нет, хотя и она твоей маме не нравится, но она не Т. Снегирёва. Кстати, мама же решила родить тебя, даже когда ушёл твой отец, сама так решила. Ты знала? Не знала. По льготной категории это уже не проходит, при всём уважении к твоей маме, к её заслугам, если бы не её настойчивость. Лист за листом. То ты не убрала в комнате. То заболела. То ты из формы выросла. То у вас КВН. То тебя вдруг тошнит, когда шеф её одну попросил задержаться. Я за час изучил твоё дело, собрался и пришёл… У тебя и выбора толком не было. Выпей воды. Вот стакан стоит, выпей воды, отдышись немного.

Гоблин указал на высокий стакан, расписанный белыми ирисами и розовыми сердечками. Тома подошла к раковине, и налила полный стакан воды из пластикового кувшина. Вода была тёплой, немного солёной, но от неё действительно стало лучше, только фантомная боль ещё давала о себе знать злыми колючими искрами. Вода в стакане закончилась, и с последними её каплями, как смертельные бактерии, голову наполнили самые разные мысли. Если бы всё было так просто и однозначно, Гоблин столько бы не говорил. Тома как будто искала ту самую кошку в тёмной комнате, лишь с той разницей, что кошка была, и Тома всё металась в темноте, спотыкаясь о мысли, пусть среди них ещё не попалось той самой, которая смогла бы её спасти.

– Между матерью и ребёнком особая связь. В обе стороны. Заполни заявление, в неустной форме. Только не в письменной, с твоим-то почерком. Но только заполняй искренне, всем сердцем. Я надиктую всё, что уже заполнено. Как только твоя мама вернётся, я сделаю то же самое, что собирался. Тело, конечно, останется – его пусть ваши убирают. С тобой бы я разобрался: мякоть, кости, волосы. Детская кровь – вообще лёгкая, как воздух. Взрослые – они ядовитые и тяжёлые. Так устроен мир. Снаружи и внутри я оставлю всё гладкое, но вот там, с изнанки, где она носит свою суть, я съем всё без остатка.

– Ну а я потом что? – уточнила Тома, минуту проглядев на опустевший стакан, не вникая в подробности питания гоблинов. Этот стакан – в ирисах и сердечках она дарила маме. И это было первой вещью из её рук, которая маме понравилась, пусть и на какие-то секунды. Первая её улыбка за много лет, в которую Тома по-настоящему поверила.

Вместо ответа гоблин изобразил такую улыбку, что Тому едва не вырвало.

– Вот теперь у тебя заработало воображение. Во-первых, квартира. Дом у вас не очень, но район хороший, почти центр, коммуналка невысокая… Ну, в общем, и всё. Но это человеческое. С моей стороны – колечко, особенное, как от зайчика. Как золотая медаль, но только за маму. За дочерей совсем другие, там смешно смотреть. Снимать его не нужно, если хочешь прожить долго, будешь вспоминать про меня добрым словом. А потом ты просто разучишься его снимать. – он начал рыться в несуществующем кармане несуществующей одежды, пока в его пальцах не блеснуло кольцо. Это оказалось обычное, совсем топорной работы колечко, похожее на те поделки, что продают цыгане, до боли знакомое по виду. Гоблин чуть покачал его на ладони. Тома могла поклясться – кольцо потянулось к ней целиком, подрагивая, как свернувшаяся в обруч золотая гусеница, её бока в диагональных насечках чуть заметно сокращались.