Енисейский губернатор

1

В ухоженной родовой усадьбе Степановых разливался майский аромат цветущего сада. На втором этаже дома, где находились комнаты для отдыха и сна, несмотря на позднюю ночь, светло от горящих свечей в канделябрах, к тому же довольно шумно. Раздавались мужские и женские восторженные возгласы, и среди них прорезался тонкий младенческий крик. От него был в восторге барин Пётр Семёнович. В просторном бежевом халате с широкими рукавами он держал перед собой свёрток байковых тёплых пелёнок, дородный и ладный, с усами подковой и уже серебристыми, возвышенно говорил:

– Дай наглядеться на тебя, наследник мой, будущий гвардеец Преображенского полка. Благое потрясение – появление твоё на свет божий. Вижу, в глазах степановская синева ясного неба, а в голосе нотки властные! Знать, и в теле нашенское здоровье?! Весу в тебе, чай, почти четверть пуда! – Пётр Семёнович удовлетворенно смотрел на красное сморщенное личико младенца, в откинутые с головы пеленки.

– В нашу породу, батюшка Пётр Семёнович! – весело отозвалась стоящая рядом крестная, заглядывая в сверток, вытягивая шею и поправляя старомодную длиннополую юбку зелёного цвета с позументом по борту. Минутой назад она вынесла младенца от роженицы на показ, бережно передала в руки отцу. – В нашенскую породу, долгожителей. Людей мудрых и сердечных, домовитых!

На несколько минут воцарилось молчание от умиления отца семейства, его родной тёти-крестной да стоящих в стороне слуг, ожидающих приказы и готовых с рвением выполнить их. Скорее всего – накрыть стол, чтобы вкусить на радостях крепкой водки.

– Бери его, матушка крестная, да неси к мамаше. Чай, Александр откушать грудь материнскую желает. – Отец передал сына своей тёте. Та ухватисто приняла и добавила:

– В тебя небось младенец. Помню, такой же голосистый был. На моих руках рос. Пеклась о тебе до самой службы государевой. Ныне, правда, иные порядки пошли.

– Ступай, крёстная, ступай да дай знать, можно ли мне проведать Пелагею Степановну[1]. Ты хоть и доносишь о добром здравии, да сам взглянуть хочу. – В осанке барина появилось что-то новое: гордое выражение человека, знающего себе цену не только статью, но и мужскими достоинствами.

Пётр Семёнович Степанов – ветвь старинного рода Степановых, вышел в отставку из армии несколько лет назад в чине премьер-майора, долго служил надворным советником и козельским городничим. Часто наезжал в своё родовое имение в Зеновке Калужской губернии. Достатку был невеликого, но, отличаясь бережливостью, сумел отстроить в живописном местечке на берегу небольшой речки Переходни, впадающей в Угру, просторный дом с высоким крыльцом, четырьмя колоннами, светоносными широкими окнами с расписными ставнями. Любитель до красоты, как природных пейзажей, так и домашнего уюта, зал и гостиные он отстроил с художественным вкусом, просторные, с прекрасным паркетным полом, современными обоями. Обставил дорогой мебелью, выполненной известными мастерами, развесил иконы, портреты предков и императоров. Золочёная бронза люстр и канделябров с обилием свечей, в сочетании с хрусталём и цветным стеклом создавали волшебное свечение, поражая своей необычностью впечатлительных гостей.

По модной тогда европейской архитектуре поднял второй этаж с комнатами отдыха для гостей. Весь дом получил жёлтый окрас, как символ достатка. С мезонина открывался широкий и живописный вид на реку с буераками, на которой он создал с помощью местных жителей каскад прудов. В них богато завелась водоплавающая птица. Гуси и утки там паслись со всей деревни, а в зарослях рогоза гнездились перелётные кряквы, чирки, величавые турпаны. Залетали длинноносые цапли. Пруды полнились рыбой. Тут тебе карась, щука, язь, плотва. Имелся линь и карп. Бывало, дворовые мужики брали рыбу пудами, а карпа лавливали полупудовыми, чем немало гордился Пётр Семёнович перед гостями из Серпейска, Козельска да Мещовска.

Пётр Семёнович, опять же по тогдашней моде, а он бывал в Пруссии как участник Семилетней войны, насмотрелся на добрые германские порядки по устройству усадеб, разбил у себя парк из различных пород деревьев. С особой любовью относился к елям и пихтам – с вечной зеленью – как символ неувядания. Имелись на усадьбе добротные хозяйственные постройки для скота и зерна, пекарня и баня с жаркой каменкой. Мечтал хозяин поставить на усадьбе церковь. Но не позволяла казна, издержанная на дом и обустройство усадьбы.

Маятник на старинных часах, украшенных позолотой, отсчитывал уж утренние часы. Утомленный ночными сутолоками чуткий дом просыпался. Заря разливалась на востоке, торопя дворовых людей браться за свои обычные дела. Заиграл рожок пастуха, собирая деревенское стадо на выпас. А Пётр Семенович всё сидел в столовой с крёстной, пил водку, радуясь сыну, и от того, видимо, не пьянел.

– Соберу, матушка, на крестины всех своих старинных приятелей по службе, всех Кашталинских, их вон какая рать неисчислимая, – говорил барин несколько заплетающимся языком с бравой веселостью, разглаживая усы, – да так отведём крестины моему наследнику, чтобы помнились нам на всю жизнь, а гостям надолго.

Захмелевшая от вина крёстная мать – что редко случалось ранее – соглашалась с таким устройством крестин внучатого племянника, да только лишь однажды заикнулась, как бы впросак не попасть, поскольку поиздержалась казна на обустройство усадьбы, да, знать, Кашталинские в стороне не останутся.

– Вот-вот, матушка крёстная, отпишем им приглашение. Дяде Пелагеи обер-церемониймейстеру – персонально. Он состоятелен, раскошелится. Пелагея не раз говаривала мне о щедрости Матвея Федоровича.

– Сказывают добры люди, что щедр он от удач в карточных играх, оттого и состояние нажил приличное. Только Пелагее не нравится упоминание о карточном пристрастии дяди. Сама она бережлива, изрядно бойка, помогает тебе вести хозяйство, – говорила крёстная нараспев. – Вот уж год как я вдовая, у вас живу, вижу, как у Пелагеюшки лежит душа к делам хозяйственным, не в пример мне.

– Да будет тебе принижать свою персону. Твоя усадьба продолжает доход нести и теперь. Жалко, сына нет у тебя.

– В том и печаль моя, батюшка, по смерти своей завещаю имение дочерям, да тебе, крестнику, долю. Ты знаешь мои намерения.

– Спасибо, крёстная, коли так.

– Как же иначе, родимый. Один ты у меня остался по мужской линии, есть к кому голову приклонить, скуку развеять. Мои дочери всё по столицам с мужьями, где мне за ними угнаться.

Разомлевшая от выпитой водки крёстная, в радости от долгожданного события, от своей щедрости к племяннику с благоговейным и восторженным трепетом смотрела на счастливого Петра Семёновича, погружая себя в это чувство.

Утро щедро сыпало светом в окна столовой, но в доме господствовали покой и тишина. Бесшумно, едва не подметая сарафаном пол, в столовую вплыла прислужница, приблизилась к столу и шепотом молвила:

– Спят благостно и роженица, и младенец, батюшка Пётр Семёнович, – к здравию!

– Вот и славно. – Пётр Семёнович перекрестился. – С божьей помощью всё ладом справится. Идем и мы почивать, крестная, а коли что – шумнут нас. Благословенен сей день в судьбе нашей, Господь подарил нам минуты счастия, крестная. Уповаю на его милость, – Пётр Семёнович поднялся с тяжестью из-за стола, упираясь на него руками, и грузными шагами, пошатываясь, удалился в опочивальню.

2

Юному Александру Степанову исполнилось шестнадцать лет, пять из которых он воспитывался при Московском университетском благородном пансионе. В него поступали мальчики 9—14 лет, весьма подготовленные, из знатных дворянских семей. История создания пансиона проста: 26 декабря 1778 года в сотом номере «Московских Ведомостей» впервые было напечатано «Объявление об учреждении вольного Пансиона при Императорском Московском Университете». Учреждение пансиона произошло по инициативе русского поэта, писателя и драматурга эпохи Просвещения Михаила Матвеевича Хераскова, куратора Московского университета. С этого дня начался прием, в первый год было зачислено всего несколько человек.

Популярность заведения быстро росла, и через несколько лет воспитанников стало более двухсот. Изменялись и условия проживания. Часть воспитанников-дворян были переселены из университетского здания в отдельный двухэтажный деревянный дом. Пансион показателен тем, что, не имея возможности предоставить всем желающим казённое содержание, университет с открытием пансиона дал возможность ученикам получать это содержание за плату, вносимую родителями ежегодно. Она зависела от рода обучения и условий проживания в пределах от 80 рублей и более в год. Ученики посещали занятия университетской гимназии, знания получали, равные с программой университета – лучшего заведения страны. Программа была широчайшая, как общеобразовательная, так и с уклоном к военной, статской, придворной и дипломатической службам. Педагоги были высочайшего класса, большинство из них составляла профессура по русской и зарубежной словесности, математике, истории, естественным наукам, архитектуре, иностранным языкам. Примечательно было и то, что дети шли сюда после занятий с домашними гувернерами, проходили предварительные испытания, в ходе которых выяснялся уровень подготовки, определялось индивидуальное обучение для будущего воспитанника. Планка, как правило, была высока, зачислялись дети весьма одаренные, к числу которых относился Саша Степанов с широким зачатком незаурядной грамотности, первоначальных знаний иностранных языков и любознательности. Мальчик за пять лет прекрасно преуспел в науках, начинал писать стихотворения, как и многие его однокашники, и входил в учреждённое литературное общество «Собрание воспитанников университетского Благородного пансиона», первым председателем которого был поэт, основоположник романтизма в русской литературе Василий Андреевич Жуковский.

Имея весьма широкие взгляды на современность, юноша не мог не прислушиваться к надвигающимся переменам. Престарелая императрица Екатерина Алексеевна уж больше всего находилась в своих покоях, борясь со старостью и недугами – предметами бурной её деятельности, готовилась к передаче престола своему любимому внуку – старшему сыну Павла Петровича – Александру. Придворные ждали обнародования манифеста об отстранении Павла от престола, заключение его в эстлядском замке Лоде, о провозглашении наследником Александра. Слухи эти разнеслись по Петербургу с быстротой молнии, перекочевали в Москву, напрягая предстоящим событием придворные круги и состоятельное дворянство, в число которых входила и матушка – Пелагея Степановна Степанова, в девичестве – Кашталинская. Однако не все екатерининские царедворцы были преданы императрице с амбициями недооценённых и ущемлённых вельмож, каковым оказался кабинет-секретарь Александр Андреевич Безбородко, имеющий симпатии к наследнику Павлу. Манифест, написанный, по существу, Безбородко, оказался в его сильных, властвующих руках. Пока великий князь ждал своей участи, нервничая и бегая в своем замке, ломая руки и стеная, Александр Андреевич бумагу сначала затормозил, а затем уничтожил. Этот, можно сказать, смертельный шаг Безбородко был достойно оценен Павлом. Граф Безбородко повелением воцарившегося наследника становится светлейшим князем, получает высший чин канцлера и фактически до своей кончины в 1799 году руководит внешней политикой империи.

Несмотря на сложное восхождение на трон нового монарха Павла I, императорский престол оставался прочен. Исчезали, как тени, прежние фавориты, появлялись новые с иными взглядами на устройство общества, особенно двух его слоев: дворянства и крестьянства. Находясь в постоянном противоречии с матерью и удаленный ею от управления, Павел, имея блестящее образование, сорокадвухлетний возраст, пропрусские взгляды на устройство общества, люто ненавидя императрицу, вопреки своему отрицательному отношению к реформаторским преобразованиям, совершал их. Подчас непопулярные, но необходимые для развития государства с европейским уклоном, для снижения гнета основной народной массы – крестьянства.

Воспитанник Благородного пансиона Степанов, как и многие его развитые сверстники, пристально следил за развитием событий в столице. Одобрительно был встречен новый закон о престолонаследии. Он подвёл черту под столетием дворцовых переворотов, сотрясающих общество с запрещением женского правления в России. Появилось жёсткое требование перехода короны по мужской линии – отца к сыну, и учреждено регентство. На почве блистательного правления Екатерины Великой определенные круги видели опрометчивые шаги императора Павла в устоявшейся финансовой системе и внешней политике, как бы в отместку заведенным порядкам своей матери. Кулуарные обсуждения пресекались, сея недовольство и разногласие.

Александр Степанов в университетском пансионе считался одним из способных воспитанников. Он уже показал себя в упражнениях изящной словесности и тянулся к старшим учащимся, готовым более определенно высказываться по различным вопросам. Среди них образовался круг персон, увлечённых творчеством Карамзина, внесшего живую струю в историческую словесность и в целом в русский язык, а потому мечтающих стать историками и писателями. Многие вели дневники, занося в них не только факты событий в стране, но и свои суждения.

В танцевальном зале с паркетным полом, со скромными люстрами, где по расписанию должен состояться бальный урок, звучат настройки музыкальных инструментов, кучками стоят молодые люди, перебрасываясь необязательными репликами, шутками. Иные отпускали остроты в рифмованной форме в ожидании балетмейстера. Танцы для них желанны. Каждый с увлечением оттачивал свои движения, доводя их до лёгкого изящества. На ногах у них туфли; узкие брюки ярких многочисленных расцветок; тёмного цвета жилеты, расшитые золотой или серебряной нитью, чаще со стоячим воротником, с золочёными пуговицами по всей длине. Жилеты броско контрастировали с белоснежным жабо или сорочками. Поглядывали: где же затерялся подающий надежды поэт Степанов, никак оттачивает рифмы, чтобы с азартом игрока и мастерством актёра выложить их перед собравшимися однокашниками. Открылись двери, и в зал влетел рослый, одетый в синий жилет взволнованный Александр. Всякое собрание студентов, не управляемое педагогом, напоминает вулкан, который выбрасывает лаву впечатлений, вопросов, страстей, мнений. Вот и сейчас молодые люди находились в таком состоянии. Окинув взглядом сверстников, Степанов хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, с задором и важностью миссии, присущими юношам, сказал:

– Господа, мне посчастливилось прочесть в списках мнение о новом времени губернатора и литератора-мемуариста Федора Петровича Лубяновского. – Оратор подался вперед, энергично взмахнул руками, воображая, какое впечатление он произведёт. – Я цитирую: «Нельзя было не заметить с первого шага в столице, как дрожь, и не от стужи только, словно эпидемия, всех равно пронимала… эта эпоха уже имела свои названия. Называли её где так требовалось: торжественно и громогласно – возрождением; в приятельской беседе, осторожно, в полголоса – царством власти, силы и страха; в тайне между четырёх глаз – затмением свыше».

– Что это значит в твоём толковании? – раздались вопросы. – В чём смысл приведённой цитаты?

– Не вздор ли сея сентенция?

– Думаю, грядут большие перемены в правлении, многие устои будут поколеблены.

– Пожалуй, Степанов прав: отпущены на свободу вольнодумец-радикал Радищев[2], просветитель Новиков[3], – поддержал приятеля будущий выпускник пансиона Павел Бобрищев-Пушкин. – Этот жест сулит свободомыслие. Посмотрим, что нас ждёт впереди.

– Многие европейские мыслители считают, что человеческое общество устроено неверно. Людьми правит алчность. Богатство – первостепенный признак значимости человека. Богат – значит, достоин высоко стоять над остальными. Кто ему создает это богатство? Низшее сословие в непосильном гнете. – Это говорил один из самых начитанных воспитанников последнего класса Николай Бобрищев-Пушкин[4] – старший из братьев.

– Начитался Радищева! Что ж ты не отказываешься от денег, что присылает тебе папаша? – вспыхнула, как порох, насмешка.

– Не хочу быть белой вороной. «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева посчастливилось прочесть в списках. Он прав: гнет в России непосилен, а просвещение народа в загоне. Отсюда мы отстаем от Европы по многим направлениям и, в частности, в литературе.

– Вы недавно были в восторге от Карамзина, – возразил Степанов.

– Он – да, кумир. По пальцам сосчитаю наших поэтов и романистов. Сумароков, Державин, Княжнин, Новиков. Их труды далеки от шедевров европейских словесников. Величайшие Петрарка, Данте, Шекспир, Филдинг, Сервантес, Мольер, Монтескье, Вольтер, Руссо, Дидро, и список можно продолжить – творили до нас. Они просвещали народ с великой силою, и там нет такого бесправия. Во многих странах есть конституция.

– Оратор жестоко ошибается: там свирепствовала святая инквизиция, пылали костры, сжигая еретиков. Оттого там народы покладистые, – раздался возглас из толпы воспитанников. – Православие не допустило таких шагов.

– Тем мы и счастливы. При Анне Иоанновне её фаворит Бирон навязал элементы инквизиции. Темные личности под возгласы «Слово и дело!» хватали первых попавшихся граждан на улицах и волокли в пыточную, вздергивали на дыбу. Впредь никто не застрахован от десницы императора. Его реформаторская рука уже чувствуется.

В зале разразился настоящий гвалт возмущения, одобрения, иронии и даже свиста в адрес оратора как порождение беспечности от малых лет, недостаточной информированности о событиях, их прозрачности или, наоборот, затенённости, попросту от зелено-молодо в мышлении. Большинство из них, как и Степанов, соглашались, что они на пороге перемен.

Молодых людей, как и всё вольное дворянство, ждало ущемление прежних прав, данных императором Петром III. В частности, указ 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» освобождал дворян от обязательной государственной службы. Желаешь служить – пожалуйста: иди в армию или занимай стол чиновника. Эта самая грамотная прослойка российского народа задавала тон в управлении государством, писала законы, стояла на страже монаршей власти, но дворянин мог и вовсе не служить, а жить за счет своего имения. Император Павел увидел, как пагубно сказываются данные вольности на развитие институтов страны, и отменил этот указ. В Жалованной грамоте аннулировал статью, запрещающую применять телесные наказания к дворянскому сословию. Отныне введены телесные наказания за убийство, разбои, пьянство, разврат, служебные нарушения. Такая позиция была одобрена юношами: честь, дисциплина, безупречная служба императору и Отечеству – незыблемы. Однако, неоднозначно, вызвав серьезную оппозицию в дворянстве.

– Ждите, господа, как вас вместе с мужиками будут сечь розгами, – раздался чей-то насмешливый голос.

– Веди себя по уставу – никто не посягнет на твою личность, – послышалось возражение.

– Мой дядя – действительный тайный советник – отмечает падение нравов и дисциплины, – высказал свое мнение Степанов, – свободомыслие не должно идти в разрез с честным служением Отечеству. Мы должны приветствовать реформы императора и не торговать своей честью.

Юный Александр был близок к истине. Павел I перечеркнул многие екатерининские уклады. Он заставил дворян служить, навел строгую служебную дисциплину в канцеляриях, коллегиях, департаментах, сам начиная трудиться в шесть часов утра, подавал пример усидчивости, не терпел расхлябанности и опоздания на службу чиновников и своих приближенных. Сенаторы вынуждены вести заседания, решая различные государственные вопросы, реализацию преобразований императора с восьми утра. Самовольной отлучки государь не терпел и контролировал распорядок дня. Увидев казну, почти опустошённую, повелевал экономить во всем: на стройках, где казнокрадство процветало с особым размахом, урезать разросшиеся аппетиты в армии, на флоте, стремиться к миру, а не к войнам.

– Земель у нас намерено, – убеждал он своего приближенного Безбородко, – дай, Господь, сил на обустройство их. Вот куда надобно тратить казну: на новые производства, на просвещение, на возрождение страны – согласно европейским веяниям.

Имея, как и государь, прусские настроения, как им казалось, передовые, Безбородко соглашался в отношении экономии, однако осторожно советовал сохранять армию и флот, поскольку усеченная Европа с множеством малоземельных государств (среди них есть сильные) постоянно будет стремиться оттяпать от России кусок пожирнее и посолиднее. Стремясь вникнуть во все мелкие и крупные государственные дела, проводя ряд реформ, император не довел большинство до конца. С одной стороны, не имея силы и размаха Петровского мышления, талантливых помощников, с другой – не успел. Возрождение страны захлебнулось в дворянском несогласии и в его крови.

Юношам пансионата сложно охватить полноту и значение реформ. Однако их благочестивые помыслы не могли быть нарушены, хотя новый закон императора о вольном дворянстве вызвал разноречивые толки. Дворяне, формально записанные в полки сержантами с рождения, получали жалованье, даже если они не служили. Дармовую кормушку император прикрыл. Отныне предписывалась обязательная государева служба. Она повелевала встать в строй, где бы шестнадцатилетний барин ни находился, исключая военное училище. Вместо лейб-гвардии Преображенского полка Александр Петрович Степанов был зачислен в Московский гренадерский полк. Никакие связи не могли тому препятствовать. Не окончив полный курс пансионата, владея тремя иностранными языками и солидным багажом общеобразовательных знаний, он без сожаления отбыл в расположение полка. Полную экипировку обеспечила его матушка Пелагея Степановна. Молодого человека воодушевляла романтика военной службы в чине прапорщика. Особенно то, что он вместе с полком окажется в действующей армии фельдмаршала Суворова, которая продвигалась в Италию для военных действий с французами.

Получив краткосрочный отпуск, Александр отправился в свое имение. Поездка запомнилась тем, что усадьба благоухала. Энергичная Пелагея Степановна, расширив свои владения селом Шалово (впоследствии Троицкое), продолжила его благоустраивать: особенно парк с дорожками, клумбами, беседками. Средства пополнялись также от новых купленных деревень. В Зеновке поставила каменную теплицу для оранжереи, торгуя в любое время года живыми цветами, развела объёмный фруктовый сад, дающий хорошие доходы, на реке поставила мельницу, которой с благодарностью пользовались люди со всего околотка. Особенно шумно и даже торжественно съезжались на помол крестьяне осенью, выстраивалась длинная очередь. Здесь встречались давние знакомцы, родственники. Мужики доставали из сумок харчи, самогон, крепко выпивали, и над речкой, прудом летели сочные разговоры, прибаутки и частушки под аккомпанемент балалайки, под дробь ложек, а то и гармоники.

Окружные помещики дивились предприимчивости барыни. Иные старались подражать ей в хозяйствовании, где в основу был положен строгий учет хозяйки за развитием производства и экономия полученных средств. Находились и такие, что желчно завидовали.

Самое главное, что тронуло Александра – матушка заложила на усадьбе церковь, как мечтал покойный отец, а рядом с ней поставила дом на каменном фундаменте. Он стоял величаво в окружении плодового сада, высокий и светлый, с танцевальным залом, просторной столовой и множеством комнат для семьи и гостей на втором этаже. Поездки с матушкой по хозяйству заканчивались обильными застольями с целью подкормить ребенка перед дальней и неизведанной дорогой. Вся пища готовилась со своего хозяйства, кроме сахара и кофе. Различные салаты, мясные, рыбные и молочные блюда, легкие фруктовые и ягодные наливки, медовуха, ароматные зеленые чаи. Запало в душу сетование матушки на прерванное обучение и ослабление многих позиций дворянства, что загудело неодобрительными нотками с далеко идущими последствиями.

– Видит Бог: посягнул на наши устои государь. Что бы на это сказал твой покойный батюшка? – говорила Пелагея Степановна сыну в уединении.

– Он-то слыл покорнейшим слугой Отечества, – в спокойном тоне отвечал сын. – Это главное качество человека, маменька. Его завет мне таков, и не премину его блюсти.

– Вот и славно, будь достоин его памяти. Однако беспокоит манифест о трехдневной барщине.

– О такой реформе я не наслышан, маменька, поясните.

– Да как же, родимый мой, имение наше расширено, даёт солидный доход. Ко мне едут иные управители взглянуть на дела мои. Да теперь что станет? Я не могу принудить мужиков и баб работать на благо хозяйства более трех дней в седмицу, а уж не говорю по воскресеньям и по праздникам в страду. Их в году за двести дён. Мужикам отменена хлебная повинность, прощена недоимка подушной подати. Велено к мужику милостиво относиться.