- -
- 100%
- +
Ради матери, которая взвалила на свои плечи многое, Олив старалась быть прилежной девочкой, хорошо училась в школе. У неё практически не было подруг. Все девчонки вокруг были такие красивые, уверенные в себе. Что она могла сказать? Да и можно ли просто подойти и заговорить? А ещё она боялась боли и привязанности к людям. Ей хотелось иметь только настоящее, чему действительно можно и стоило отдаться.
Также ради матери Олив не должна была идти на заброшку со своими друзьями. После выписки Лины из больницы компания захотела воссоединиться «как в старые добрые» — собраться на прогулку. И решение непонятным образом свелось к одному месту, расположенному неподалёку от их квартала.
Девушка тихонько открыла дверь в квартиру, закрылась на все замки и трепетно несколько раз подёргала ручку, дабы не волноваться потом.
Маленькая, но уютная, обставленная со вкусом двушка. Можно подумать, что в семье всегда водились деньги. Здесь царила стерильная чистота — для матери и дочери уборка была святым делом. Особенно для чересчур опрятной Олив, у которой для каждой вещи отведено своё место: по строгому назначению из её головы. Поверхности в квартире никогда не были заставлены — всё убиралось внутрь шкафчиков. Обои специально подобраны под каждую комнату, но в стиль к стоящей в ней мебели.
Девушка разделась в полной темноте. Затем полезла за телефоном из порванной сумки и думала о том, как же хорошо, что сейчас мама спит и тяжёлый разговор отложится на утро. И как же плохо, когда щёлкнул выключатель, а рядом стояла она. Олив даже не сразу её углядела из-за резанувшего по глазам яркого света.
Мать и дочь были словно зеркало друг для друга. Различие лишь в двух моментах: у Оливии зелёные глаза, у Елены карие; у дочери более светлый рыжий цвет, в который она любила краситься, а волосы Елены — медного оттенка, скорее, переходящий в светлый каштан, из-за того что женщина пользовалась краской не так часто и цвет попросту вымывался.
— Мама? Ты чего не спишь?
— Ждала твоего возвращения или звонка, если бы ты решила задержаться.
— Ну, я вернулась даже раньше обещанного…
— Это связано с твоими ободранными коленками?
Девушка старалась держаться невозмутимой, а теперь ещё на неё словно навалился груз ответственности.
— Не переживай, мам. Фельдшеры всё замечательно обработали. А завтра мы все обязательно идём в поликлинику на прививку от столбняка. Я всё тебе расскажу, только не ругайся, ладно?..
Олив, как сорока, затараторила историю, начиная со времён царя Гороха, активно жестикулируя руками. Наверняка закончила бы свой рассказ к утру, попутно смягчая многие детали, но Елена перебила её:
— Успокойся. Отец Виктора мне звонил и уже всё рассказал.
Девушка резко умолкла, встала как вкопанная с широко раскрытыми глазами и ртом. Зато теперь ситуация казалась не такой страшной.
— Лучше скажи, чья это была идея — вечером потащиться в такое место?
— Не знаю.
— То есть как? — Елена недоверчиво приподняла бровь и сложила руки на груди, упершись локтем в стену.
В ответ девушка пожала плечами и опустила виноватый взгляд в пол.
— Солнышко, я очень рада, что у тебя есть такие замечательные друзья, но иногда нужно думать своей головой, а не следовать за другими. Настоящая дружба не предполагает зависимости. Настоящие друзья не уйдут, если ты откажешься, — они предложат поискать компромисс. Не стоит подвергаться веяниям со стороны. Ты всегда была у меня ранимой девочкой…
— Мама, пожалуйста… — Лицо Оливии перекосилось в жалостливой мольбе. Девушка закусила нижнюю губу, её плечи подались вперёд, а руки повисли вдоль уставшего тела, которое становилось всё более ватным с каждой минутой.
— Всё, всё. Прости. — Елена вскинула руки: «Сдаюсь» — и отпрянула от стены. — Кушать хочешь?
Такой вопрос быстро приободрил.
— Да. Я очень голодная. Даже и не замечала… Только мне надо в душ.
— Не страшно. Ты иди, а я пока что-нибудь сделаю.
— Бутерброды? — Глаза Оливии словно засверкали надеждой.
— Бутерброды. — Елена ласково улыбнулась своей дочери.
Кадр № 10. Интимный ревнитель
День у Оливии подошёл к концу вполне сносным образом. Чего на этот раз не досталось Виктору. Хотя насчёт «досталось» — вопрос спорный. Кажется, относительно спокойные дни в его жизни исчезли при первом столкновении с чёрными глазами — он пришёл в редакцию на личную встречу с Кейлин Руслановной.
— …Сведения раздобыты незаконным путём, и даже не смей говорить, что это не так. У тебя ещё хватило мозгов выложить всё в чистом виде. Конечно, такие, как ты, редко задумываются о том, что могут помешать кому-либо. А теперь запомни — это был последний раз…
— Виктор, да? Запомни лучше ты, что точно так же не имеешь никакого основания лезть в дела полиции. Или назовёшь это «неравнодушный гражданин, оказывающий помощь следствию»? Может, «волонтёр»? Легко строить из себя хоть что-то, прячась за фамилией своего отца? Давай-ка лучше взглянем на твои косяки…
Кейлин помахала перед носом Виктора бумагами, а он со всей злостью отшвырнул их в сторону и жадно впился в её губы. Ещё не совсем осознавая зачем, рискуя превратить её в очередную девку, проходящую мимо его постели. Иногда эти девушки были разными, иногда одни и те же. Пока, незаметно для самого Виктора, его не затащило в омут с головой.
Кейлин, точно так же как и многие до неё, влюбилась в этот чётко выстроенный типичный образ: харизматичный, холодный внутри, ни перед кем не покорный, любящий только одну «ту самую». Девушка имела «особенности»: они не выделили её на фоне других, но стали причиной. В дальнейшем ещё и поводом для частых ссор.
На душе было неспокойно. Может, так выглядит боль, нанесённая не безразличным для тебя человеком? Тогда следовало бы обидеться, а он не мог позволить себе такого по отношению к ней.
Виктор продолжал сидеть на кровати, закрыв ладонями лицо. То думая о чём-то своём, то отгоняя все мысли прочь. Пока не раздался звонок, на который он долго не реагировал. В очередную попытку кого-то дозвониться до него Виктор подскочил с места искать свой телефон.
— Алло?!
— Ты с Линкой?
— Нет.
— Отлично. Тогда расскажи мне, сынок, какого хрена происходит? — «Конечно, отец не мог оставить случившееся на заброшке без внимания — очередной повод почитать нотации, выставляя себя в самом умном свете».
— Ты разве не в курсе?
— Очень даже в курсе, но ты меня не понял. Я хотел бы слышать, как у тебя с головой? Там есть чем думать? Например, о матери с больным сердцем, о том, что мне ей теперь сказать?
— Ну… Ты же знаешь, что на поздние прогулки я теперь всегда беру оружие.
— При чём тут оружие? Я тебя про это, что ли, спрашивал? Какое на хрен вообще оружие? Сильно тебе помогло твоё оружие?
— Шокер…
— Ааа. Вон оно что. Таким оружием можешь себе одно место пощекотать. Толку больше будет.
Отец Виктора не стал продолжать эту тему — почувствовал неладное в отстранённой, холодной речи сына и сменил свой вечно саркастический и служебный тон на более мягкий и отеческий.
— Сынок, у тебя всё хорошо?
— Я устал и собирался лечь спать.
— Поссорился в очередной раз с Линкой?
— Я устал и собирался лечь спать. Я хочу спать, — скучающим тоном выдавил Виктор, делая паузу после каждого слова, будто ему совсем не до чего нет дела: «Догадайся уже, что я не желаю ничего обсуждать! Не маленький мальчик — сам справлюсь».
Отец не совсем понимал, что говорить сыну в такие моменты. Знал, что у него были девушки на одну ночь и он из-за них никогда не менял своего настроения. Какая вообще может быть речь о душевных или эмоциональных переживаниях в таком случае? Если только со стороны тех несчастных дамочек.
— А ты знаешь, это тебе, наверное, за твоё безрассудное поведение с другими достаётся. Знаешь, как оно всё в нашей жизни взаимосвязано.
— Смотрю, годы берут своё — пофилософствовать захотелось?
— Тьфу ты ж. Я волнуюсь за тебя, помочь как-то хочу, а ты как говнюк себя ведёшь.
— Во-первых, у меня всё просто здорово, во-вторых, у тебя плохо получается помогать.
«У него всё просто здорово. А у нас с твоей мамой — всё здорово? Ты у нас спрашивал? Неужели думаешь, что мы не замечаем чего-то в жизни единственного ребёнка? Но раз молчишь, то и молчи себе в тряпочку, ну и хрен с тобой!»
Жизнь Виктора уже давно пошла под откос. С тех же пор он изменился, а в последнее время и вовсе стал несносным. Когда-то Кейлин удалось вдохнуть в это тело хоть немного осмысленности. За что эта девушка полюбилась матери Виктора. У его отца были двоякие мысли по этому поводу. Он был не против, хотел счастья своему сыну, но боялся этого союза. Просто он знал, что это был союз «пролитого спирта и незатушенной сигареты рядом».
— Ладно, я утром заеду за тобой.
— Не надо. Сам справлюсь.
— Сам ты себе трусы стирать будешь. Или ты такой умный, не собираешься завтра ни в какую поликлинику? У меня, между прочим, тоже там дела есть. Так что я проконтролирую.
— Да, я понял. Спокойной ночи, — рассерженно выдавил Виктор.
— Спокой… — «Сбросил…»
Виктор отшвырнул телефон в сторону. У него жутко разболелась голова. Слишком сильно он беспокоился за происходящее с Линой. Была ли в этом его вина? Как же он боялся её потерять, как ревновал к созданному в её голове миру, в который та рисковала по глупости провалиться вновь. Он хотел помочь, но не знал, как правильно это сделать. Потому позволил ей сегодня уйти.
Он засыпал с мыслями о своей черноволосой леди. Она всегда была в чёрном. На её глазах ровные чёрные стрелки, но чаще всего она ходила без макияжа. Ему нравилось, когда Лина сидела на его коленях и трогала его мягкие, объёмные волосы; пролезала холодными пальцами под воротник свитера, царапая ногтем по сонной артерии, а он проводил ладонью по её объёмным и упругим ляжкам в сторону тёплого и мокрого места…
На кровать забралась кошка Чапа. Самая обычная, беспородная, с пушистой дымчатой шерстью. Он купил её ещё котёнком на рынке у какой-то бабушки. Все знали, какая судьба ждала котят в коробке, если не получится распродать.
Виктор на тот момент ещё жил с родителями. У матери была небольшая аллергия на кошек: банальность, от которой она отмахнулась, потому что была рада новому члену семьи, — при долгом контакте начинал чесаться нос и слезились глаза, поэтому мать редко брала кошку на руки. Отец, по крайней мере, был не против. У того в жизни была лишь одна собака, и то в детстве. Так что он, придя с работы, принёс домой корм «Чаппи», предназначенный для собак.
«А какая разница? Один хрен — корм».
Мама долго смеялась и в итоге предложила назвать котёнка Чапой.
Кадр № 11. Клетка
Кейлин не было страшно. Она снова и снова прокручивала последние серии в голове, как и обещалась сама себе. Всё лучше, нежели осознавать ЕГО присутствие прямо здесь и сейчас, за дверью квартиры.
Когда собственные мысли перестали действовать как спасательный круг, девушка поднялась с пола и направилась включать свет в каждой комнате.
У неё была съёмная однушка, за которую арендодатель просила только оплату коммуналки. Везде, кроме спальни, где поклеены обои жёлтого цвета с причудливыми завитушками, — голые побелённые стены. Прихожая в пару раз больше всех остальных комнат, где стоял узенький шкаф с вешалкой, вся обувь валялась открыто, вдоль стены, а рядом расположилась сложенная гладильная доска, которой Кейлин никогда не пользовалась. Если нужно было что-то погладить, то она раскладывала плотную, ещё принадлежавшую матери ткань на полу. Здесь же, в углу, рядом с совмещённым санузлом, несуразно торчал толстенный стояк.
Квартира была пустой. Только полочка в ванной, с висящим на перекладине полотенцем, уставленная небольшим количеством баночек, являлась украшением. У входной двери валялся маленький пыльный чёрный коврик. Раковины с открытыми гофрами и шлангами. На кухне всего две тумбочки, вместо стульев — табуретки. А в крошечную спальню вместился лишь раскладной диван, который Кейлин предпочитала не раскладывать. Кофейный столик — единственная новая и опрятная мебель, на нём всегда лежали тетрадь, ноутбук и ручка — большего девушке из вещей было и не нужно. Здесь же на стене висело зеркало во весь рост. И массивные чёрно-белые шторы прикрывали вечно продуваемое окно.
Кейлин отписалась Виктору: «Я дома. Спокойной ночи», на что тот моментально ответил: «Сладких снов». И с чувством выполненного долга уселась на диван перед ноутбуком, на котором включила онлайн-трансляцию телеканала, где в ночное время постоянно шли фильмы-боевики. Она ни разу даже не взглянула на экран — немигающий взор был направлен в сторону тёмного окна.
«Самое время немного отдохнуть, чтобы с первыми лучами солнца сказать: «Это был всего лишь сон». Сон не что иное, как подведение итогов за прошедший день. Только во сне мы можем видеть истинную суть вещей, прикоснуться к себе настоящим. И если такова стала жизнь — мрачная, неестественная, декоративная, то стоит закрыть глаза и больше никогда их не открывать».
Запись № 4. Рутина с подвохом
Кадр № 1. Семейное утро
Прозвенел будильник, и вместе с постепенно светлеющем небом, уходило ночное наваждение. Как будто ничего и не было, только в груди всё равно что-то саднило, на душе лежал тяжёлый груз, а боль притупилась наступившим новым днём.
Первым делом хотелось сходить на кухню попить воды. Взгляд прошёлся по большому в полный рост зеркалу, висевшему напротив выхода из комнаты, и планы сразу поменялись. Пришлось половину времени потратить на приведение себя в более-менее божеский вид: умылась, расчесалась, сменила вязаный топ на белую блузку, и на этом хватит. Всё остальное время я стояла как вкопанная перед выходом из квартиры, борясь с какой-то неопределённостью внутри. Пока не зазвонил телефон.
— Солнце, если готова — выходи. Мы с отцом заедем за тобой, — прозвучало довольно надменно.
— Не нужно, я сама поеду.
— Как скажешь. — Виктор тут же скинул трубку.
Почему-то мне всегда было неловко видеться с родителями Виктора. Тем более быть свидетельницей недомолвки между отцом и сыном, учитывая, с каким недовольством он говорил о том, с кем собирается заехать. И хотя в целом я ничего не имела против того, чтобы меня подвезли на машине, — взбесил лишь тот факт, что Виктор, конечно же, не послушал меня. Я уже и забыла, как не решалась выйти за порог квартиры, — просто вылетев из неё без всяких сомнений.
Он, как я и предполагала, уже стоял чуть ли не вплотную к подъездной двери, так что ему почти прилетело по носу.
— Привет. Ты сегодня очень красивая. — Виктор улыбнулся, гордо вздёрнув подбородок.
Он схватил меня за руку, притянул к себе и поцеловал, практически до боли впиваясь в мои губы. А потом потащил за собой и усадил в машину на заднее сиденье чёрной шестёрки. Выглядело это всё довольно грубо. На деле было так же, но меня такое поведение любимого человека давно не волновало и стало чем-то приемлемым. В конце концов, каждый выражает свои эмоции по-своему.
Отец Виктора выглядел не менее сексуальным мужчиной, чем сам Виктор. Высокий, худой, подтянутый, с редкой сединой на висках, несмотря на возраст. Гладко выбритое лицо, мимические морщины и запах охлаждающего средства после бритья. Весёлый и харизматичный. Виктор очень походил на своего отца во многих мелочах.
В машине Эдвина Петровича тоже всегда стоял приятный аромат, на панели висел старый выцветший блокнот, с фотографией почти голой женщины. С собой он всегда носил коричневую борсетку, наверняка купленную ещё во времена его молодости, но выглядела она прилично. И ещё ни разу я не видела его не в полицейской форме, которая безумно ему шла. Как будто он уже родился в ней.
— Сынок, ты совсем охренел? — спросил Эдвин, возмущённый поведением сына.
— В чём дело? — Виктор, как всегда, надел на себя маску скучающего человека, которого собираются отчитывать ни за что. По его мнению.
Э.: Болван ты невоспитанный!
Вик.: Искренне не понимаю, о чём ты.
— О том, что ты иногда ведёшь себя как козлина редкостная.
— Да вы совсем, что ли, оба охренели тут? — Эдвин Петрович резко обернулся, глядя на нас ошарашенно.
Вик.: А давайте вы заткнётесь, перестанете выпендриваться, и мы просто молча поедем. Опаздываем, между прочим. — Виктор попытался состроить из себя «миротворца», словно это точно не он стал причиной перепалки, но его тон вышел довольно грубым.
Вот кто умел закрыть рот одной фразой. Не какая-то философская заумная мысль, а банальная грубость, произнесённая с пугающей холодностью. Что на такое ответить? Да и захочется ли вообще. Но Эдвин Петрович смог — вдавил педаль газа в пол. Машина так резко рванула вперёд и сразу назад, что Виктора нехило тряхнуло, и он ударился носом о переднее сидение. Чётко рассчитанная схема смогла поднять немного настроение. В отличие от Виктора, я держалась крепко.
Кадр № 2. Госучреждение
Доехали мы быстро. И даже по блату припарковались на территории больничного городка рядом с нужным зданием.
Здесь когда-то работала мама в пищевом блоке диетсестрой. Составляла меню на различные отделения, на каждый стол. Так что эта территория была для меня как родная. Мы с папой часто заезжали сюда, и мама угощала нас горячим обедом прямо с кухни. Больничная еда мне полюбилась ещё в те времена — отдушина в недели пребывания на стационаре.
Все здания с различными отделениями и рабочими помещениями, под некоторые из них также выделялись отдельные небольшие постройки — старые, выложенные в основном из белого кирпича; соединённые асфальтированной, но уже давно побитой, дорогой, вдоль которой располагались красивые уличные фонари в виде домика с птичкой, клумбы с цветами, подстриженные кусты, выкошенная трава.
Здание из красного кирпича было единственным новым на территории городка. Его просто заново отстроили после пожара. В нём расположились кардиологическое отделение, наркологическое, психиатрическое, где работала мама Олив, и взрослая поликлиника на первом этаже.
Если заходить через главную дверь, то сначала попадаешь в достаточно длинный коридор с аптекой и магазином домашней одежды по левой стороне и буфет по правой. Сочетание странное, но, по-видимому, весьма прибыльное.
Мы с Виктором зашли в здание, крепко держась за руки, и ни разу не удивились, завидев Влада и Нэйтана, стоящих у буфета. Оба, что называется, от души уминали пирожки буквально из двух рук, кусая то один, то другой.
— О, здорово!
Нэйтан прокричал приветствие с набитым ртом, когда мы ещё только подходили. Но даже издалека я увидела, как у него изо рта вывалился небольшой пережёванный кусочек. Свою испачканную жиром от пирожков руку он вытер о штаны, которые всегда покупал и носил на один размер больше или изначально брал мешковатые фасоны; впрочем, Нэйтан так покупал любую одежду, кроме нижнего белья. Затем он протянул руку для пожатия Виктору и Эдвину. Сын и отец брезгливо переглянулись.
— Привет-привет. Как оно, твоё ничего? Судя по аппетиту, всё нормально? — как-то чересчур укоризненно произнёс Виктор.
— Нормааально, — протянул Влад, удовлетворенно улыбнувшись. Ну просто маленький голодный котёнок, впервые объевшийся сметаной.
— Пирожки отменные. Ещё горяченькие. С рыбой и яйцом. — Нэйтан, продолжая жевать, продемонстрировал нам надкусанный пирожок.
— Чёртов извращенец. — В разговор вклинился Эдвин, который уже стоял у прилавка, выбирая что-нибудь и себе. — А мне вот лучше чебурек с мясом, будьте добры, — обратился он к буфетчице, показывая пальцем на нужный товар.
— Нэйт, у тебя очко грязное.
Вся наша идиллия застыла, переводя взгляд на меня. Нэйтан носил очки, чаще всего даже не заморачиваясь с их чистотой. И сейчас на левом стекле красовалось жирное пятно.
— Что? Что вы так смотрите? А как я ещё должна была сказать? — с некоторой долей возмущения произнесла я, растерянно проходя взглядом по друзьям.
Ребята рассмеялись, а до Нэйтана наконец дошёл посыл моих слов. Он снял очки и протёр их своей белой рубашкой, на которую всегда натягивал футболку с анимешным принтом.
— Чё вы сразу ржать-то! С кем, блин, не бывает… — нарочито сконфуженно ответил Нэйтан, почесав нос.
— Например с теми, кто почаще следит за чистотой своего очка, — продолжил смеяться Влад с набитым ртом.
— А где Олив? Она ещё не приходила?
Нэйтан порывался что-то ответить, но прежде перевёл свой взгляд мне за спину.
— Да вон они. Собственной персоной.
Я обернулась и увидела заходящих Олив и её маму. Все друг с другом поздоровались. Эдвин Петрович подошёл к Елене почти вплотную и поздоровался отдельно.
— Ох, дорогой Эдвин Петрович, и вы здесь.
— Да как же теперь одних оставишь этих… Отличившихся болванов.
Елена и Эдвин укоризненно смотрели на нас, даже не сговариваясь. Два представителя своих профессий. С натянутыми масками строгости отчитывали нашкодившую детвору.
— Ну, почему бы не потащиться на какую-то там заброшку, когда то и дело труп за трупом находят.
— А их это не касается. То, что мать дома с больным сердцем, тоже не касается.
— Вот-вот, и не говорите. Кстати, как у Виктории дела? — Теперь Елена и Эдвин смотрели друг на друга, продолжая придерживаться чересчур деловитого тона. — Ходили к нашему кардиологу?
— Да, спасибо большое, что договорились принять нас лично. Всё сделали моментом.
— Будет вам! Обращайтесь, конечно.
— Разглагольствовать долго будете? Или, может, мы уже пойдём конкретно по нашей задаче? — Всем своим нутром Виктор излучал недовольство, но максимально пытался походить на человека, которому было абсолютно параллельно на всё происходящее.
Е.: Если вы закончили уминать тонну холестерина с утра пораньше, то проходите, надевайте бахилы и снимайте верхнюю одежду.
От замечания о холестерине Эдвин аж перестал жевать свой последний кусок и спрятал за спиной жирный пакетик от чебурека. Мы прошли мимо зала с регистратурой в длинный коридор со множеством дверей.
Елена шла впереди всех. Завораживающая, уверенная в себе женщина. Её возраст был ей к лицу. У неё всегда была подкрученная чёлка набок. Особенно выделялась её тонкая шея и острые выпирающие ключицы. Она любила ходить на каблуках, носила недорогие, но со вкусом платья, под которые постоянно натягивала капроновые колготки. Елена пользовалась цветочными, но слишком резкими духами. А вот её дочь отдавала предпочтение сладким и карамельным нотам, что всегда оставляли лёгкий, ненавязчивый шлейф.
Народу в поликлинике действительно было много, как и всегда. Пробираться сквозь толпу — дело непростое. Среди тех, кто пришёл на приём сам, находились и те, кого сопровождали медицинские сёстры или санитарки из своих отделений на различные компьютерные диагностики. Таких пациентов проводили вне очереди, отчего толпа начинала негодовать. На этой, и не только, почве часто начинались скандалы, слышимые с одного конца коридора до другого.
Наконец Елена остановилась у двери с табличкой: «Процедурный кабинет».
— Пипец, как будто на распродажу в магазине припёрся, — осматриваясь по сторонам, подытожил Нэйтан.
Е.: Постойте тут. Я сейчас приду.
Елена только коснулась ручки двери, как на неё напала рядом стоящая женщина на костылях.
— Девушка, тут вообще-то по очереди.
— А у нас по записи, — деловито ответил Эдвин и протолкнул Елену в кабинет, закрыв за ней дверь.
— Все такие умные пошли. По записи они. А нам тут что, до завтра стоять?
Елены не было долго. Наша собравшаяся компания уже успела разделиться: Виктор стоял и разговаривал с отцом, Нэйтан — с Владом. Мы же с Олив просто молча прижались друг к другу, стоя в стороне ото всех. Наблюдать за людьми и вслушиваться в их истории из жизни интереснее, чем пытаться говорить ни о чём. Зачастую это были самые банальные сетования по тому или иному поводу, но они имели свой шарм.
Когда Елена вышла из кабинета, за ней следом попыталась войти всё та же назойливая и с недовольным видом женщина на костылях.