На Херсонском направлении

– Легко сейчас судить, – заскрипел простуженным голосом пенсионер, – в то аховое время надо было удерживать народную власть, руководимую большевиками. Я дам иную интерпретацию по Новороссии, высказанную вождём: аграрную Украину надо было поддержать рабочим классом, который шёл авангардом во всей Новороссии, особенно в Донбассе.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся аспирант. – Власть узурпировали в России большевики. Среди них подавляющее большинство – евреи. Вдумайтесь: более четырехсот комиссаров на ключевых местах правительства, многие из которых вместе с Троцким приплыли на кораблях из Канады и США. Они плохо говорили по-русски, но представляли исполнительную власть – основу любого строя. Люди иной веры, иных обычаев, стремлений, алчные ростовщики и дельцы, надевшие на себя маску революционеров, вдруг обеспокоились заботой о русском мужике! Я это подчеркиваю! У них, как и у Троцкого, была задача вообще захватить всю Россию, расчленить на отдельные национальные штаты, превратить в сырьевой придаток Запада с белыми рабами – нами, славянами! Вот какова стратегическая цель октябрьского переворота. Он ничем не лучше киевского, только с более тонкими дурительными лозунгами: «Долой самодержавие», «Долой войну», «Вся власть Советам» «Земля крестьянам, фабрики рабочим». Только цель этих псевдореволюционеров охранялась пулями в затылок.

– Кто это вам напел в уши такие песни? – зло сказал пенсионер. – Ленин, Троцкий, Свердлов прекрасно знали русский язык. Это бесспорно. Они мечтали о коммунизме.

– Личные мечты никому не вредны, но мечтание мировыми масштабами преступно! Названные личности – полиглоты. А вот Луначарский, нарком просвещения, с трудом изъяснялся по-русски, Дзержинский не желал изучать русский язык и даже получал нагоняи в детстве. Он был жестокий человек, особенно к русской интеллигенции и офицерству.

– Вы, молодой человек, мелко копаете историю. Ваши посевы не дадут хорошего урожая. Большевики, кто бы они ни были по нации, зажгли новую эру общественных отношений. Они зажгли, повторяю, эру коммунизма.

– Угробили на полях сражений, на стройках социализма миллионы жизней, а эра эта в России захлебнулась от предательства партийной верхушки, и произошла реставрация капитализма, в худшем варианте – олигархическом, – запальчиво отстаивал свою точку зрения аспирант. – Я не признаю насильственную смену формации, а только эволюционный путь. Путь этот – тугая резина, растянется на века с формированием высоконравственного общества, и он только тогда будет устойчив, как был устойчив сначала рабовладельческий, затем феодальный, далее капиталистический строи. Всему своё время. Не надо торопить вращение Земли. Любое ускорение приведёт к краху цивилизации, миллионам смертей, а каждый человек рад солнышку и надеется уйти в мир иной без посторонней помощи.

Полковник Иванов не хотел больше бесплодно дискутировать, выпил предложенный проводником стакан чаю, вышел в тамбур покурить, а вернувшись, попросил проводника устроить постель на нижней полке, улёгся отдыхать. И все же мысли о прошедшем разговоре некоторое время гнездились в голове, гремели скелетами обреченных, орущей красноармейской конной лавой, холодными ветродуями на стройках, призрачной далью счастья и слегка раздражали своей аморфностью, но и неопровержимостью. Он сквозь дрему слышал продолжающийся тихий разговор между аспирантом и фермером, приводимые аргументы были далеки от сегодняшней действительности, а лишь косвенно влияли на события в предположениях, возбуждали интерес и не давали уснуть.

– Вы мешаете отдыхать, – не выдержал Иванов.

– Полковник, будьте честны с собой, вам мешают высказанные мной предположения?

– Да, потому прошу замолчать.

– Умолкаю, но, признайтесь, вас взбудоражила моя логика?

– В моём ответе нет смысла – ничего не изменится!

Аспирант умолк, а Федор Иванович постарался отключиться.

Дискуссия в вагоне вспомнилась сейчас под гнётом неудач. Отметил, что аспирант хоть и неумело, но выстроил мост оттуда в сегодняшний день. Битва идёт за людей Новороссии. Не будь она бездумно прирезана к Украине – ничего подобного бы не случилось. Тут он прав. Представить, каким карликом могла быть Украина, нетрудно. Всего несколько западных областей с Киевом. Кто бы в неё стал вкладывать деньги, чтобы так подло и внушительно пихать палки в идущий российский дилижанс, теперь с олигархическим капитализмом? Пожалуй, бандеровщина с нацизмом не смогли так ядрёно вырасти и расцвести, а увянув, были бы выброшены на помойку. Бугаев неспроста напал на пленного Высочина. Это всё оттуда тянет кровью застарелых политических ошибок наших вождей. В ещё большей степени это касается Крыма. Без юридического обоснования при устойчивой власти и спокойствия в стране полуостров передан в состав Украины. База Черноморского флота! Президент Путин такой ошибки не допускает. На старо-новых территориях проведены референдумы. Не подкопаешься! Тут сыграл прежний опыт и юридическая подкованность, тонкое понимание норм права.

И вот что озадачивает: знали и раньше о непосильном и несправедливом Брестском мире, но так остро все издержки не принимались, а теперь ударили больно, словно произошло вчера у него на глазах. И он сидит теперь с синяками во всё лицо. У него-то да, у заместителя майора Подлесного – нет, потому что не заморачивается никакими дискуссиями, а живёт по принципу: моя хата с краю. Несдержанность сержанта Бугаева из другой оперы, в которой нет безразличия, а актёры своей игрой стремятся расставить акценты и донести до зрителя.

– Всегда ли удаётся познать и извлечь жизненную изюминку из политических казусов? Безопаснее просто плыть по указанному течению. Целее будешь. А что получается: выпрягся мужик, хоть и героический, а оглоблю сломал, себе навредил, – высказал свои мысли по этому куражному случаю Подлесный, этот расторопный майор, моложавый, с сытой физиономией, чем-то неприятный Иванову, возможно, тем, что имел своё мнение по политическим вопросам, в том числе и о происшествии в госпитале. – Молодчик должен понести наказание в назидание другим.

Командиры работали в полковом блиндаже, сооруженном месяц назад на косогоре. Рядом находился наблюдательный пункт с хорошим обзором местности на краю небольшой лиственной рощицы. Она сбрасывала листву, обнажая подъездные пути, и рощица стала просматриваться беспилотными аппаратами, которые всё чаще стали появляться, вынюхивая вкусненькую поживу, каким может стать этот полковой блиндаж. Вместе с падением листвы терялся комфорт присутствия здесь штаба и наблюдательного пункта, по которому уже дважды сыпали крупным горохом из-за Ингульца тяжёлые орудия, но клали снаряды неточно.

– Русских людей жгут в Одессе десятками, уничтожают сотнями в Донбассе лишь только потому, что славяне не отказываются от своего языка, не переходят на придуманный украинский, – негодуя, сказал Иванов. – Казаки Запорожской Сечи у Гоголя, говорили на русском, с примесью областных словечек, которых со временем накопилось много, и они легли в основу общения тамошнего русского же народа.

– Чем плох этот язык? Цветистый, образный, песни какие напевные, – энергично возразил Подлесный.

– В те времена малороссов нетрудно было понять в разговоре, а сейчас – без переводчика не суйся. Язык сочинили и превратили в самостоятельный и враждебный. Нужна ли нам эта несуразица на исторически русской земле?

– Перехлёсты есть. Также перехлёст вышел и с Брестским миром, о котором вы мне напомнили. Согласен – влияние на теперешний военный конфликт имеет колоссальное.

– Влияние – мягко сказано, главная причина.

Они не успели плотно сойтись за этот неполный месяц совместной службы и перейти на «ты». Первый шаг в этом случае должен был сделать сам Иванов, но он не желал фамильярничать с подчиненным. Очень мало вместе съедено каши и выпито водки. Далеко не столько, как, к примеру, с начальником штаба подполковником Саниным, который на год моложе, с кавказскими широкими усами, кучерявой шевелюрой и строгой офицерской выправкой. Он работал в этой же комнате блиндажа, но своего мнения деликатно не высказывал всё по той же причине, касающейся каши и водки, а по поднятому вопросу был солидарен с Ивановым, предоставляя тому возможность самому отбрить собеседника без мыльной пасты.

– Перехлёсты, – усмехаясь, продолжил Иванов. – Это явное предательство интересов народа, который потерял на полях сражений около полутора миллионов солдат и офицеров. Есть данные, сколько чего вывезли немцы из России. Офицеры-фронтовики не могли согласиться с таким грабежом. – И он вкратце рассказал о той дискуссии в вагоне. Майор Подлесный ничего возразить не мог против фактов, и разговор оборвался. Подполковник Санин же подошёл к командиру и сказал:

– Ты оглушил меня, Федор Иванович, немецким побором. Всё это известно, но как-то слышится вновь и с ужасающей наглядностью, особенно с новым рационом немецкого вооружения прожорливой киевской хунты.

– И ложка у неё загребущая, вмещает весь западный харч.

– Российские ракеты и свечи их раскидают, а ложку продырявят.

– Сомнений нет, но придётся крепко натужиться.

– Я слушал ваш разговор, и у меня возникла шальная мысль, Федор Иванович, аж страшно стало: а как бы все вышло, не допусти Временное правительство большевистского переворота?

– Ты хочешь сказать, что останься в России капитализм с новой Конституцией и законодательной властью?

– Именно!

– Именно такие предположения высказывал в купе мой аспирант-попутчик в конце дискуссии и мешал мне уснуть. Я выложу тебе его сентенции. Имеем ли мы право, Андрей Осипович, рассуждать такими категориями? Этот же коварный вопрос заинтересовал меня, а его логика с заглядом в сегодняшний день потрясающая. «Россия в Первой мировой войне стояла на пороге победы, и она состоялась бы, – говорил он своему собеседнику. – Антанта без нас окончательно разгромила Германию, на долю же Русской армии пришлись самые кровавые сражения и львиная доля успеха, никто в том не сомневается. Примером служит блестящий Брусиловский прорыв[1]. Отсюда вытекает все остальное: не было бы кабального Брестского мира, последовавшего голода в хлебородной стране от большевистской выгребаловки».

«Продолжу, – подхватил тему фермер, словно она не давала ему спокойно дышать, – не последовало бы разгрома православной церкви величайшего преступления против свободы совести и вероисповедания славян и некоторых других народов империи. Разрушение храмов во всей стране, избиение священников. Следующий этап – раскулачивание. Мои предки были выброшены на Север в одних подштанниках и погибли. Результат – второй рукотворный голод в стране, какого не было никогда в империи и других странах мира».

«Не менее страшный период большого террора, – вещал аспирант, с чем нельзя не согласиться. – НКВД с молчаливого согласия Сталина выбивало ленинскую гвардию – большевиков, захвативших власть в стране». – Иванов, слушая вполуха, укрывшись простыней на полке, не мог сдержать себя от раздражающих выводов аспиранта. – «И всё равно произошло верховное предательство и развал Союза, и эта, как цепная реакция, специальная военная операция никогда бы не состоялась, не стань Украина столь обширной и богатой с прирезкой земель Новороссии. Никто бы не стал вкладывать миллиарды долларов в страну-карлика, чтобы воевать с Россией руками этого карлика!»

– Вот какой мост, и довольно крепко увязанный логикой, выстроил мой попутчик, – с горестью сказал Иванов. – Имея исторический багаж знаний, мы можем сказать, что отдача Новороссии – это далеко идущие планы сионистов в ослаблении империи, захвате её земель и расчленение. Рано или поздно у народов возобладают сепаратистские настроения и союзные республики будут, согласно Конституции, самоопределяться. Это, к сожалению, произошло разом. Как ты на всё это смотришь, Андрей Осипович?

Подполковник Санин развел руками:

– Кабы не кабы, то во рту росли грибы, Федор Иванович. И тем не менее мы дерёмся за людей Новороссии. И не только. Да, не совсем гладко идёт специальная военная операция. Не упреди мы… Ты знаешь, мы это уже проходили в 1941 году. Я участвовал, скажем так, в качестве наставника батальона ополченцев в создании Дебальцевского котла[2], в котором оказались крупные силы противника и были разгромлены. Надлежало развивать успех ополченцам и отбивать остальные территории Донецкой народной республики. Минские договоренности о прекращении огня спасли оставшиеся силы ВСУ. Поверили, отпустили бывших соотечественников, взяв богатые трофеи. Но это была ошибка, и не первая. Как выяснилось, Минские договоренности противная сторона выполнять не собиралась.

Майор Подлесный с нескрываемым удивлением слушал своих коллег, и в его мимике можно было угадать как согласие с высказанной точкой зрения, так и беспокойство и даже страх от того, что он услышал, над чем никогда не задумывался, а сейчас вспомнил попавшуюся ему статью о схватках британской власти с сепаратистами Ирландии. Ландлорды выжигали целые деревни и сгоняли крестьян с земель за неуплату аренды. Сепаратизм не новое явление. Каталонцы в Испании, курды в Турции, Иране, Ираке продолжают борьбу за свою самостоятельность. Отсюда вытекает и донбасское волеизъявление народа этого края Украины. Хотя история тут совсем иная.

– Нам троим не пришлось служить в Союзе, мы только учились, – сказал Подлесный, – потому сложно судить о ценности труда при социализме, не испытав на своей шкуре, лишь можем субъективно оценивать свою работу в современных условиях. Действующий уклад в стране не дал людям жить на порядок лучше. Возьмём снабжение продуктами. Кто не давал создавать широкую сеть магазинов? В городах, как правило, имелся один гастроном на квартал, а надо бы два-три, и закупать продукты отовсюду. Мешал железный занавес, холодная война? Но рядом Китай, недалеко Индия, Иран. Наконец, Африка. Вот потому и рухнул Союз, а народ и партия на баррикады не вышли. Пусть мои рассуждения примитивные, но это факт.

– С вами трудно не соглашаться, – сказал Санин, видя, что Иванов делает паузу, – не забывайте, что страна наша, ища союзников, помогала почти безвозмездно развивать экономику десяткам стран. Мы их кормили и никого не грабили, как грабили свои колонии Англия, Франция и США. Только странам в Африке в девяностых годах президент Ельцин простил многомиллиардные долги.

– А зачем? Надо было обустраивать свою страну, дать народу такой жизненный уровень, чтобы другие страны, увидев благо социализма, сами рвались бы к нам или строили свой социализм. Не получилось! – с горечью подчеркнул Подлесный.

– К сожалению, не получилось. Капитализму, считайте, четыреста лет, а социализм – младенец, шёл по непроходимым дебрям. И тем не менее выстоял в борьбе с фашизмом.

– Разгромим неофашизм и сейчас, – подчеркнул Иванов.

Ординарцы командиров подали вечерний чай с бутербродами. Офицеры взялись за горячие кружки. Постепенно в штабе страсти от полемики свелись на нет, оставив в душе шрамы, и, понимая, что они быстро не зарубцуются, офицеры занялись решением текущих задач.

Возвращаясь к нелепости с Бугаевым, полковнику Иванову показалась фамилия пленного очень и очень знакомая. Иванов напряг память, и далекое воспоминание стало прорисовываться.

«Возможно, однофамилец или родственник?»

В Зеленой роще, до Енисея рукой подать, раскинулось Красноярское высшее командное училище радиоэлектроники и ПВО. В нём учились парни, получая самые востребованные профессии для армии. Среди них набирался знаниям курсант Высочин. Однокашник был на курс старше, известен каждому, поскольку являлся комсоргом училища, зарекомендовал себя не только отличником боевой и политической подготовки, но и ярким оратором. Удивляло то, что родом из Сумской области, там же окончил среднюю школу. Почему именно учился в городе на Енисее, хотя ближе несколько училищ в Харькове? Так сложилось. В Красноярске жил родной дядя, офицер. Приехал к нему в гости после школьного выпускного, по совету дяди поступил в училище. Всё логично. После выпуска лейтенант Высочин распределился в Днепропетровск. Это было накануне разгрома Советского Союза.

Иванов приказал навести справки о пленном Высочине. Полковнику хотелось знать: сын ли этот парень того, училищного Высочина, или однофамилец? Выяснить: каков образ мыслей у этих людей, особенно у старшего, воспитанного в советской школе и той жизнью до переворота; когда наступил перелом в сознании здравомыслящего человека, и почему противная идеология берёт верх над умами? Это было для Иванова главное, до конца понять – насколько травмированы украинцы фашизмом, можно ли излечить их души? Судя по натиску подразделений на его полк, травмированы очень серьёзно, вряд ли какая-то терапия поможет. Только хирургия.

Пленный Высочин попал в госпиталь в тяжёлом состоянии, потерял много крови, мог уйти из жизни. Спасли хирурги, удалив повреждённую левую почку, обеспечили выздоровление. Поначалу Высочин отмалчивался, бросал злобно-стеклянные взгляды на лейтенанта Красилина из органов федеральной службы безопасности, который был обязан заниматься пленными, но и выполнял просьбу полковника Иванова. По мере улучшения самочувствия простоквашные глаза раненого стали обретать нормальный цвет, в них исчезла холодность, парню захотелось жить дальше, особенно на его психику повлиял доброжелательный бас лечащего хирурга:

«Вы, молодой человек, злобу на нас выкиньте псу под хвост. Она, поверьте, затормозит ваше выздоровление. У нас тоже сроки, уйдёте в лагерь военнопленных недолеченным».

Тут случилось нападение на него одноногого пациента с орденом Мужества на груди, Высочин призадумался и обеспокоился. Он видел ровное к нему отношение медиков, как и ко всем пациентам Херсонского госпиталя. Вторая беседа лейтенанта оказалась исчерпывающей. Сержант Высочин оказался сыном офицера Высочина, выпускника Красноярского высшего командного училища радиоэлектроники и ПВО, однокашника Иванова.

– В чине майора отец погиб в Волновахе. Он входил в состав бригады национальной гвардии вместе с батальоном «Азов», – сухо, с оттенком недружелюбия, ответил пленный на вопрос Красилина об отце и семье. – Я не женат, мать в Сумах.

Что взбесило сержанта Бугаева в отношении Высочина? Выяснять причину через лейтенанта Красилина полковник не хотел. Наверняка сержант правды не скажет. Дергать героического человека не следует, нарекание получит. А вот покопаться в душе пленного стоит всё по тем же соображениям на гнилость, поскольку таков он не один, а миллионы, и она, эта гнилость, как неизвестный вирус, вроде ковида, поражает народ, а противоядия пока нет. Только пуля.

Разбираться с поступком Бугаева ездил майор Подлесный. Палата, в которой лежал сержант, на пятерых. У Бугаева хотели временно отобрать костыли, но он резко воспротивился. За него заступились четверо раненых с различной тяжестью, что явилось полной поддержкой выходки сержанта. На вопрос майора Подлесного: «Осуждают ли они поступок товарища?» – отмолчались.

– Если бы он оказался волшебником и вернул мне ногу, я все равно не простил бы ему оголтелого нацизма, – сказал Бугаев майору. – Мы пленных лечим, а они втихушку продолжают ругать нас, называя оккупантами. Я случайно слышал их разговор, когда меня везли на перевязку. Сестра на минутку оставила коляску у двери палаты бандеровцев. Дверь там всегда открыта, как и в любой палате.

– И вы решили по-своему проучить Высочина?

– Решил! И не жалею. Пусть знают, что мы с ними не на равных. Ни на поле боя, ни здесь, в госпитале. За поступок отвечу, но орден не отдам! Он весь в крови, так пусть эта кровь будет видна каждому, кто глянет на мою грудь.