СССР. Зловещие тайны великой эпохи
- -
- 100%
- +
Это примерно метров двести от заводского двора.
Около 11 часов вечера Ленин покинул цех и направился к машине. Так как митинг был закончен, а перед Лениным выступали еще ораторы, то вместе с Лениным во двор вышли и те, кто слушал вождя, многим хотелось задать еще вопросы. Одна из женщин посетовала, что при въезде в Москву у ее дочери отобрали муку, которую она купила в деревне. Ленин ответил, что больше отбирать не будут. Он уже собирался садиться в машину, когда раздались выстрелы. Ленин упал. Многие в страхе бросились бежать со двора на улицу. Помощник комиссара пехотного полка Батулин закричал: «Держите убийцу!» – и тоже бросился на улицу.
Из показаний Батулина: «Добежавши до так называемой Стрелки на Серпуховке, я увидел… около дерева… с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. В дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: «Зачем вы стреляли в тов. Ленина?», на что она ответила: «А зачем вам это нужно знать?», что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина». Абсурдность этих показаний очевидна. Но нам стоит отметить, что Каплан стояла там, куда ее поставили. Очевидно и другое, что можно вывести из показаний Бакулина: ему приказали опознать Каплан. Удивительно другое: почему Каплан призналась, что именно она стреляла в Ленина? Но, учитывая ее экзальтацию, ее нрав революционерки, организаторы «просчитали» и это признание. Ибо ее вели уже как убийцу, толпа ревела, требуя самосуда, и Бакулин сам говорит, что спас террористку от самосуда. У Каплан еще с 1906 года был врожденный невроз, когда она была ранена бомбой, приговорена к расстрелу, а потом помилована. Именно в силу этого она тотчас взяла всю вину на себя, категорически отказываясь отвечать на другие вопросы. То истерика, рыдания, то каменное молчание. Но не только абсурдность показаний Батулина доказывает непричастность Каплан к выстрелам. При обыске у нее был найден браунинг, но из него, по всей видимости, никто не стрелял, ибо к делу он причислен не был. В качестве решающей улики в деле фигурирует другой браунинг, который 2 сентября рабочий Кузнецов принес в Замоскворецкий военный комиссариат, уверяя, что это тот самый браунинг, из которого стреляли в Ленина. Так, в первом заявлении – в комиссариат – Кузнецов написал: «Ленин еще лежал, неподалеку от него было брошено оружие, из которого было сделано три выстрела в товарища Ленина (оружие системы браунинг), поднявши это оружие, я бросился бежать за тем лицом, которым было сделано покушение, и со мной бежали другие товарищи для задержания этого негодяя, и товарищи, бежавшие впереди меня, задержали этого человека, который делал покушение, и вместе с другими товарищами я препровождал этого человека в военный комиссариат». Слова Кузнецова – «негодяй», «этот человек» – явно свидетельствуют, что задержанный был мужчина. Но в заявлении в ВЧК, сделанном того же 2 сентября, вместо слов «негодяй» и «человек» Кузнецов пишет другое слово – «женщина». И это сделано явно не без подсказки «компетентных товарищей». Наконец, о мужчине-убийце свидетельствует и сам Ленин. Шофер Гиль вспоминает: «Я опустился перед Владимиром Ильичом на колени, наклонился к нему… «Поймали его или нет?» – спросил он тихо, думая, очевидно, что в него стрелял мужчина».
Тот же Степан Казимирович Гиль в протоколе допроса вносит поправку: «После первого выстрела я заметил женскую руку с браунингом». Эта поправка весьма примечательна, и дописана она уже на следующий день, когда стало известно, что Каплан арестована и призналась. Не исключено, что на Гиля мягко надавили, чтобы он записал эту поправку. Ленинское же замечание «Поймали его или нет?» очень важно. Это не оговорка. После первого выстрела, ранившего разговаривавшую с Ильичом женщину, Ленин инстинктивно обернулся. Это и спасло ему жизнь. Лечивший его врач Вейсброд утверждал: «Лишь случайный и счастливый поворот головы спас его от смерти».
Сразу же после покушения на Ленина Семенов доложил ЦК правых эсеров, что это сделал «дружинник». Впоследствии на процессе эсеров эта деталь всплывет и застанет Семенова врасплох: он не сможет ответить, кого он имел тогда в виду. И снова, как в случае с Володарским, ЦК правых эсеров публично заявляет, что не имеет никакого отношения к данному покушению. На митинге на заводе Михельсона 30 августа присутствовали двое боевиков-эсеров: Новиков и Протопопов. Новиков выступит потом свидетелем на процессе в 1922 году и скажет, что задерживал толпу в дверях, выходившую из цеха после митинга, давая Каплан возможность выстрелить в Ленина, но тот же шофер Гиль отметит, что никакой давки в дверях не было.
Еще более любопытна фигура Протопопова. Он был без суда и следствия расстрелян 30 августа 1918 года. Протопопов – бывший матрос – был заместителем командира боевого отряда ВЧК, того самого отряда Попова, начальником контрразведки. Этот отряд принял активное участие в мятеже 6 июля, сразу же после убийства Мирбаха. Наконец, это Протопопов арестовал Дзержинского, который прибыл в отряд арестовать убийцу Мирбаха, своего сотрудника Блюмкина. После подавления мятежа Протопопов был арестован, началось следствие, его вел Виктор Кингисепп – он руководил и следствием по делу покушения на Ленина. Но в приговоре суда по мятежу левых эсеров фамилии Протопопова уже нет. Он точно исчез, всплыв неожиданно 30 августа. И вероятнее всего, он и есть тот «негодяй», который стрелял в Ленина. Но, угадывая, кто стрелял, вся картина покушения так и не прояснится, если не ответить на главный вопрос, который так любил задавать всем сам Ленин: кому это было выгодно? Кто стоял за Семеновым, Каплан, Протопоповым?
След Свердлова
Вечером 30 августа появляется воззвание Свердлова: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, наймитов англичан и французов». Воззвание датировано конкретным часом: 10 часов 40 минут. «Несколько часов назад» – это значит в 8 часов. Но Ленин приехал на завод – по Гилю – лишь в 10 вечера, а закончил выступать в 11 часов. И кто эти «двое стрелявших»? Каплан и Протопопов? Первая просто лучше вписывалась в задуманную Свердловым схему. Поэтому Свердлов не сомневался, что будут найдены «следы».
Кстати, о наймитах «англичан и французов»: Каплан устроили свидание с английским шпионом Локкартом, но она его не узнала. Мы уже упоминали, что руководил следствием Виктор Кингисепп. Его в свое время Свердлов ввел в ревтрибунал, Кингисепп являлся членом ВЦИКа и напрямую подчинялся Свердлову. Второй следователь по делу покушения – Яков Юровский. Земляк Свердлова, из Екатеринбурга, расстрелявший по приказу председателя ВЦИКа царскую семью. Свердлов оценил старания уральского чекиста и забрал его в Москву. На первом и других допросах Каплан присутствует секретарь Свердлова – Аванесов. Свердлов ни на секунду не выпускает это дело из своих рук. Семенов в близкой дружбе с другим секретарем Свердлова Авелем Енукидзе. Семенова арестуют 8 сентября, а вскоре он станет ценнейшим сотрудником военной разведки и ВЧК – все это стараниями Енукидзе. Он же даст организатору покушения на Ленина рекомендацию в ленинскую партию. Сам Сталин будет читать и править его главный труд «Военная и боевая работа партии социал-революционеров в 1917–1918 годах», этот труд отдельной брошюрой издадут в Германии, а на процессе правых эсеров в 1922-м по постановлению ЦК партии защищать Семенова будет первый оратор Страны Советов Бухарин. После процесса Семенова амнистируют и по бесплатной путевке отправят отдыхать на юг. Трогательная забота о главном террористе республики. Все это наводит на мысль, что Семеновым еще до покушения руководили важные персоны, такие, к примеру, как Свердлов и Енукидзе, имевшие реальную власть в стране. Свердлов, естественно, в первую очередь.
1 сентября по приказу Свердлова комендант Кремля Мальков заберет Каплан из тюрьмы ВЧК и перевезет ее в Кремль, а 3 сентября по приказу того же Свердлова Каплан расстреляют, а тело сожгут. Там же, в Кремле, под гул моторов, во дворе автобоевого отряда[1]. Свидетеля этой акции поэта Демьяна Бедного даже стошнит от запаха горелого мяса.
И это одна из главных улик, свидетельствующая, что в покушении был замешан Свердлов, ибо только ему было выгодно побыстрее уничтожить свидетелей. Ведь следствие только началось, 2 сентября принесли браунинг, Каплан должна его опознать, необходимы очные ставки со свидетелями, которые должны подтвердить ее присутствие, выстрелы, ведь стреляли в вождя не только Красной России, но и мирового пролетариата! И все признание Каплан рухнет, потому что ее никто во дворе видеть не мог.
Больше того, Свердлову сообщили: на Каплан накатывают истерики, слезы, революционный запал прошел, и она может не только отказаться от признания, но и рассказать подлинную историю покушения. Тогда потянут Семенова, Новикова, заговорят о Протопопове, почему и кто его расстрелял, а там… Свердлову было даже страшно об этом подумать. Поэтому надо быстрее спрятать концы в воду, пока Дзержинский в Петрограде, а Ленину врачи запрещают вставать. Нет Каплан – нет и следствия. Этот момент важен еще и потому, что Ленину стали приходить письма от старых революционеров, которые сидели вместе с Каплан на каторге в Акатуе и Нерчинске. Так, лидер левых революционеров Мария Спиридонова, узнав о расстреле революционерки, написала Ленину: «И неужели, неужели Вы, Владимир Ильич, с Вашим огромным умом и личной безэгоистичностью и добротой, не могли догадаться и не убивать Каплан. Как это было бы не только красиво и благородно и не по царскому шаблону, как это было бы нужно нашей революции в это время нашей всеобщей оголтелости, остервенения, когда раздается только щелканье зубами, вой боли, злобы или страха и… ни одного звука, ни одного аккорда любви». Замечательная характеристика времени, данная Спиридоновой!
Любопытно и еще одно свидетельство А. Балабановой, которая навестила семью вождя в сентябре 1918 года. Она пишет о слезах Крупской, которая потрясена расстрелом Каплан и тем, что революционеры вынуждены убивать революционеров, но и о реакции Ленина Балабанова приводит примечательную характеристику: «У меня сложилось впечатление, что он был особенно потрясен казнью Каплан…»
Эта фраза дает нам понять, что решение об этом принимал не он, а кто-то другой. И понятно кто: Яков Свердлов. И что Ильич не очень был рад такому решению. Но Свердлов сумел его убедить, подчинить своему решению, а значит, и степень влияния Свердлова на Ленина в некоторых вопросах была весьма сильной. Крупская вспоминает о том, что происходило в кремлевской квартире, когда раненого Ленина привезли с митинга: «Около вешалки стоял Яков Михайлович Свердлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я решила, что все кончено. «Как же теперь будет?» – обронила я. «У нас с Ильичом все сговорено», – ответил он. «Сговорено, значит, кончено», – подумала я». Любопытно само выражение: «сговорено», в нем есть некий момент снисходительности. «Сговорено» может быть между двумя корешами, подельниками, сговорено, значит, заключено тайное соглашение, о котором никто знать не может и не должен.
Но что же было «сговорено» между Свердловым и Лениным? Сговорено заранее покушение на Ленина, когда предполагалось произвести холостые выстрелы, но кто-то выстрелил боевыми? Или «сговорено» о том, что Ленин, предполагая худшее, всю полноту власти передал Свердлову – именно так Крупская и поняла Свердлова. А значит, у Свердлова была еще одна причина устранить Ленина – он расчищал себе путь к единоличной власти. Любопытен и еще один эпизод: комендант Кремля Мальков в первую ночь после покушения идет по кремлевским коридорам и видит, что из-за двери ленинского кабинета вырывается узкая полоска света. Он в недоумении заглядывает в кабинет и видит: за ленинским столом сидит Свердлов и роется в бумагах на столе.
Естественно, Мальков, извиняясь, ретируется, потом с гордостью замечая в своих воспоминаниях, что Ленин ранен, а дело его продолжает жить, его лампа горит на столе. Но возникает закономерный вопрос: что понадобилось Свердлову ночью в чужом кабинете? У него есть свой кабинет председателя ВЦИКа и круг своих обязанностей. Свердлов примерялся к новой должности? Или по «сговоренности» с Лениным выполнял его работу предсовнаркома? Эпизод незначительный, но красноречивый для понимания честолюбивого характера Свердлова. Как и его фраза, брошенная Бонч-Бруевичу, управляющему всеми хозяйственными делами Кремля: «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича все-таки справляемся».
Мы уже говорили вначале о причинах, побудивших Свердлова придумать этот план спасения. В последнее время появляются версии о том, что в Ленина вовсе не стреляли, а все следы пуль – инсценировка. Это была бы оригинальная версия, но слишком много документов, где говорится о пулях, операциях, в последние втянуты немецкие врачи, а их заставить лгать, наверное, невозможно. Поэтому согласимся, что выстрелы все же были, и ранение тоже. Другое дело, что оно действительно оказалось легким. Ленин сам поднялся к себе в комнату в Кремле, сам разделся, а уже 5 сентября фактически встал и начал работать. Ради этой «ювелирной работы» и был, возможно, приглашен опытный стрелок Протопопов, чтобы инсценировать это легкое ранение, и по замыслу «режиссеров покушения» оно должно было быть еще легче – касательным, задевшим лишь кожу, обжигающим, но волнение, невольный поворот Ленина – и все изменилось. Ранение оказалось более тяжелым, чуть ли не смертельным в области шеи, пуля едва не задела жизненно важную артерию. Поэтому рассердившиеся «режиссеры» и расстреляли Протопопова.
Все это лишь наши предположения, подлинную картину тех событий мы вряд ли когда-нибудь узнаем: свидетелей давно нет, улик тоже. А если они и есть, то вряд ли будут когда-нибудь обнародованы. Спецслужбы не любят, когда бросают тень даже на их прошлое.
Стоит отметить и другое: к этой версии склоняются два таких известных исследователя данного дела, как зарубежный историк Ю. Фельштинский и русский профессор А. Литвин. И первый и второй собрали и открыли немало новых документов, касающихся этого периода. Профессор Литвин являлся составителем сборника документов «Фанни Каплан. Или кто стрелял в Ленина». Документов, хранившихся в ВЧК – ФСБ. Правда, профессор А. Литвин говорит о двух заговорщиках – Свердлове и Дзержинском. Но нам кажется, что Дзержинский не мог участвовать в заговоре по двум причинам: после 6 июля он был отстранен от руководства ВЧК, а вернувшись туда 22 августа 1918 года, он по приказу Ленина сразу же занялся расследованием подпольной организации «Национальный центр» и арестами его руководителей. А 30 августа утром снова по приказу Ленина выехал в Петроград расследовать убийство Урицкого, а когда вернулся, то Каплан по приказу Свердлова была переведена в Кремль и расстреляна.
Кстати, приезд Дзержинского мог быть еще одним из поводов для спешки. Дзержинский считался принципиальным и кристально честным коммунистом, и он не удовлетворился столь поверхностным расследованием, захотел бы сам допросить Каплан, сумел бы разговорить ее, и кто знает, чем бы все закончилось и в чем бы она призналась. Все это опять же из области догадок.
Красный террор – путь спасения
Покушение на Ленина всколыхнуло сторонников большевиков, партия сплотилась, а поскольку было объявлено о «следах» правых эсеров, то основной терpop обрушился на них. Официально он был объявлен 5 сентября. Именно в этот день в Петровском парке в присутствии публики расстреляли свыше 80 человек. Их казнили как буржуев и контрреволюционную интеллигенцию. Перепуганных людей загоняли в круг, выкрикивая по списку, а публика сопровождала их гнусными ругательствами. Красный террор прокатился по всей стране. Писательница Нина Берберова как общеизвестный факт приводит данные о том, что в сентябре – октябре было арестовано 31 489 человек, из них более 6 тысяч расстреляли, остальных отправили в тюрьмы и лагеря. Естественно, что ни Семенова, ни членов его боевой группы это не коснулось. Его арестовали 8 сентября. Коноплева показывала: «Завязав связи с сидящими в тюрьме с ведома и по поручению ЦК, я занялась подготовкой побега Семенова, как наиболее скомпрометированного… Вначале, когда предполагалось, что аресты произведены ВЧК, я нашла возможность освободить Семенова путем подкупа стражи при помощи одного служившего в охране левого социал-революционера (не помню его фамилии) за сумму в 100 000 рублей. Через день я узнала от того же левого эсера, что Семенова в ВЧК нет». Позже, на процессе 1922 года, она скажет: он был арестован военным контролем, то есть военной разведкой.
Сам Семенов в своей книге напишет, что начал работать на ВЧК с октября 1918 года. Авель Енукидзе был связан с военной разведкой, и, видимо, этот месяц, с сентября по октябрь, Семенов находился в подвешенном состоянии, когда его «передавали» с рук на руки, из одной организации другой. Енукидзе он был уже не нужен, но он не забудет этой «услуги» старого приятеля, дав рекомендацию для вступления Семенова в члены ВКП(б), куда его примут в 1921 году.
Сталин при прочтении труда Семенова «Военная и боевая работа П-С-Р в 1917-18 гг.» на первой странице напишет: «Читал И. Сталин. Думаю, что вопрос о печатании этого документа, формах его использования и также судьбе (дальнейшей) автора дневника должен быть обсужден в П.[олит] Б.[юро] И. Стал.». Настолько оказался важен сей труд для большевиков.
Через два года Коноплева – к тому времени и она станет работать на ВЧК, вступит в партию большевиков, как и Семенов в 1921 году благодаря протекции Семенова, – очутившись в Крыму у Врангеля, встретившись с эсером Тесленко, начнет агитировать его работать на большевиков и признается ему, что Семенов в давней дружбе с секретарем Ленина Енукидзе, причем знаком с ним задолго до прихода большевиков к власти, и именно через него Семенов утвердил у Ленина и Дзержинского план террора против белых и поляков. Коноплева агитировала Тесленко вступить в их боевую группу. Только на сей раз семеновские боевики воевали уже за большевиков.
В 1922 году начался шумный процесс против партии правых эсэров. На скамье подсудимых оказались Гоц, Донской и другие лидеры правых эсеров. Весь процесс был отрепетирован заранее. Семенов, готовясь к нему, написал «капитальный труд», Коноплева знала все реплики наизусть. Коноплева говорила на суде: «По протоколам допросов в ВЧК на Лубянке мы знаем, что Каплан нервничала. Вела себя агрессивно. Впала в истерику. Отказывалась давать правдивые показания о том, кто дал ей оружие, кто поручил убить Ленина. Каплан можно понять. Она своим молчанием, своей истерикой, слезами затягивала следствие. Спасала Центральный боевой отряд. Уводила партию эсеров из-под ударов красного террора. И на смерть ей было тоже нелегко идти. Она ведь на нее шла не Шарлоттой Корде, а безвестной, издерганной жизнью террористкой, поднявшей руку на вождя пролетариата. Каплан была одна из немногих террористов в отряде ЦК ПСР, беззаветно веривших в «святое дело» Гоца. Стреляя в Ленина, она думала, что совершает подвиг во имя русской революции… Члены ЦК партии социалистов-революционеров Гоц, Тимофеев и Донской внушали нам, что без устранения Ленина с политической арены большевиков не победить. И мы этому безгранично верили».
Стоит заметить, что Каплан никогда не была членом партии левых эсеров, а красный террор был объявлен уже после ее казни. Но на эти детали на процессе мало кто обращал внимание. Судьба подсудимых была предрешена. Лидеров ЦК приговорили к расстрелу, но потом, как водится, помиловали, отправили в ссылку в разные концы СССР, а расстреляли уже в 30-х, когда Сталин вспомнил о них. На скамье подсудимых сидели и Семенов с Коноплевой. Семенова защищал лучший теоретик партии и оратор Николай Бухарин. Он впоследствии, оправдывая этот шаг и сам уже находясь в застенках НКВД, скажет на допросе: «Партия наша считала, что Семенов оказал ей большие услуги», он «фактически выдал советской власти и партии боевые эсеровские группы. У всех эсеров… он считался «большевистским провокатором». Роль разоблачителя он играл на суде против эсеров. Его эсеры ненавидели и сторонились его, как чумы».
Очень точная и ключевая фраза ко всей этой истории: Семенов «играл роль». Нам остается назвать лишь автора сценария и режиссера: Яков Свердлов. В 1919 году, подобно возмездию судьбы, он умер. Завершил эту великую постановку его духовный ученик Сталин.
Убийство Кирова
1934 год начался в СССР с XVII съезда ВКП(б), «съезда победителей», как его назвал один из выступавших, член ЦК партии, член Политбюро, первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Миронович Киров. Прекрасный оратор, темпераментный, с обаятельной улыбкой, отличающийся скромностью и энергичностью, он давно уже пользовался популярностью среди многих партийцев. И его речь на съезде была встречена овацией. Зал встал и долго аплодировал, что не укладывалось в стандартные рамки разработанного самим Сталиным съездовского ритуала: ему аплодируют десять минут, всем остальным – по две минуты. Но Киров назвал Сталина «самым великим человеком всех времен и народов», и было непонятно: то ли аплодируют Сталину, то Кирову.
«На съезде был принят план второй пятилетки, не менее масштабный, чем первый, были подведены итоги индустриализации, коллективизации, цифры вдохновляли точно так же, как строящийся в Москве метрополитен, на отделку станций которого свозили со всего Союза лучший гранит и мрамор, заказывались скульптуры и огромные мозаичные панно, и Лазарь Каганович уверял всех, что каждая станция не будет отличаться от музейных залов своим великолепием. И уж конечно, выше всех в мире поднялся именно советский стратостат «Осоавиахим-1», – начинают свое историческое расследование публицисты В. Романов и Е. Латий.
В том же 1934-м в СССР состоялся I съезд советских писателей, и секретарь ЦК Андрей Жданов выступил на нем с докладом: «Советская литература – самая идейная, самая передовая в мире». На экраны СССР вышел фильм братьев Васильевых «Чапаев», который ходили смотреть целыми колоннами, как на праздник, фильм, ставший на многие годы символом нескольких поколений. И когда в фильме неграмотный старик спрашивал Чапаева: «Василий Иванович, ты за какой Интернационал будешь, за первый или за третий?», то Чапаев, почесав затылок, хитро отвечал: «Я – за большевиков!» – и зал дружно взрывался аплодисментами, потому что к 1934 году все уже были за большевиков, и сам отец народов Сталин на XVII съезде с горечью признался: «На этом съезде и доказывать нечего, да и, пожалуй, бить некого». То, что он слукавил и ввел делегатов в заблуждение, об этом мы еще расскажем, но тогда все приняли его утверждение о том, что «бить некого», за чистую монету. Забавно, что Гитлер в сентябре того 1934-го соберет своих партийных сторонников в Нюрнберге и тоже назовет этот съезд «съездом победителей». Гитлеру смысл победы был ясен, после того как 30 июня он устроил «ночь длинных ножей» для Рёма и других своих старых партийных дружков. Ему-то уж точно больше «бить было некого», но Сталин, очень интересовавшийся этой ночью 30 июня и посвятивший ей даже заседание Политбюро, извлечет из нее свои уроки и не преминет ими воспользоваться чуть позже.
18 сентября 1934 года Советский Союз стал полноправным членом Лиги Наций, но это вовсе не мешало Сталину засылать к Гитлеру своих резидентов и агитировать за тайный союз между двумя державами. Сталин предлагал сотрудничество – тайное, явное, предлагал поделить Европу, скромно притязая лишь на Прибалтику, Западную Украину, Молдавию, Польшу и Финляндию. В принципе Сталин впоследствии все забрал сам, кроме Финляндии, которая хоть и была лакомым кусочком, да оказалась не по зубам Сталину, а Польшу Гитлер нагло забрал себе. Сталин очень заботился и о международном имидже. Бернард Шоу с восторгом заявляет: «Никогда я так хорошо не ел, как во время поездки по Советскому Союзу!»
Весьма сакраментальное заявление, если учитывать, что именно в это время в СССР люди умирали от голода. Только в одном 1933 году на Украине и в Поволжье умерло около миллиона человек, люди ели друг друга. Выезжая из гостиницы «Метрополь», Шоу оставляет в гостевой книге грустную запись: «Завтра я покидаю эту землю надежды и возвращаюсь на Запад, где царит безнадежность».
Лейборист Гарольд Ласки после поездки в СССР в 1934 году восторженно восклицает: «Никогда в истории человек не достиг такого совершенства, как при советском режиме».