Директива – уничтожить
- -
- 100%
- +
Рябов пожал плечами.
– Спал.
– Я это видел. И кто только придумал эти затычки для ушей?
– Кстати, очень удобно. Шума двигателей почти не слышишь. Знаешь, из чего они сделаны?
– Нет.
– Из пенорезины.
– Хорошо, что не из порнорезины. А то сидел бы с презервативами в ушах.
– Тяжеловатая шутка, не находишь?
– Нахожу. Вместо того чтобы перечитывать шифрограммы, лучше почитай это. – Семенов протянул Рябову 20-й номер еженедельника «Собеседник» и обратил внимание на рубрику «Расследование». – Статья, как говорится, в кон.
– Не знал, что ты черпаешь сведения из газет. С каких это пор?
Семенов недовольно засопел носом.
– Да не я черпаю! Другие почерпнут. Кто прочтет эту газету. Поэтому я и сказал: статья в кон. Если журналисты пронюхают о краже, они развезут это дело так, что невольно будешь искать связь там, где ее нет и в помине. Будешь по сотовому телефону звонить на небеса и просить, чтобы трубочку взял Петр или Павел. Я не пойму, что людям мешает жить спокойно, какого черта нужно писать о прорыве в Волгу отравляющих веществ. Зачем требуется знать о пожарах на химзаводах, о взрывах снарядов с V-газом, о выбросах в атмосферу. Я понимаю, это интересно, но ведь после каждой строчки следует две, а то и три: сведения о жертвах засекречены, число пострадавших засекречено, сведения о поражении людей не разглашаются. Секреты, секреты, секреты.
– Не всегда это ошибочно, – заметил Рябов, ответивший на горячность товарища улыбкой.
– Русские люди не любят секретов, они чувствуют себя тогда обездоленными, словно у них украли что-то: сорвали с головы шапку, сняли с руки часы или украли кусок хлеба, – не унимался Семенов. – Наш народ стал до того обалделым, что уже пытается понять, что это там говорится в Женевской конвенции и согласна ли Государственная дума России с этим постановлением? А прочитав эту статью, они станут еще умнее. Бомжи, глотая политуру, морщась, будут удивляться: «А почему это у нас только сорок тысяч тонн отравляющих веществ? Почему так мало?» Рядом остановится древняя старушенция и просветит их: «Это потому, молодые люди, что в эти цифры не входят V-газы и серия «Новичок» в бинарном варианте». – «Да? – удивятся бомжи. – А зачем это, что-то мы не поймем. Может, мало выпили?» А она взглянет на них вот так и ехидно добавит: «Чтобы скрыть и сохранить от ликвидации новейшее ОВ. Чай, слышали о рождении закона «Об уничтожении химического оружия».
Рассмеявшись, Рябов потянулся за сигаретой. Семенов смотрел на него строго.
– Ты не смейся, Михаил, такие статьи, кроме вреда, ничего не принесут. Смута. Люди, толком ничего не зная, будут молоть языками. Они же не доходят до глубины ни в чем, постоянное движение языками идет по верхам, которых они понахватались из таких вот статей. И это происходит всегда.
– Жаль, что тебя не слышит та старушенция. Заклевала бы.
– Я в этом не сомневаюсь. Поэтому и говорю так серьезно. – Семенов, сделав паузу, сменил тему разговора. – Знаешь, – сказал он, – меня, как ни странно, сейчас больше волнует наш псих с автоматом, чем химические мины. На руках у преступников всех рангов столько взрывчатки и ОВ, что можно поднять на воздух и отравить большой город. Пока этого не произошло. До сих пор гремели лишь незначительные по масштабам взрывы, и жертвы оказывались не столь велики. Если сопоставить цифры, то получится, что от рук никишиных погибло больше людей. Вот почему он беспокоит меня больше, чем атомная бомба у Хусейна или ОВ у солнцевской группировки.
– Напиши письмо в газету, за это тебе вышлют гонорар.
– Смейся, Михаил, смейся… Лично у меня перед глазами не лицо террориста-фанатика с похищенным ОВ, а куда более симпатичный образ: недолечившегося психа. Улавливаешь связь?
– Улавливаю.
– Вот у меня на столе последние данные 4-го управления Главной военной прокуратуры: за неполных полгода около сотни военнослужащих были осуждены, и на каждого, если разбросать трупы, приходится по одному убитому. А на каждую тысячу призывников приходится пятьдесят психов.
– Ты нашел сходный случай?
– Да сколько угодно. – Семенов порылся в бумагах. – Вот, пожалуйста, Тихоокеанский пограничный округ, рядовой Н. закончил боевое дежурство, застрелил двух пришедших ему на смену сержантов, убил своего обидчика, до кучи приговорил офицера, потом убил еще одного солдата, ранил шестерых, в том числе жену и сына начальника заставы – это когда он ворвался в его квартиру. Мальчишка через два дня умер в больнице. Бывает, конечно, когда солдаты просто бегут из части, прихватив оружие, и никого не стреляют. Один такой сбежал из гвардейского полка, его искали несколько дней, а когда задержали – прапорщик с тремя сержантами – и отобрали у него оружие, он голыми руками завалил всю группу захвата и снова скрылся. Думаю, наш Никишин ничем не лучше.
– Или не хуже, – улыбнулся Рябов.
– Или не хуже, – согласился Семенов. Он был серьезен и чуть раздражен. – Никишин – спецназовец, КМС, прошел курс диверсионно-террористической подготовки и так далее. Он – профи. Психованный профи. Что может быть хуже? Поверь мне, Михаил, этот парень доберется до нас. Он ворвется в эту комнату через окно, изобьет нас и снова скроется.
Рябов рассмеялся, глядя на серьезную мину Семенова. Майор не знал, что замдиректора ФСБ Писарев в своем кабинете написал несколько слов на клочке бумаги и дал прочитать Рябову. Тот прочел: «Никишин Антон Николаевич – ликвидировать» и вернул записку шефу. Тот сжег ее в пепельнице.
– Все понятно? – спросил он.
Конечно, Рябов понимал все. Никишин должен быть последним человеком, который знает о хищении со склада сильнейшего боевого ОВ, которое после его применения не оставляет больных – только трупы. В этом деле не должно быть даже свидетелей. Писарев не прав в другом. Если ликвидировать Никишина, оборвется паутинка, ведущая к пауку. Ликвидировать – это, конечно, крайний вариант, Никишина нужно попытаться взять живым, живой он будет более полезен, чем мертвый. Подумав, Рябов пришел к выводу, что загружать себя работой не станет, не будет он и колебаться. Если сбежавший солдат окажется дальше расстояния вытянутой руки, он придержится директивы, если ближе, то возьмет его. Это, конечно, образно говоря.
– Да, шеф, – ответил он Писареву, – все понятно. Только я хотел бы получить письменную директиву.
– Я и дал тебе письменную.
Рябов не двинулся с места. КГБ сейчас называется по-другому, перестал существовать и Исполнительный отдел «В», куда направлялись столь деликатные просьбы, тем более что Рябов лично приговор в исполнение приводить не будет: он только в свое время отдаст команду. Поэтому настоял на своем.
Через несколько минут он имел на руках следующую директиву:
Совершенно секретно
Руководителю следственной группы
подполковнику Рябову М. А.
В одном экземпляре
Только для прочтения
Никишин Антон Николаевич – ликвидировать.
Заместитель директора ФСБ РФ
генерал-майор А. Писарев
Машинописный текст, ни числа, ни подписи, ни номера регистрации.
Писарев смотрел на него мрачно.
– Теперь доволен? – спросил он.
Отвечать «нет» сейчас не было никакого смысла, и Рябов сказал «да».
– Можешь оставить ее себе, – разрешил генерал. – Можешь размножить и расклеить на столбах. Сыщи этого сопляка быстро. Кто бы ни задержал его – МВД, пограничники, сами военные или прочая братия, твой человек должен быть в том месте быстрее, чем он заговорит.
Еще не было никаких материалов о рядовом Никишине и хищении на складе войсковой части 14462, кроме предварительного результата оперативной ревизии, проведенной на складе. Их не было даже у самого Рябова; может быть, что-то раскопал Веригин, которому вскоре предстоит сдать все дела Рябову. Ничего не было, а Писарев уже дал директиву – уничтожить. Ничего не было, но это «ничего» было более чем серьезным.
Вспоминая разговор с Писаревым и сопоставляя его с недавними высказываниями Семенова, Рябов обозвал про себя генерала костоломом. «Поставил диагноз… Но жить будет. Пока». Потом в компанию Писарева он присоединил себя и Семенова. Последний, склонившись над материалами дела, не переставал бубнить: «Он психованный профи. Что может быть хуже?»
3
Антон Никишин вошел в зал билетных касс, когда часы показывали 00.03 Москвы. У окошек народу почти не было, несколько человек стояли у огромной карты России, безучастно глядя на паутину железных дорог.
Антон, вынув из кармана водительское удостоверение Аркадия Разгона, протянул кассиру.
– Один билет на ближайший поезд до Москвы.
Кассирша, рябоватая женщина лет сорока, не мигая, даже не раскрыв удостоверение, лениво уставилась на Антона – симпатичный, лицо волевое, взгляд открытый, над бровью мужественный шрам.
– Билеты продаются только по предъявлении паспорта.
Антон виновато улыбнулся.
– Мой паспорт сейчас на прописке.
Кассирша пожала плечами.
– Только по предъявлении паспорта.
– Но мне нужно срочно уехать.
– А мне нужно долго сидеть здесь.
– Водительское удостоверение тоже документ.
– Я работаю не в ГАИ. Попросите гаишника, может быть, он отвезет вас в Москву.
– А по военному билету можно?
Она, не спуская с Антона глаз, кивнула головой в никуда.
– Пройдите в кассу для военнослужащих.
– Скажите, а с проводником можно договориться?
– Не знаю.
– До Москвы можно добраться на электричках?
– Можно, с учетом бесконечных пересадок.
– А конкретнее не подскажете?
– Обратитесь в справочное бюро.
– А где оно?
– Позади вас.
– Большое спасибо. Я все-таки попробую договориться с проводником. Когда ближайший поезд на Москву?
– Узнайте об этом в справочном бюро.
– Оно позади меня?
– Пошел вон отсюда, – без натуги в голосе сказала кассирша, которой надоела эта перебранка, немного развлекшая ее в отсутствие очереди.
– Еще раз благодарю вас.
Антон вышел из зала в надежде, что кассирша хорошо запомнила его, и взял такси до автовокзала.
– Один билет до Ульяновска.
– Вам придется заплатить за предварительную продажу. Рейс до Ульяновска будет только утром.
– Сколько? – Антон заглядывал в окошко, улыбаясь молодой кассирше.
Она посчитала, и он заплатил за билет.
– А вас как зовут, девушка?
– Аня.
– А меня Антон. Вы не скоро заканчиваете дежурство?
– А что? – спросила она, хорошо зная продолжение.
– Ну, мы могли бы куда-нибудь поехать. У меня «четверка».
– У меня в два раза больше.
– Так когда вы заканчиваете?
– Никогда.
– Спасибо.
На выходе из автовокзала его встретили несколько человек:
– В район, в Тольятти, по цене билета на автобус.
Здесь были и частники, и таксисты, Антон выбрал такси.
– Речной вокзал.
Через двадцать минут он стоял у кассы речного порта.
– Один билет до Волгограда.
– Паспорт, пожалуйста.
– Вот, возьмите, – Антон протянул водительское удостоверение.
– Я просила паспорт.
– К сожалению, я его потерял.
– Тогда я ничем не могу помочь вам.
– Вы пьете шампанское?
– Это последний вопрос?
– Да.
– Нет, не пью.
– А как вас зовут? Меня Антон.
– Молодой человек, отойдите, пожалуйста.
– Но я же просто спросил.
– А я вам ответила. Отойдите, не мешайте работать.
Антон вышел на воздух и убедился, что таксист, который привез его, уехал. Он подошел к свободной машине.
– В аэропорт.
«Если тебе нужно уйти от наблюдения, привлеки к себе повышенное, откровенное внимание, сконцентрируй его грубо, но неожиданно, и тогда решение придет само». Так учил его командир разведроты капитан Дмитрий Романов, занимаясь с Антоном индивидуально в своей квартире. «Только не проболтайся, Антон, а то нам обоим врежут. Я вижу, ты парень правильный, я таких единицы встречал. Теперь они знаешь кто?»
«Профи», – ответил Антон.
Сейчас он уже вернулся в реальность, хотя некоторое время назад ему казалось, что он играет роль в каком-то жутком спектакле: были декорации склада с прожектором-софитом, были его друзья… Все казалось призрачным, но почему-то по-настоящему, сжимая простреленное горло, корчился в судорогах Игорек Полетаев, замертво упал Сашка Пахомов, зияла черная дыра широко открытого рта Мишки Каргина. Его друзья… Нет, это все ненастоящее, нет короткой очереди, после которой навсегда затих Полетаев. А вот прапорщик Шлях, после того как Антон пришел в себя, был настоящим. Антон стрелял в него дважды, и оба раза короткими очередями. Живучий, сукин сын.
Как все точно просчитано! Антон еще до подхода караульных к складу боялся не людей, а собственного мозга и нервных окончаний. Тогда он подумал: неужели расчет может быть таким точным?
Сейчас он говорил: нет. Потому что все уже закончилось, расчет оказался неверным. Закончилось все… Хотя нет, не все. В настоящее время он – более чем уравновешенный, и очередное «психо» ему не грозит. Теперь он только профи. На каком уровне – это все заслуга капитана Романова, и пенять, тем более на него, не было смысла. Теперь, как ни странно, следует, наверное, поблагодарить его.
«Спасибо, Дима».
И еще:
«Я успел, товарищ капитан. Я еще до прихода караула знал, что меня отвлекает от главного».
«Дарвин, датчик, дачник, двести… дрожжи, дротик, дубина, десант. Десант не подходит, а вот…
Да, то слово подошло как раз».
«Психо…»
«Профи…»
Из аэропорта Антон возвращался на рейсовом автобусе и вышел на конечной остановке у автовокзала. Было раннее утро. Теперь основная задача – еще раз сменить одежду и до вечера постараться держаться в людных местах.
4
Полковник Кравец прибыл в войсковую часть 14462 в начале девятого вечера. По идее он должен был лететь вместе со следственной группой Рябова, но задержался в Москве, чтобы получить необходимые для работы сведения в департаменте боеприпасов и спецхимии, улица Маросейка, 12. Поэтому он успел только на рейс 745, вылетающий из аэропорта Домодедово в 16.25. Кравец выслушал доклад Рябова, отпустил командира части и остался с руководителем следственной группы один на один. Три года тому назад он был на месте Рябова, тогда он вел следствие по факту хищений в отдельной бригаде спецназначения Генштаба ВС РФ. За время следствия выяснилось, что со складов этой части исчезло несколько сот килограммов взрывчатки, в том числе и ПВВ, пластита, 300 граммов которого превращают пятиэтажный жилой дом в груду мусора. Недоставало на складах десятков тысяч патронов, оружия и т. д. Взрывчатка со складов Главного разведывательного управления Генштаба поставлялась криминальным структурам и продавалась в «горячие точки» России. Мало того, инструкторы спецподразделения обучали боевиков правилам обращения со взрывчаткой. По ходу следствия волосы на голове Кравца покрывались инеем: хищения на складах части приобрели огромные масштабы. Тащили все, что попадало под руку: гранаты, тротиловые шашки, детонаторы… Преступная группа насчитывала около десяти человек во главе с заместителем командира части. Позже того обвинили по пяти статьям Уголовного кодекса РФ и осудили на несколько лет.
Военнослужащие, конечно, не все, но воровали. Те, кому претило воровство, разгружали вагоны на товарных станциях, подрабатывали в коммерческих киосках, толкались на рынках. А что делать, если зарплату не выдавали, магазины Военторга отпускали продукты под запись, долговые книги распухли до размеров БСЭ. Вот эти работающие, по мнению Кравца, заслуживали сострадания и уважения, а ворюги – тоже сострадания и… звонкой пули в голову.
Бесспорно, полковник ФСБ Кравец был не одинок, когда думал о том, что на военных складах гремят взрывы, чтобы замести следы очередного преступления. Не все, понятно, взрывы связаны с хищениями в вооружении, но первое, что лезло в голову, когда приходила информация об очередном взрыве, это – «замели следы». Хотя помимо преступлений есть еще обычная русская халатность.
К тому же следы преступлений часто вели в зеленые загородные районы Москвы, где высились особняки генералов стоимостью от полумиллиона долларов. В регионах дела обстояли, может, чуть поскромнее, но тоже с шиком. Начинать следствие нужно было не с этого двадцатилетнего пацана, который застрелил своих товарищей, не со склада, где пропало боевое ОВ, а с усадеб, которые понастроили командиры воинских частей.
Так думал полковник Кравец Роман Семенович, возглавивший комиссию по приказу генерал-майора Писарева № 2916 от 3.08.1997 года.
– Что вам удалось узнать об этом парне? – спросил Кравец. Он достал сигарету и прикурил от зажигалки Рябова. – Только коротко.
Подполковник тоже закурил. Не глядя в бумаги, он начал:
– Никишин Антон Николаевич, 1977 года рождения, родился в Москве, окончил среднюю школу, состоял в спортивном обществе «Динамо», кандидат в мастера спорта по самбо. До призыва на военную службу имел несколько личных встреч с военкомом своего района: просил направить его в войска спецназначения. С той же просьбой обращался в муниципальный округ Войковский и Северный административный округ. До призыва проживал с матерью, отца нет, характеристики из школы и общества «Динамо» положительные. Вот полюбуйтесь, – Рябов положил перед полковником несколько листов. – Никишин взял билет на автобус до Ульяновска – в автобусе его не было. Он пытался взять билет на теплоход до Волгограда – билета без паспорта ему не дали. Этот случай доказывает, что Никишин явно сбивает нас со следа и начинает с нами игру. Все же на теплоход в Саратове вошла наша группа, там его не оказалось. Поездом он хотел уехать в Москву, подробно расспрашивал, как это можно сделать. Кассирша сказала, что он хотел договориться с проводниками. До сих пор проверяют все поезда; пока Никишина не обнаружили. Наконец, в аэропорту…
– Достаточно, – перебил его Кравец, не взглянув в бумаги. – Сколько он прослужил?
– Один год и три месяца.
– Такое чувство, что десять лет и три года.
– В этой части очень хорошая теоретическая подготовка, фактически здесь учат разведке. А Никишин как раз и служил в разведроте.
– Вы беседовали с кем-нибудь из сослуживцев, кто был с ним в дружеских отношениях?
– Да, я говорил с несколькими. Неуставных отношений в части вроде бы нет, тем более что Никишин прослужил больше года. А вот младший сержант Малышев – они из одного взвода – сказал, что у Шляха и Никишина были натянутые отношения.
– Шлях – один из погибших?
– Да, прапорщик, считай ровесник.
– Корни у этой неприязни есть?
– Есть. Дело в том, что Шлях как бы застрял на границе срочной службы и сверхсрочной, когда подписал контракт. С одной стороны, он имеет офицерскую должность, а с другой – всего лишь на пару лет старше. Понимаете, о чем я хочу сказать? Если более образно, то он даже не «дед» на солдатском жаргоне, а «прадед». Визуально это никак не проявлялось. Во всяком случае, жалоб на Шляха не поступало.
Кравец кивнул: продолжайте.
– Шлях был одним из лучших бойцов в части по рукопашному бою, Никишин – нет, но он был крепким орешком. Малышев рассказывал, что Антон иногда терял сознание на ковре, но все же не сдавался, а Шлях от этого заводился. И предпочитал брать в спарринг-партнеры именно Никишина. Как-то наш беглец сказал Малышеву, что когда-нибудь он убьет Шляха. Хотя не это самое интересное. Нам удалось выяснить, что незадолго до этого происшествия Никишину дважды предоставляли увольнительные отпуска в дневное время.
– Увольнительные редкость в этой части?
– В общем, нет, правда, пойти практически некуда. А Никишину давали увольнительные по факту приезда к нему знакомых. В журнале на КПП эти знакомые, как и положено, были зарегистрированы. Их имена – Бекмерза Албаков и Шамсудин Мараев.
Кравец, хмыкнув, с сомнением покачал головой.
– Вот как?
– Да, Роман Семенович, именно так. Оба, и Албаков, и Мараев, чеченцы. Сейчас их фамилии в работе, пытаемся установить, принадлежат ли они к какой-нибудь чеченской диаспоре или являются членами незаконных вооруженных формирований.
– Как-то неаккуратно они отмечались на КПП.
Рябов развел руками.
– Лица кавказской национальности… Не могли же они сказать, что они Иванов и Петров.
– Почему нет? Их паспортные данные записаны в журнале?
– Да, дежурный лично проверяет документы приезжающих.
– Ну хорошо. А место происшествия вы осматривали? Как вообще вы представляете себе процедуру передачи товара Никишиным… будем говорить… покупателю?
– Склад артвооружения находится в ста пятидесяти метрах от ближайшей казармы, в пятидесяти метрах от клуба и в двадцати метрах от забора, забор высотой два метра сорок сантиметров. Никишин заступил на пост в девять часов вечера, сменить его должны были в двадцать три часа, следовательно, у него в запасе было два часа или около этого. За это время он спилил дужки у двух замков, снял пломбу, открыл склад, вынес мины, пластит и передал их через забор… покупателю. В этот момент пришли разводящий и два караульных, Никишин заметил их и расстрелял из автомата с глушителем.
– С глушителем?.. Ах, ну да, конечно.
– Да, он хорошо подготовился к отступлению и тем не менее сделал несколько мелких ошибок, нарушив элементарные правила безопасности.
– Например?
– Например, во время одного увольнения он купил в магазине хозтоваров ножовочное полотно по металлу. По фотографии продавщица опознала Никишина.
– Значит, он спилил замки, передал товар и…
– Перелез через забор.
– А тех, кто должен был по идее ждать его, уже не было.
– Не было. Поэтому он самостоятельно покидал пределы Чапаевска.
– Выходит, они его «кинули»?
– Вероятнее всего, в спешке уехали.
– Мне кажется, это одно и то же.
Рябов не согласился с полковником.
– Я объясню. Они не могли его «кинуть», они должны были либо взять его с собой, либо пристрелить там же, возле забора. Третьего варианта быть не может. Он или свой, или чужой в доску. Вероятно, произошла накладка, вследствие которой Никишин остался один.
– А вам не кажется, что Никишин очень уж задержался с передачей товара? Почему он рисковал, передавая товар в момент смены караула?
– Главная причина, как мне кажется, в прапорщике Шляхе. Антон «на прощанье» решил поквитаться с обидчиком. Тем более что он прямо говорил об этом сержанту Малышеву. Конечно, могла быть и другая причина, например, покупатель задержался. Хотя это маловероятно, в таких делах все рассчитывается вплоть до секунды.
– Да, – согласился с подполковником Кравец, – и время передачи мог назначить только сам Никишин. Выходит, он сделал два дела, включая, так сказать, месть.
Рябов подтвердил:
– Да. И может быть, причина той самой накладки кроется именно в этом.
– Значит, – повторил Кравец, – он все-таки решил сделать два дела… Мне не очень нравится этот слоеный пирог, но пока давайте примем его за точку отсчета и будем работать дальше. Правда, мне не нравится еще одно: эти чеченские фамилии. Какая-то откровенная показуха.
– Чеченцы всегда были дерзкими.
– Но не до безобразия. Узнайте вот что, Михаил Анатольевич: кто был дежурным офицером на КПП в те дни, когда к Никишину приезжали…
– Албаков и Мараев, – подсказал Рябов.
– Да, они. И не совпали ли эти дежурства. Я хочу сказать, не дежурил ли один и тот же офицер в обоих случаях увольнительных отпусков Никишина. Кстати, кто заносит данные в журнал – сам офицер или, к примеру, сержант, дежурящий с ним?
– Может и тот, и другой. Но точно я пока не отвечу.
– А почерк в журнале один и тот же?
– Извините, Роман Семенович, этим занимался лейтенант Могилев, а я как-то не догадался спросить.
– А вот вы и узнайте у него, расспросите получше, как проходит работа на КПП, ее особенности, нюансы… Где останавливались чеченцы, вы узнавали?
– Работа в этом направлении идет, подключены районные органы МВД, проверяются гостиницы. Если там таковые не числятся, то будем проверять частные дома и квартиры.
– Очень хорошо. Если Албаков и Мараев когда-либо останавливались в той или иной гостинице, нужно будет узнать, кто регистрировал их, и спросить у него, не знакома ли ему фамилия дежурного КПП в войсковой части 14462. Даже больше, нужно будет опросить весь штат гостиницы, имеющий доступ к журналам регистрации. Далее, нужно найти хотя бы одного свидетеля разговора Никишина с Малышевым о том, что тот хочет убить Шляха. Потом еще раз поговорить с Малышевым, узнать, в курсе ли он «чеченских» встреч Никишина, если да, то насколько. Все это очень важно, я не любитель слоеных пирогов. Сейчас вы мне расскажете, как ведутся поиски Никишина, и мы пригласим сюда командира части, поговорим с ним собственно об А-232, о взрывчатке, условиях хранения и так далее. Мне эта тема не нова, думаю, мы сумеем узнать что-нибудь полезное. Кстати, вы отдали распоряжение о задержании Албакова и Мараева?