Полководец князь Воротынский

© Нестеренко В. Г., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Сей день принадлежит к числу великих дней нашей воинской славы: …сей знаменитой победы и славы князя Михайла Воротынского.

1

Над Московией от поздних сентябрьских приморозков расплывалась половодьем разноцветная метелица. Вчера еще леса носили летнюю одежку, привычную глазу, с одноликим изумрудным разливом, а сегодня она иная, опаленная, будто ты очутился в тридесятом царстве, хотя вот они твои знакомые долы, холмы и буераки, свежие порубки для засек от набега татарского. Того и гляди на прогалинах узреешь косулю. Рука так и тянется к пищали. Но погоди, не пришло время зверя скрадывать, еще дел на рубеже много. Рубеж этот по Оке тянется от Калуги до Коломны и вниз налаживается к Рязани вместе с поворотами и петлями, обрывистыми берегами и с широкими плесами, ладными для переправ как местным людям, купцам заезжим, так и извечному врагу – лютому татарину. Вот и лежит Ока преградою поперек путей-дорог с разбойного юга к сердцу Руси – Москве-граду, к ее люду и богатству. Очертила Ока-девица собой пределы Междуречья, уладила сторожевые укрепления, стала опорой и надежей для людей московских. Как ей не быть таковою, когда она по сути своей кормилица и поилица. Летом струги многочисленные на себе несет неспешно, зимой санный путь по ней стелется из конца в конец. Сама-то она краса синеокая с кудрявыми берегами, а окрест неохватно леса теснятся на крутолобых сопках. Смотришь, и думы о ее силушке рождаются. Будто мать перед тобой усердная и многосильная, не то сестрицей милой покажется, и машет приветливо платочком, не то владычицей грозной обернется с глубокими омутами и водоворотами. Глядишь на ее широкий раскат, и дух захватывает от непонятного охватившего тебя чувства. Без нее не омоешься, не очистишься душой и телом. Всему-то она укромница: человеку с заложенными на ее брегах городами и весями, птице и зверю с дубравами, а рыбе – мир необъятный, что и помыслить бытие без нее невозможно, без ее бега через русские земли уже обетованные, обустроенные.

Хороши окские просторы в любое время. Пуповиной прирос к ним князь Михаил Воротынский не только новосильско-одоевской вотчиной, частью Воротынска, но и с юных лет государевой сторожевой службой. Любил осеннюю прохладную и разноцветную пору больше всего. Скоро тронется охотничья забава, огласятся дубравы лихими облавами, попируют воеводы и уже по снегам потянутся в свои вотчины. Останутся на Окском рубеже поместные войска, малые сторожевые заслоны, больше из местных жителей, да в слободах опорные стрелецкие полки. Не ходит татарин в эту пору в набеги, далек путь из крымского царства, нечем коней кормить в лесных краях русских, в снегах убродных. Не носит нукер в походах теплой сряды[1], не ставит шатров для ночлега: для него это бремя. Налегке ходят в набеги с тремя лошадьми каждый, а то и четвертую пристегнет с корзинами для полона и награбленного добра. Весной может дело сподобиться, тогда не зевай!

Князь возвращался с объезда новой засеки с укрытыми от глаза волчьими ямами. Вместе с ним были стрелецкий сотник Важин и воевода поместного войска дворянин Попков с дюжиной дружинников. Не безопасно в дубравах возле больших дорог здесь, на правобережье в серпуховских густых всхолмленных лесах, и в левобережных притульских. Свои станичники могут, как пушечный заряд, вылететь для разбоя и грабежа. Бесстрашный этот народ не видит кто перед ним: то ли купец с обозом и товарами, то ли простой крестьянин с хлебом, то ли князь-воевода. Особенно лют и опасен атаман Кудеяр. Молва о нем всякая: будто Кудеяр – сын Василия III, рожденного в монастыре его первой женой Соломонией Сабуровой, сосланной туда как неспособную к деторождению, и приходится он по отцу кровным братом царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси. Будто поспешил великий князь Василий с изгнанием Соломонии, будто наконец-то, после двадцатилетнего супружества, понесла от него законная жена и родила сына Георгия. Князь Василий не признал младенца своим, престол великокняжеский передать некому, потому и женился против церковного закона при живой жене на Елене Глинской. Вот и сделался из царевича первостепенный станичный атаман. Но не о том кручинился князь Михаил Иванович Воротынский, какая-то надсада душевная поселилась в груди. Он-то сам относил ее к слухам московским, страхом, ползущим по земле ядовитой гадюкой – от человека к человеку, от града к граду. И ворон проклятый увязался за отрядом, грает тоскливым покриком. Уж подъезжали к посаду, уж маковки церкви засверкали в лучах опускающегося на покой солнца, а ворон все впереди, на верхушках дубов черным злыднем маячит.

– Чем-то опечален, князь, – спросил поравнявшийся стремя в стремя воевода Попков, – аль засекой остался недоволен?

На князе кафтан цвета дубравушки, под кафтаном кольчуга крепкая, на боку сабля в ножнах острая, на голове княжеская папаха богатая. Князь в средних годах, роста отменного. Грудь высокая, неохватная, косая сажень в плечах, телом крепок, что дуб столетний. Такому богатырю и конь богатырский надобен. И он под ним – каурый да гривастый, хорошо ухоженный, ладный, третий год верно служит. Дорогу копытит – комья земли по сторонам летят. На жеребце – сбруя с пряжками золотистыми «не для красы-угожества, а ради крепости». Не ржавеют такие от утренних рос, да дождей-снегов. Седло на потничках войлочных лаком крытое, стремена железные, вороненые. При князе его малая дружина, рынды, – все подчеркивало знатность воеводы, его силу и власть.

– Рубеж наш замыслен правильно и засека надежная. Слухи московские больно сумрачны. Не на беду ли ворон грает?

– Бог с тобой, князь, службу государеву несем исправно. Татарину нынче сообща гостинцев отвалили, едва убежал с остатками разбойников, в сугон[2] шли за проклятым до самого Оскола.

– Все так, воевода, молитвы наши дошли до Господа, не дал Он басурману ныне над русскими людьми надругаться. Будем и дальше так служить, как доныне. Дед мой, князь Михаил Федорович, говаривал: «Гнев отца на деянья сына всегда в пользу, принимай его по разуму, гнева чужака остерегайся, ибо он чаще неправедный». Государь наш Иоанн Господом послан и примем гнев его по разуму.

– И не мыслим иначе, – согласился воевода, – все у нас, слава богу, справлено и брань, и страда осенняя. Будь спокоен, князь, в своей ли вотчине, аль на Москве при государе, когда распустит он на зиму береговое войско. Нас же за прочными стенами ворогу не одолеть.

Стены кремлевские в Серпухове надежные. Еще Владимир Андреевич Храбрый, двоюродный брат великого князя московского Дмитрия Донского, всерьез взялся за укрепление и обустройство пограничного града, вставшего на пути татарских изгонов из Золотой Орды. И не чаяли в те глухие годы ига, каким надежным форпостом станет маленькая крепость на левом берегу Нары недалеко от впадения ее в Оку, как усилится и окрепнет под надежной рукой князя Владимира. Бивал он и не раз ордынцев на переправе через Оку, что ниже впадения Нары. Полки Тохтамыша, севшего на золотоордынский престол после Мамая и разорения Москвы были биты князем, обращены в бегство. Выдержал град в начале следующего века осаду свирепого хана Едигея, а еще спустя два года литовской рати князя Свидригайло.

Героическое прошлое серпуховцев зиждилось на великих именах. Сначала по воле митрополита Алексея был заложен форпост-монастырь Владычный с каменным собором, а затем игумен Сергий Радонежский основал Высоцкий монастырь на крутолобом берегу Нары, откуда как на ладони видна переправа через Оку и правобережье до синей дали, и сама крепость с посадом, и первый заречный монастырь. Государь Иоанн предавал большое значение пограничному граду в центре Окской береговой линии укрепления, на месте деревянного построил каменный, непреступный кремль с пятью башнями и тремя полубашнями. Защищенность позволила развивать не только торговлю, но добывать и плавить железную руду, ковать оружие, сохи и другой инвентарь для земледелия. И теперь Серпухов все больше становится опорным центром берегового войска, и Коломна, не злобясь, уступает сему граду первенство в обороне.

Не только огнем осеннего цветения, привычного для людского глаза, полыхала земля московская: иные зарницы вспыхивали от гнева самодержца, гасимые льющейся кровью братьев ближних. За смерть царицы Анастасии, ядом загубленную, за измену государю жизнями платили вельможи, умирая в тяжких муках. И никто не ведал на Святой Руси, что пережила она самые счастливые годы своей истории со дня женитьбы Иоанна, самые отрадные и обнадеживающие на счастье и повторятся ли они в будущем? Летописные своды тех тринадцати лет, свидетельства иностранцев воздавали хвалу молодому монарху его мудрости и усердию в делах, любовью к своему народу и Отчизне.

«Сей монарх затмил предшественников своим могуществом, своими победами над врагами, – доносили иностранные послы своим государям, – и после взятия Казани, Астрахани и теперь при захвате Нарвы, Дерпта и разгрома Ливонского ордена нет края восхищению добродетелью его, преданности ему народа, взаимной любви и крепости в вере своей».

Куда бы шагнула Русь, двигаясь в любви и спокойствии, каких бы вершин достигла в своем стремлении жить праведно, жить богато, могучей рукой покоряя врагов своих! А враги не дремали, наблюдая, как развернулся в своем княжестве Иоанн, страшились могущества Руси и стремились нарушить душевное спокойствие счастливого и успешного государя, на этой почве посеять рознь во дворе и в государстве, ослабить его могущество. Наблюдатели из Ватикана, Литовского великого княжества, Польши, Швеции, «Священной Римской империи» видели, что успехи внутренних реформ, военные победы, которые народ приписывал возмужавшему и властному государю, вознесли его высоко, и он стал тяготиться влиятельной Избранной радой, ключевой фигурой которой являлся выдающийся государственный деятель Алексей Адашев. К несчастью, мнения Адашева и Иоанна о ведении Ливонской войны разошлись, что послужило поводом к разрыву с Избранной радой и опалы Адашева. Но еще не решался царь к крутым мерам, и враги бросили на чашу весов жизнь любимого человека. Внезапная смерть царицы Анастасии от яда явилась последней каплей в ведении царем взвешенной внутренней и внешней политики с опорой на раду. Она была упразднена. Всегда подозрительный к своим вельможам, видящий в их действиях измену, но сдерживаемый от расправы над ними горячо любимой царицей, Иоанн лишился душевного спокойствия, стал чуток к наветам злоязычным на своих соратников, мужей государственных и ответственных. Первыми пали окольничий искусный дипломат и государственный устроитель Алексей Адашев, протопоп Сильвестр – бывший духовный отец царя, а за ним и их ближнее и дальнее окружение.

Князь Воротынский, будучи тоже у дел государственных, думцем и воеводой, более всего склонялся к разумным действиям Алексея Адашева в усилении власти молодого государя, стоял за укрепление южных границ от татарских диких набегов и менее ратовал за войну с Ливонией, как и окольничий. Его мнение, высказанное осторожно в кругу своих единомышленников, просочилось, как сквозь речной песок, к государю. К счастью, на сей раз на кромольные слухи Иоанн не обратил внимания. Сановитость Воротынского, слава большого воеводы и другие заслуги, за что царь ввел новый почетный титул «царский слуга» и удостоил его первого, пока защищали князя от наветов. К тому же он по роду своих обязанностей не был вхож в круг Алексея Адашева. Годы были тревожные, Воротынский постоянно находился на Окском рубеже, успешно отражал татарские набеги. И первые казни обошли воеводу. Но они не затихали, молодой государь продолжал избивать свое ближнее окружение, искореняя измену. Вести о кровавых расправах московских над его соратниками выводили Воротынского из душевного равновесия.

– Кровь льется в Москве! – доносил ему верный слуга боярин Никита. – Нет больше окольничего Данилы Адашева, умерщвлен прямо во храме за дерзость государю в защите чести своей князь Михайло Репнин, убиты князья Кашины и Курлятев. Самолично зарезал государь князя Дмитрия Оболенского-Овчинина на трапезе от подметного слова своего нового фаворита молодого Федьки Басманова. Слышно, государь в гневе на князя Вишневецкого. Атаман собирался воевать Азов, государь же Полоцк и призвал казаков князя под свою руку. Вишневецкий осерчал, да и оставил Хортицкую крепость… – боярин трепетал перед Воротынским. Князь в сердцах вскочил с лавки при последних словах Никиты. Огляделся, нет ли кого в кремлевских палатах. Пусто.

– Ах ты, волчья сыть! – побледнел лицом Михаил Иванович, затряс густой окладистой бородой не в силах слышать такую весть, – ты говори, да не заговаривайся. За такие слова голову не сносить!

– Вот те крест, батюшка наш, князь-воевода, слуга царев верный, – упал на колени преданный Никита. – Я ли был вором когда, я ли не служил животом с самой юности князьям Воротынским? Сказывают, государь зело гневается на беглого князя.

– Встань, Никита, да расскажи толком, чтоб ни одна сорока не слышала, что в палатах царских творится?

– Я бы рад, князь, да боюсь, не поспею. За мной сотник царев следом шел. От Лопасни. Только я хоронился от него, не узрел он меня в дороге. Слышишь грохот его кибитки и шаги могучие на крыльце – он!

Двери широко распахнулись, и в княжеские палаты вошел грозный Ряжьев. Никита едва успел шмыгнуть в сторону. Сотник степенно поклонился в пояс князю, пристально всматриваясь во встревоженное лицо Воротынского. Но тот уже совладал с первым потрясением от слов слуги и был готов выслушать гостя.

– Князь-воевода, я послан к тебе государем царем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси сказать, чтобы собирался ты к ответу за пожженные посады Мценска, за дела крымской орды, что с огнем прошли по окраинным городам нашим, – молвил сотник, сбивая дорожную пыль с дорогой сряды. В дверь за ним торопко вломились царские стрельцы в красных расшитых тесьмой кафтанах, в желтых сапогах при дорогом оружии.

Князь много раз уж показывал удаль и дородство на поле брани во всяких летах, не стушевался и теперь, ему уж пошел шестой десяток лет, постоянная воинская служба закалила характер и тело. Выглядел он молодо не по летам своим, хотя портил облик молодеческий с левой стороны чела шрам от сабли татарской, частью скрываемой рыжею бородой и бакенбардами. В светлых глазах всегда горел огонь движения сильной воли и ума. От его пытливого взгляда не раз конфузились строптивые царские вестники, зная его заслуги перед отечеством, за умножение могущества отчизны и царского самодержавия. На широких плечах князя был не праздный, а походный кафтан темного цвета с дорогими запонами, перевязь его ременная натуго застегнута и на ней висела сабля в ножнах, украшенных дорогими каменьями, на голове мурмолка, словно князь собирался в поездку или только что прибыл откуда-то.

– Я готов ответ держать перед государем за побитого с Божьей помощью хана, за угон лютого басурмана в Дикую степь, за отбитый полон и захваченный обоз, о чем мои вестники доносили государю. Мценск же далеко от наших засечных рубежей, однако упредило береговое войско дальнейший набег хана, бежал он битый…

– Вот и доложишь государю изустно, а сейчас прикажи закладывать лошадей, да поторапливайся сам, пока мы у тебя трапезничаем.

– Никита, – властно позвал своего верного слугу князь, – вели закладывать вороных. Государь к себе требует. Петруха, отведи гостей в трапезную, насыть, чем пожелают.

– Ты что же, князь, с нами отказываешься сесть за стол, не скоро, поди, придется осетрины да визиговых пирогов отведать, гусей с яблоками да перепелов томленых?

– Изволю, угожу твоей душе, сотник. Чарку меда крепкого в дорогу выпью, чтоб не кручиниться.

– Аль есть за что?

– Вины не ведаю, честью и славой до сего часа служил государю. Крепил войска сторожевые своим опытом и отвагою воевод. Только вчера с головой стрелецким вернулись с новых засек в верховьях малой речки Упы. И сегодня с раннего утра на ногах да в хлопотах. Досматриваем, все ли сделано перед отъездом в свои вотчины.

– Не мне разбирать твои походы, государю донесешь.

Трапезничали молча. Стол ломился от всякой снеди. Тут и гуси жареные с яблоками, и осетрина заливная, и икра черная; тут и перепела, томленные в соусе, и говядина холодная с приправой заморской; тут и медовуха в китайских фарфоровых кубках, и фрукты в вазах.

Ел, пил князь, а домашняя челядь за дверями шушукалась. Княгиня Степанида с малолетними сыном Иваном и дочерью Аграфеной не смела войти без приглашения. Князь не желал видеть домашних, особенно баб плаксивых, хотя знал княгиню характером стойким, походами мужниными закаленную. И в это лето были переезды из Серпухова на Тулу, где долго стояли основные силы полка после отражения ханского набега. Кусок хоть и не сухой был в руках у князя Михаила, а плохо лез в глотку. Дума затмевала: как обернется столь нежданный призыв? Осень постучалась в подворье, в сей час угасла опасность татарского набега, можно обойтись без большого воеводы? Вопросы неразрешимые стелились дорожкой нехоженой, неизведанной.

После трапезы сотник прощаться с семьей не велел. Что бы значило такое немилосердие? Не наоборот ли? Просто гроза без туч, вернется назад на свою службу? О казнях князей и думских бояр он хорошо знал. Слух о них катился по всей земле, как кровавый ком, что застревает в глотке и его не просто проглотить, не осмыслив. Донося ему о новых казнях, Никита просто подтвердил неблагополучие при дворе. Та же кровавая стихия продолжает бушевать, это ожидалось. Вестью о гневе государя на Вишневецкого – сразил. Умудренный жизнью, в которой Воротынский всякого повидал: и отцовской благодати, и семейного счастья, и ратной славы, и невзгод лихолетья в опале при правительнице Елене, не мог не почувствовать влияние судьбы Вишневецкого на свою судьбу. Глаза затуманились, хоть и не под его началом ходил Дмитрий Иванович, но близкий соратник, того лукавее сосед по царскому наделу. Белев отдан с его волостями пришлому из польских земель князю. Встань с петухами, к обеду уж к переправе через Оку подойдешь, маковки золоченые церквей белевских блеснут перед очами. Хоть и не сводила их судьба и служба за одним трапезным столом, но знал Михаил Иванович о Вишневецком многое.

Князь Дмитрий относился к тем православным русским патриотам, у которых ненависть к монголо-татарским завоевателям, а ныне беспощадным разбойникам, грабившим славянские земли, была извечная. Набеги татар с Крыма становятся более многочисленными и неожиданными. Они глубоко вторгаются как в русские, так и в польские земли, угоняют христиан в полон и торгуют ими в Азове, Кафе, Стамбуле.

Дмитрий Вишневецкий имел к татарам и личные счеты. В его молодость отец и мать угодили в плен и несколько лет находились в Тавриде. Много серебра потратил род, чтобы выкупить их. Борьбу с татарами возмужавший князь считал, как и отец, делом своей жизни. Его не устраивало только отражение набегов. Прибыльнее встать на пути татарских изгонов и не только упреждать грабеж, но и самому промышлять врага. Будучи старостой Черкасс и Канева, князь готовился к решительным походам против Крыма. Но польский король Сигизмунд-Август, от имени которого действовал казачий атаман, не ожидал от него такой прыти, не хотел и боялся войны с татарами и турками, гневался и помощи князю не оказывал. Получив очередной отказ в поддержке от польского короля, Вишневецкий собирает отряд верных ему людей и отправляется в степь, чтобы осуществить свою давнюю мечту – встать непреступной крепостью в самом подбрюшье татарском на островах Днепра. Здесь среди днепровских порогов, на острове Малая Хортица он достраивает начатую несколько лет назад базу-крепость, собирает вокруг себя окрестных казаков. Восточная часть острова дыбится скалами на пятнадцать метров над речной пучиной. Стремительное течение играет на руку запорожцам. Неприятелю не просто высадиться на берег под огнем пищалей и пушек. Все лето 1556 года Вишневецкий готовился к походу. Об этом он донес царю Иоанну, и тот направил ему в помощь своих людей с дьяком Ржевским. Осенью было снаряжено подвижное казачье войско, осаждена, взята и сожжена татаро-турецкая крепость Ислам-Кермен. Захваченные пушки атаман привез на остров, и разместил на крепостных стенах, сделав его неприступным.

Русский посол в Крыму князь Ф. Д. Загряжский доносил государю, что в адрес польского короля полетел град возмущений не только от крымского хана, но и от турецкого султана. Оба требовали опалы дерзкому князю. Напуганный Сигизмунд пытался отозвать Вишневецкого в Черкассы, но тот не подчинился, а бил челом Иоанну и просил взять его под свое крыло. Он писал через своего посланника, что не требует войска, а просит единственно чести именоваться россиянином, и запрет хана в Тавриде, как волка в логове. Государю была нужна прочная опора в пределах Дикого поля, и он осыпал милостями отважного князя после того, как в январе следующего года Девлет-Гирей со своей ордой целый месяц осаждал Хортицу, но был сам бит, потерял много людей, снял осаду и убрался восвояси.

Государь писал грамоту и даровал князю надел Белев, слал жалованье как служилому князю. Не раз молва о смелости и отваге Дмитрия Ивановича приходила в столицу, не раз промышлял он крымцев и грозил хану Девлет-Гирею с Днепра, был надежным форпостом в глубине Дикой степи.

«Измена ли это бегство?» – раздумывал дальше князь Михаил, сидя в походном возке, что катил его по тряской осенней дороге.

Тут трудно ответить на вопрос, сотканный из разношерстных вестей, нравов и обычаев, не зная их. Еще действовала древняя традиция, когда вассал со своей дружиной мог отказаться от службы своему государю, если тот нарушал заранее оговоренные условия. Это-то и произошло между Иоанном и Вишневецким. Пришлый князь целовал крест животворящий и клялся в верности государю в борьбе с татарами и турками, которые могли наплыть язвой на исконно русские земли, утраченные во времена монгольского нашествия. И теперь настала пора возвращать их. Это льстило Иоанну. Вишневецкий предлагал даже взять под русскую руку города Черкассы и Канев, но Иоанн не решился пойти на такой шаг, чтобы не обострять отношения с королем, поскольку разгоралась Ливонская война и крупные силы потребуются там. Вишневецкий же не бросал своих устремлений и продолжал промышлять крымцев и турок в Азове, ходил к Перекопу, грозил Кафе. В поддержку запорожского атамана, утвердившего Сечь, из Москвы Иоанн выслал к Днепру молодого воеводу Данилу Адашева, родного брата своего первостепенного вельможи, зачинателя многих славных дел в государстве. Построив легкие струги, Данила спустился к устью Днепра, пленил два турецких корабля и стал воевать крымские улусы. Вишневецкий в это время осаждал Азов, грозил улусам на побережье моря Азовского. В эти годы Таврида переживала не лучшие свои годы. Ханство сильно ослабело, неурожай, холод и голод косили людей. Хан заперся в Бахчисарае и трепетал, не мог выслать сильную орду для отражения русских, просил помощи у османов. Удобное было время с опорой на Хортицу и удалого казачьего атамана разгромить государю последнее татарское волчье логово. Утвердиться на острове, поставить на берегах Днепра и Дона крепости, подобно Свияжску на Волге, навсегда без большой крови вернуть под свою руку бывшие русские днепровские и тмутараканьские земли. Никто сильно не мешал. Король Сигизмунд через эти земли загородился бы от татарских набегов и ярма – богатых поминок[3], которые нагло требовал хан, изрядно потрошивших королевскую небогатую казну. Вместо этих решительных действий государь летом 1561 года, готовясь к осаде Полоцка, снял от Вишневецкого всех казаков и потребовал самому явиться в стольный град. Потерял чутье государь, или не решился воевать Крым из-за близости могущественной Османской Порты? Как бы то ни было, но охладел его интерес к Крыму, важней посчитал Ливонскую войну. Надо бы, ох как надо бы дать изначальную самостоятельность Вишневецкому и крепкую поддержку, держать столь славного волкодава у логова, государь же почти обескровил его. Вот и вызрела обида, убоялся опалы усердный к службе и славе воевода, зная о начавшихся лютых казнях московских? Гнев же Иоанна на атамана после его бегства понятен. С его уходом пропала надежда отторгнуть южный край у польской шляхты. Да беда – гневом, хоть и праведным, атамана назад не вернешь, земли днепровские, едва ли не в руках держа, уплыли. Просчитался государь с Вишневецким и опорой в Хортице на Днепре. Прошли бы годы, укрепился бы Вишневецкий с казаками с помощью государевой казны, отошел бы лакомый кусок к Руси. Оттуда и грозить татарам, покорить и снять многовековое напряжение, как снял его взятием Казани и Астрахани.

Сказывал Никита некоторые подробности скандала, донесенные до нас летописцем, что грозно насторожило Воротынского. Казаки «Михайло Кирилов да Ромашка Ворыпаев сказали, что князь Дмитрий Вишневецкой Государю изменил, отъехал с Поля Днепра в Литву к Польскому королю со всеми своими людьми». Выслушав гонцов, государь впал в гнев. Не остыл он и поныне. Своему посланнику Коблукову Иоанн велел говорить в Литве, если спросят про князя Вишневецкого: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, и нашему государю и земле не причинил он никакого убытка». Но тогда же царь приказал выведывать о Вишневецком: «Как приехал князь Дмитрий Вишневецкий на королевское имя, то король ему жалованье дал ли и живет при короле ли, и в какой версте держит его у себя король?..» Сигизмунд мудрее оказался, простил Вишневецкому прежний отступ, наделил его землями и в следующее лето беглый князь вернулся в Поднепровье с именем короля. Такой вестью Иоанн был зело уязвлен. Это-то не на шутку тревожило большого воеводу Воротынского: потерять прочную опору на Днепре!