Кантилена для мертвеца. Мистическая драма

© Номен Нескио, 2022

ISBN 978-5-0056-0169-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Кантилена для мертвеца. (мистическая драма)

Горьким словом своим посмеюсь я…

(Пророк Иеремия)

– Что есть Православная Вера? – стуча зубами, произнёс Серафим.

Из под спутанных и опалённых местами длинных волос, глаза сверкали безумным блеском. Порывы ветра обнажали изувеченный огнём лик с остатками длинной бороды, что ужасными клочьями свисала с перемазанного сажей лица, половина которого была покрыта сильным ожогом. Искусанные в кровь губы опухли, и было видно, что слова давались ему с трудом. Овечий тулуп лежал неподалёку рядом с большой холщовой торбой, из которой обычно кормят коней. Тут же были брошены сапоги священника, принесённый топор и Евангелие. В своём виде он был страшен. Мрачную картину дополняла длинная ряса, разорванная на груди, на которой буквально сиял огромный православный наперстный крест, крепко зажатый в кулаке.

Дом колдуньи Химы представал в виде дымившегося рухнувшего перекрытия и деревянного остова, где ещё местами вспыхивали языки пламени, средь которых возвышалась чёрного цвета печь. Священник стоял настолько близко к пепелищу, что иногда клубы дыма полностью скрывали его фигуру. Он не отступил ни на шаг, после того, как кинул три гранаты в дом, последняя из которых разорвалась в воздухе, едва оторвавшись от руки Серафима.

И ветер…. На всем пространстве, от горизонта до человека у сгоревшей хаты, прикрытого мокрой рваной одеждой, покрытой тонкой коркой льда. Ветер, что сковывал ледяными руками горло, заставляя заикаться.

От беспощадных порывов, священника сотрясал страшный озноб, заставляя трястись руки и голову.

– А ты сэ-сп… спроси…! Давай, не бойся…. Спроси меня, и я отвечу…. А отвечу так – это та Вера, в которой не калечат и не убивают заблудших, а лечат Божьим Словом. Вера, основанная на смирении и покаянии, всё, как проповедовал Иисус Христос. Мя знаши, что в иноземной Вере того, кто оступился по незнанию или намеренно, от имени Бога лишают жизни, и лишают так, что ужо есть сомнения, как может человече до такого додуматься, какими изуверскими способами расправляются с несчастными. А коли и признается человек, даже в том, чего не было, то ему прямой путь на эшафот, и всё это на потеху публике. Но так быть не должно. Не правильно это…. Прежде надобно бы выслушать заблудшего, а со Словом и раскаяние приде….

Он взмахнул рукой, от чего замерзший рукав рясы громко «стукнул» о штаны.

– Вот как учит Православная Вера, бо свидетельствую я, что Она есть Правда….

Огромного вида всадник, в развевающихся бесформенных одеждах, голову которого скрывал капюшон, накинутый поверх арабского тагельмуста, что закрывал лицо, сидел верхом на таком же, огромном коне чёрной масти покрытым бесформенной плотной чёрной попоной. Он появился из тёмного леса, расположенного за полем, что пугал своей мрачностью и размытыми очертаниями в тусклом лунном свете. Порывы ветра и движения рук иногда распахивали плащ, под которым обнажалась статная фигура, одетая в плотный стёганный акетон и безрукавный сюрко перехваченный ремнём. Ноги защищали плотные штаны и высокие ботфорты. Расположившись за спиной Серафима, он слушал слова священника, не выдавая, но и не скрывая своего присутствия. От долгого стояния на принизывающем ветру, конь иногда встряхивал гривой, переминаясь с ноги на ногу.

Знал ли, или же догадывался священник о всаднике и таившейся для него смертельной опасности, сказать трудно. Можно лишь предположить, что боялся он лишь одного…, нет, не смерти, как ни странно… Он боялся того момента, когда наступит невозможность сказать всё, что ему хотелось.

– Кто скажет мне против? Выходь! Не боись, пальцем не трону, говори, коли есть что сказать, а я выслушаю, будь ты немец- латин, басурман али другой инородец! А може ты выбрал себе господином тёмную силу, так и для тебя слова найдутся. Захочешь ударить меня, так ударь, а я стерплю, и зла держать не буду. Но Веру мою не тронь! Веры, что от Христа не касайся, коли имеешь грязные помыслы или суждения. За себя, русский человек тебя простит, он такой, а вот за Христа не обессудь…. Не веришь? А спроси, хоть немца, хоть поляка, а хоть турка или свия…. Много тут всяких было, да только где они сейчас? Слышишь меня?

От очередного порыва ветра густой дым обдал лицо батюшки, в глазах сильно защипало, и тут же покатились слёзы. Он прервался на полуслове от того, что зашёлся сильным кашлем. От смрада пожарища конь громко захрипел, звеня сбруей и, несколько раз встряхнул головой. Словно успокаивая животное, всадник прикрыл ноздри коня, а затем провёл рукой по шее.

– Я знаю, что слышишь мои слова, хоть и не вижу тебя. Выходи, кто бы ты ни был, хошь с мечом, хошь с пистолем, а моё оружие супротив тебя будет Слово. И такое Слово, которое всему начало. И было Слово от Создателя, а посля от Спасителя и от Святого Андрея было Слово, что посеял зёрна Христовой Веры. И ходил ногами Андрей там, где стоит сейчас Киев, где есть сейчас вся Православная Русская земля. Так убей меня, но что скажу, ни вытравить, ни выжечь не сможешь. Сильную власть имеет Слово и мои убеждения.

Холодный и колючий снег, смешанный с дождём беспощадно хлестал по лицу. Серафим словно чувствовал, что находится на грани помешательства.

– Не за Веру действия мои, а вопреки, прикрываться Богом не стану, тут я смутьян и отступник, решившийся на подобное и сам отвечу. А коли надо, так и в геенну сойду не дрогнув. То огнём я сделал, с солдат обучен этому умению, – он указал рукой на лежавшую торбу, в которой принёс несколько самодельных гранат, – А сделал, чтобы спалить бесовское гнездо, чтобы другие на себя грех не взяли и не держали бы ответ до седьмого колена.

Он наклонился к земле, зачерпнул ладонью снег и приложил комок к губам.

– Ведомо мне стало, что прихожане мои стадно замыслили недоброе по неразумению, а тут я один и ответ мне одному держать. А они, ослеплённые ненавистью, совсем забыли про деток своих, коих я при крещении на руках держал да благословение давал. Вот ведь какой грех на себя взял. Потому как нет у меня ни жены, ни ребятишков, нет никого кроме Бога, вот я к нему и отправлюсь, как призовёт, а там уж пусть Он решает, как со мной поступить, – Серафим повернул голову в сторону хутора и крикнул, указывая на пепелище, – Ну, этого вы хотели…? Теперь довольны…? Господи, покарай меня! Разверзь небеса и порази молнией в назидание тем, кто замысливает недоброе.

Но небеса не разверзлись, а наоборот, тяжёлые тёмно-серые облака, словно льдины в весенний ледоход, наползали одно на одно, и казалось, что вот ещё немного и обрушится вся эта чудовищная масса на землю.

– Виновен я! Каюсь и присягаю, что весь срок, который мне отмерен, обуток не одену, а через то, буду ходить по земле босым и других одёж не одену, кроме тех, чтобы прикрыть свой срам.

Повернувшись боком, с металлическим звоном, всадник медленно достал из ножен меч- каролинг, занеся его над головой священника. Затем, примериваясь, переместил клинок к шее, словно через мгновение собирался нанести страшный смертельный удар. Увидев на шее Серафима цепь от креста, он поддел её своим оружием, приподнимая вверх, от чего распятие оказалось у самого подбородка священника. Но, через мгновение, благодаря идеальной ровности клинка, цепь соскользнула на прежнее место.

– Верую, Верую в Тебя, Господи! – воздел к небу руки батюшка.

– Повороти-и-ись…, – прозвучал страшный хриплый голос.

В какой-то момент, на небе показалась Луна, осветив всадника и коня с густо вырывающимися струями пара. Поймав отблеск, меч покрытый инеем, на мгновение сверкнул тысячами искр. Пытаясь совладать с телом, охваченным жуткой лихорадкой, Серафим опустился на колени.

Раня ладони и обдирая в кровь пальцы, он зачерпнул несколько комьев земли и, поднеся их к лицу, буквально впился кровавыми губами, приговаривая:

– Земелюшка моя, не отвергай меня, прими, коли срок мой вот тут закончится. Прости бывшего солдата и божьего слугу. Прими моё покаяние и упокой грешника…. Устал я…. Преждь хотел на богомолье уйти, да видно судьба такая тут остаться.

– Повороти-и-ись…, – вновь раздалось за спиной.

Он выпрямился и, трижды осенив себя крёстным знамением, поднялся на ноги стараясь удержать равновесие. Затем, поцеловав крест, медленно повернулся.

«Хр-р-ппп…» – прохрипел конь мотнув мордой и потянулся к священнику.

Всадник молчал, так же держа меч на вытянутой руке. Только сейчас остриё почти касалось горла Серафима.

Он осторожно протянул руку и провёл ладонью по бархатному носу коня, покрытого инеем.

– Потому конь под тобой, что не обладает умом сообразно своей красоте, а ко мне видишь-ка, тянется, – произнёс священник, прижимая Евангелие к груди, – Ну, что решил со мной сделать? Мечом убьёшь, али к седлу привяжешь, и по полю будешь таскать, покуда не натешишься? Делай, что задумал, но от своих слов я не отступлю. И лик свой скрываешь, потому что боишься меня. Так мыслю, что покоен ты, покуда верхами сидишь, а сойдёшь на землю, так будет она гореть у тебя под ногами. Помяни моё Слово. Ты вор и разбойник! Недась, загиблые…, заколотый вилами да повешенный, твоих рук дело?

Конь переступил с ноги на ногу.

– … а малое дитя да мать…, его, за что ты головы лишил и посадил на кол, а её повесил…, за что страшную смерть им уготовил. Они что тебе сделали? Али ты думаешь, что неподсуден? Али ты сам себя назначил в судьи? Бьёшь тех, кто стоит на коленях, малых да сирых. Ну, вот я встану, но не перед тобой, перед Богом встану, а с тобой биться не буду, потому что ты не враг мне. Враг- достойный соперник и заслуживает уважения, победить его, вот что есть доблесть для воина, а ты…. Ты, нет, ты не достоин, ты грязный убийца. Так что можешь убить меня, а победить тебе не удастся.

Меч взвился в воздух и плашмя с силой ударил Серафима по голове, от чего заливая глаза, ручьём потекла кровь. Он качнулся, но устоял на ногах, инстинктивно зажав рану. Евангелие упало на землю.

– Не убил тебя, потому что ты повернулся ко мне, хоть и вижу, как тебе страшно, – ответил всадник, – А потому знай, семя зла, родит колос! Колос же дале сыпнет в землю другие семена…. Так кто из нас зло, кто принёс первое семя?

Привстав на колено, Серафим с трудом поднял книгу. От тяжёлого дыхания бешено колотилось сердце. Под сильным порывом ветра, ледяными сосульками качались длинные волосы. С посиневших от холода разбитых губ, вытянувшись свисала кровавая слюна. Он ждал смерти.

– Бей же, чего медлишь, бесовский опричник, я тебя не боюсь, – заходясь, произнёс он, но ему никто не ответил.

Наконец выпрямившись, он инстинктивно поднёс к лицу ладони с посиневшими ногтями, чтобы согреть хоть немного своим дыханием и сквозь пелену из снега и дыма, увидел медленно удаляющуюся конную фигуру, которая словно плыла по полю. Подобие улыбки осветило изуродованное лицо.

– Вот что есть Слово. Кто бы ты ни был, но твою спину я вижу, хоть и ты был при оружии и я при оружии…, – он выставил вперёд Евангелие, – «Иди и увидишь!». Так сказал Спаситель Андрею, значит и мне след подобно поступить.

Он, ещё раз оглянувшись на остов сгоревшего дома Химы, и совершенно не обращая внимания на впивавшиеся в ноги замёрзшие комья земли, тяжело дыша, побрёл вслед за всадником.

***

Октябрь 1851 г. Юхновский уезд Смоленской губернии. Трактир и постоялый двор «БомбардирЪ».

– Зачем я жил? Как я прожил свою жизнь? Почему именно так распорядился? Можно ли точно ответить на этот вопрос?

Он совершенно потерял счёт времени, затрудняясь ответить, как долго оставался неподвижным, глядя в окно. Поднятая вверх рука, в предплечье которой он упирался лбом, дала знать о себе онемением, а затем неприятным покалыванием тысячей игл.

– Хм-м…. Наверно можно, – продолжил Николай Васильевич, возвращаясь к своим размышлениям, – Себе можно…. Себе ответить можно и скорее всего ответ удовлетворит, вписав в заслугу литературные сочинения. А потомкам? Можно ли надеяться быть понятым через много лет? Будут ли востребованы мои герои? Но лучше пусть уж посмеются над их поступками, нежели они будут преданы забвению, а прежде станут неинтересными, вызовут равнодушие, безучастие…. Мне 41 год, а нет ни семьи, ни дома. И к своему стыду, я совершенно не вижу себя в роли отца семейства. Но, наверно это и к лучшему, чем нянчить детей вечно ледяными руками. Взрослые, так и те буквально вздрагивают от моего прикосновения.

Он горячо подул на ладони и принялся тщательно растирать плечи, ощутив через какое-то время приятную волнообразную теплоту, прокатившуюся по телу.

….

– Я хочу воздвигнуть себе памятник!

Внезапно последнее предложение было произнесено вслух, на вдохе, полушёпотом, от чего Гоголь даже поморщился и невольно оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей столь откровенного признания.

Комната была пуста.

– Гордыня – смертный грех…. Ишь ты…. Памятник себе захотел…. Однако эта мысль не оставляет меня. Для чего я пишу? А вот Пушкин…. В свете ходили слухи, что огромные карточные долги иногда заставляли его творить поистине нетленные произведения. То есть, проигрался в пух какому-нибудь секунд- майору и сразу за перо. А после раз и готово. Извольте получить, коли должен…. Господи, откуда это?

Николай Васильевич несколько раз резко встряхнул головой. Это были неприятные мысли, осознавая при этом, какую роль в его жизни сыграл Пушкин. А ведь некоторые завсегдатаи салонов не упускали случая посплетничать в присутствии Гоголя, зная, что он был вхож в круг близких знакомых великого поэта. Но вот уже как минуло 15 лет со дня его смерти, и непогашенные долги оплачены самим Государем-Императором. Однако ж, находятся такие, что даже из смерти и жизни его близких, готовы слепить анекдотец.

– А я всё…. Нет планов, нет сюжетов…. Нет желания уехать…, уехать без определённой цели, просто так, вперёд, по дороге, начать всё заново, как было раньше…. А теперь вот…. Пустота…. Безысходность…. Это страшно, когда нечего сказать своему читателю, нечем удивить. Даже главный мой труд не принёс мне удовлетворения. Да и был ли он главным? И будет ли? Может, стоило посвятить себя какому-нибудь департаменту, да пописывать на досуге статейки? Глядишь, и не было бы столь мрачного финала.

***

От порыва ветра, ставня громко стукнула о стену трактира. Гоголь вздрогнул и вновь стал пристально всматриваться в окно. Часть постоялого двора огороженного забором, изгибающаяся дорога, убегающая через убранное поле, ощетинившееся стернёй к какому-то серому строению, а далее в лесные околки.

И вдруг, сквозь залитое стекло, он увидел удаляющиеся от трактира через поле в сторону леса, две фигуры. Это был всадник, что величественно восседал на огромном коне, а за ним, на некотором расстоянии шёл человек, одетый ну совершенно не по погоде. Было видно, что каждый шаг давался ему с трудом. Пеший иногда взмахивал руками, словно старался удержать равновесие. Он был похож на деревянную куклу, благодаря нескладности в движениях и стоявшей ледяным колом одежде.

Николай Васильевич замер:

– Серафим…, да куда же это…? Не ходи ты туда…. Нет, Серафим, не ходи, погибнешь…, – прошептал он, – Нет…. Это мне кажется…. Я болен….

Гоголь попытался открыть окно, чтобы получше рассмотреть идущих, но вертикальная створка поднялась всего лишь на несколько сантиметров.

Хмурое небо было похоже на огромную перину с неровностями облаков, из которых мелким просом сыпал снег с дождём. И на всём пространстве, что представало человеческому взгляду, опять…, ни души. Ничего живого.

– Серое безмолвие…. Какое смирение перед смертью. Сколько немой исповеди перед неизбежностью…. Россия…. Вот место, где, по мне, так даже природа имеет душу. Живую душу. И ведь не боится же всё это живое, не трепещет в страхе, а в гордой покорности замирает пред наступающей зимой. Всё, от букашки до древа погружается в смертный сон, словно осознавая наперёд, что пробудится и оживет будущей весной. И так по кругу, смерть и воскресение. Воскресение, словно в награду за почитание Божьих творений. Однако ж сколь ни велика была бы империя, но не согнуть ей под себя естественный ход жизни. Тут ни царский указ, ни баталия не помогут.

Он прижался к окну лбом, от чего ощутил неприятную колкость. От дыхания на стекле стало образовываться пятно, которое тут же растворялось и вновь появлялось.

– Кабы вот мне так упокоиться подобно тому полю, но прежде, еще при жизни зная, что буду прощён. А то, как не вышли бы мне боком все эти заигрывания с нечистой силой. Вдруг прогневал я Его своим ремеслом, описывая то, что самому было неведомо да незримо. Да нечто же я не понимаю, что любому человеку стоит уподобиться природной безгрешности, жить в смирении, тогда…, возможно, в седьмом колене и наступит полное прощение. Отмолить все грехи и свои и предков и может так статься, что заслужишь покой, а не душевные терзания. Тело бренно, как вот это поле, что летом пьянит запахом полыни и родит пшеницу да рожь на радость людям. А наступает осень, так вроде полюшко или какое дерево, забьётся в холодном ознобе, да только накроется снегом и тут же согреется и затеплится там, где-то очень глубоко будущая жизнь. А вот такое чудо, что срубили одно дерево мужики, а по – прошествии некоторого времени, тот пень, что по его судьбе и нашему разумению был лишён жизни, без всякой надежды, ан нет, возьми и дай молодые побеги. Сам то видел. Вот и пойми эту природу. Божье творение, тут не поспоришь. И вот не мешало бы каждому попытаться постичь эту суть, но всё вокруг суета, суета, а сия неизбежность рассматривается человеком как некое далёко, полагая, что покаяние – это удел старцев.

«Па-ах. Гу-у-у» – раздался странный звук, и в погасшей печи загудело пламя.

В какой-то момент он явно почувствовал за спиной чьё-то присутствие и вскоре, пристально всматриваясь в стекло, в отражении которого различалось появление размытой человеческой фигуры, затем ещё, и ещё одной. Ошибиться было невозможно. Три человека находились сзади. К тому же, они даже не старались скрыть своё присутствие.

– Ну…, полно те казнить себя, Николай Васильевич. Принимайте гостей.

Раздался голос, при этом некто положил руку на плечо писателя.

– Всё будет…. И памятник будет…, – вмешался второй.

– Рукотворный…, – не замедлил уточнить третий.

– Рукотворный, рукотворный…, конечно же, рукотворный, – согласился второй.

– Вы за мной? – хрипло спросил Гоголь и тут же резко повернулся, рассматривая гостей.

В лицах молодых людей угадывались знакомые черты, словно с портретов, рисованных очень давно. К тому же не приглядываясь, можно было с уверенностью сказать, что вся эта троица имела между собой тесные родственные связи.

Стоит отметить, что одеты гости, были приблизительно одинаково. Цилиндры и длинные плащи – накидки. Длиннополые утеплённые сюртуки прусского стиля, под которыми виднелись фраки, жилетки с ситцевыми рубашками и шейными бантами, брюки прямого покроя и коты, покрытые дорожной грязью.

– Нет, Николай Васильевич…. Ну что вы? Что за трагичность? Мы к вам, – ответил человек, первым голосом и приложил ладонь к цилиндру, – Вот, решили навестить вас….

Он снял головной убор и, поочерёдно указывая на своих спутников, отрекомендовался:

– Позвольте вам представить…. Павел Петрович Глечик, Василий Афанасьевич Янов, ну а я Алов…. Алов Владимир Васильевич.

Видя смятение писателя, молодой человек представленный Яновым, произнёс:

– Николай Васильевич, может, соизволите проявить гостеприимство и пригласите нас пройти?

Гоголь молчал, однако, то, что происходило в номере, его даже начало забавлять. Выждав несколько секунд, Василий Афанасьевич скинул плащ и, положив цилиндр на стол, по- хозяйски огляделся, потирая руки.

– Тэ-э-экс…, -Затем по очереди взглянув своих спутников, добавил, – Располагайтесь, господа. Хозяин столь любезен, что просто неприлично не ответить на приглашение.

Казалось, что и Глечик и Алов только и ждали этих слов.

– Вот…, решили-таки заехать…. Коли вы не поехали…, в Италию….

Произнеся это, Янов не торопясь прошёлся по комнате, ненадолго задержался у поеденного древесными жуками секретера, проведя по откидной доске пальцем, на котором образовалась полоска пыли.

– А…? – произнёс он, демонстрируя присутствующим руку, – Надо сказать этому «Гренадёру»….

– «Бомбардиру» – исправил товарища Алов.

– Ну «Бомбардиру», пусть пришлёт какого-нибудь бомбардира и уберёт тут, как следует.

– Так я схожу? – нашёлся Глечик.

– После, – остановил его Янов, крутя в пальцах пыльный шарик.

Подойдя к вещам Гоголя, он приподнял с пола саквояж и, подержав его на весу, аккуратно поставил на место.

– Ну, в общем, – заключил Василий Афанасьевич, – для глухой провинции, выбранное вами жилище подойдёт.

– Что вам угодно? – спросил Гоголь.

Прежнее тревожное состояние улетучилось, и он рассматривал своих внезапных гостей с лёгкой улыбкой на лице, которая не осталась незамеченной.

– А мы по делу. К тому же, видя ваше состояние, мы не могли остаться безучастными.

– Я жду посетителя, – объявил Николай Васильевич.

– А мы знаем…, – буквально перебил писателя Алов, – знаем, кого вы ждёте, поэтому вот так с порога и сразу о причине нашего визита.

Янов выступил вперёд, беря инициативу в свои руки и произнёс:

– Вы так утонули в себе, что совершенно забыли о нас. Очень точно выразился Александр Сергеевич о неуважении к минувшему…. Ну, не уж-то не помните?

При упоминании имени своего наставника и вдохновителя, Николай Васильевич горько улыбнулся. Как много ему хотелось рассказать Пушкину, какой бы долгой была бы беседа, поминая проведённые вечера в литературных салонах.

– … меж тем, именно нам вы доверили начать ваш долгий путь в литературе. И надо сказать, был он не прост, как может показаться обывателю. Начинать всегда сложно. Нет ни имени, ни протекции, нет своего читателя. Ну? Вы так не считаете? Дорогой мой, ну разве можно начинать завоёвывать мир с «Ганц Гюхельгартен».

– Немцев на Руси и так хватает, – вставил Глечик, – И вот вам первое самосожжение.

– Подождите вы с самосожжением, – прервал Глечика Василий Афанасьевич, – А «Страшный кабан»? Две главы и пропал интерес.

При этом он укоризненно посмотрел на Павла Петровича, чья фамилия была выбрана в качестве авторской, на что Глечик лишь развёл руками.

– Зато жители незабвенной Диканьки очень обязаны некоему господину Панько, – вмешался Владимир Васильевич, – Весьма разносторонняя личность…, этот Панько. Он, видите ли, и в пасеке знает толк и в чертях. И лишь после написания «Женщины», вас заметили, и автором был уже месье Гоголь Николай Васильевич и, прошу заметить, не Яновский, а уже…, Гоголь и всё тут.

Он прошёлся по комнате и остановился у стены. Заложив руки за спину, некоторое время рассматривал картину, на которой был изображён бравый гусар верхом на коне и с трубкой в зубах.

– Мне кажется, что в обществе вы бы были скучны. Трубки вы не курите, вина не пьёте, женщин вы сторонитесь, если не сказать – опасаетесь, но вот ваши рассказы сослужили добрую службу и по достоинству могут быть украшением литературного салона.

Появление гостей окончательно развеяло его мрачные мысли и он, надо сказать, не без интереса слушал их. Как любому простому смертному приятно слышать хвалебные тирады, так и Гоголю они доставляли удовольствие. Он хотел слышать и слышал. Хотя в последнее время даже среди окружавших его людей он чувствовал порой нестерпимое одиночество, так что внезапный визит становился ему интересен, хотя Гоголь тщательно старался скрыть это.

***

Если бы иметь возможность заглянуть через мутное стекло окна дома на постоялом дворе одного из местечек Смоленской губернии, то можно было бы увидеть презанимательную картину. Презанимательность заключалась в том, что именно так виделся один единственный человек, что недавно расположился в номере с небольшой гостиной и крохотной спальней. Снятая угловая комната с двумя окнами, что выходили на внутренний двор, а далее на тракт, тоже была без излишеств и состояла из плетёного кресла, маленького дивана, обеденного стола, секретера с разложенными тетрадями и чернильным прибором, а так же парой скрипучих стульев, основательно потрёпанных временем. Багаж постояльца был аккуратно составлен в углу комнаты, под висевшими на вешалке однобортным сюртуком и широкополым плащом, старательно отчищенными служкой трактира от дорожной пыли.

Это был мужчина старше средних лет, с длинными волосами на боковой пробор и, бросающейся в глаза худобой и бледностью лица, на котором «восседал» вытянутый нос, казавшийся чрезмерно большим. Верхнюю губу скрывали аккуратно стриженые усики, которые, несколько, оживляли совершенно унылый образ постояльца. Острые скулы сменяли впалые щёки, переходившие в острый подбородок. А ещё глаза. Глаза с хитрым прищуром могли бы расположить к себе собеседника, однако худосочная фигура всё же вызывала настороженность, если учесть обывательские представления о худых людях, которых считают особами недобрыми и даже злыми за свою природную ущербность. Жестикулируя, он иногда обнажал худые запястья рук, переходившие в узкие кисти с тонкими пальцами. Всё остальное скрывали просторная бумажная (хлопковая) рубаха, с повязанным шейным платком из батиста чёрного цвета. Талия была обвязана шерстяной шалью. Человек с подобным телосложением, мог бы стать причиной насмешек среди цирковых атлетов или военных. И уж тем более, вряд ли смог выжить в древней Спарте. Он постоянно кутался в длинный походный плед, из-под которого виднелись худые ноги, облачённые в прямые брюки чёрного цвета и остроносые чёрные туфли. Такие люди, слывущие по натуре «мерзляками» на протяжении своей жизни привыкают к подобному некомфортному существованию, однако в тот же момент боятся Солнца, предпочитая наслаждаться им из тени. Таков был анатомический портрет моего героя, который можно было сделать навскидку, не вдаваясь в детали.