Без царя в голове

© Дмитрий Невелев, 2015

© Адель Вейс, дизайн обложки, 2015

Корректор Рената Хусаинова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вступление

Мой литературный герой – Сергей Евгеньевич Тверской, известный литератор и, по мнению левой прессы, жертва карательной психиатрии, частенько пробует реальность на зуб, как золотую монету. Настоящая ли она, эта реальность, или за ней есть какая-то другая, которая настоящая, неподдельная? Он, безусловно, здоров, потому что во всех его действиях наблюдается логика, оценки трезвы, выводы глубокомысленны. Как же этот интеллектуально здоровый человек оказывается в лечебнице специального типа для маньяков и всякой сволочи? То ли реальность подвела, то ли зубы. Но и в сумасшедшем доме герой остается верен себе и почитаемой им русской литературе, через монокль которой воспринимает окружающий мир.

Кто у нас был самым умным писателем?

– Лев Толстой.

А кто – самым страдающим?

– Федор Достоевский.

А кто был самым стеснительным персонажем русской литературы?

– Павел Иванович Чичиков, человек и в других отношениях замечательный.

Мой лирический герой ведет себя в сумасшедшем доме так, будто он и есть все они вместе взятые. Вот почему эту книгу можно воспринимать и как исповедь, в которой могучая дубрава истин проповедника Толстого перемешана в сознании с непролазным терновником страстотерпца Достоевского и с брусничными, искрящимися, цвета наваринского пламени ароматными полянами Павла Ивановича Чичикова. Тут и там в этом фантастическом лесу стоят расписные грибочки и павильончики Государственного казенного учреждения Психиатрической больницы №5, по дворику которой неспешно прогуливаются люди в забавных пижамах с изображениями розовых слоников, голубых мартышек, небесных васильков и апельсиновых солнышек.

Тверской в байковой курточке с фиолетовыми огурцами, поглядывает на всех пристально, стесняясь быть похожим на объекты своих наблюдений. Он – сплошное стеснение.

Чего же стесняются обычные люди? Расстегнутой ширинки, казаться хуже других, бедности, стервозной жены, дебильного сына, самих себя, продажной Родины.

А мой герой стесняется своего окружения, пытается от него отстраниться, обособиться. Этакий Сократ в дурдоме, которому стыдно за весь род человеческий. Время от времени, как спасительный запах хлорки сквозит между строк: «Я-то другой, я-то вижу, я-то знаю». В чьих же глазах герой стесняется выглядеть таким как все? Перед кем? Кто за ним так бдительно наблюдает? Неужели ты, мой возлюбленный читатель?

Тверской почти ничего не пишет о себе. Но в каждом портрете дневниковой галереи Тверского мечется его тень, как в многочисленных зеркалах, собирая воедино настоящий образ этого скромного человека – классического русского интеллигента, попавшего волей судеб в затруднительные обстоятельства. Аристократа духа, решившего обернуть зло во благо:

Родись у Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова общий сын, что вполне вероятно при современном толерантизме, им бы и был Тверской.

Сергей Евгеньевич известен также в тайном обществе российских политтехнологов как изощренный манипулятор девственным сознанием постсоветских масс. Используя свои неординарные навыки, Тверской иногда, видимо в безудержном творческом запале, пишет обо мне, как настоящий создатель этой книги, словно не он, а я являюсь его персонажем.

Я даже подумывал обратиться к Никите Михалкову с просьбой защитить мои авторские права, благо есть общий знакомый – Дмитрий Бахур, которого кинематографический гений бил по лицу ногой, наставляя на путь истинный, за то, что тот кидался в мэтра тухлыми яйцами. Но не стал опрометчиво отрывать Никиту Сергеевича от государственных дел, ограничившись пока устным предупреждением Тверскому. Могу же и переименовать, и вычеркнуть его вовсе. Даже сжечь вместе с рукописью, как просветленный голодом Николай Васильевич Гоголь сжег некогда второй том «Мертвых душ». Справедливости ради должен признаться, что в основу книги легли реальные дневники настоящего человека, носящего похожую фамилию. Настоящего, в смысле живого, совпадающего с нами по времени и пространству.

С девяностых годов прошлого века России прочили нового императора, пытались возродить монархию. Образ нового царя то возникал, то терялся в бесконечных коридорах власти и корпоративных небоскребах. Автором одного из проектов возрождения монархии в России был Тверской.

Проект всерьез изучался на Старой площади, на него даже было выделено приличное финансирование. Но до исполнителей деньги так и не дошли, растворившись в откатах и отливах. Так гибнет все самое лучшее в России – колхозы, фабрики, заводы, дороги, библиотеки, школы, пионерские лагеря, «люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя увидеть глазом – словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…» (Антон Павлович Чехов).

Пуля виноватого найдет

Я сижу на паранойе,

как червяк на перегное.

Рядом ходят воробьи,

и вороны каркают.

А я сижу-гляжу на паранойе.

Это жуткая отрава.

Как хиляют слева двое,

как подходят двое справа.

А я сижу-гляжу на паранойе,

как будто все творится не со мной.

Возвышенные лица у конвоя,

и на Кремле знакомый часовой.

Тысячелетья долбанулись лбами,

скрестили бивни в предрассветной мгле.

Я позвоню своей любимой маме,

чтобы теплее стало на земле.

Меня ищут, а я не прячусь. Ищут, чтобы убить.

Сначала семью. Хотят сделать мне больно, глупые. Семидесятидвухлетнего отца, мать-инвалида и, о горе мне, горе, бабушку, любимую сумасшедшую бабушку Марию тринадцатого года рождения, которая твердо убеждена в том, что я ее братик и мы живем в 1922 году в детском доме.

Интересно, как Мария вставит убийц в свой детский полулепет, полубред? Как комиссаров или белогвардейцев?

– Разговор есть, – скажут жуткие головорезы из видеокомиксов про Микки Рурка и Сильвестра Сталлоне.

И она расскажет им о том, как была натурщицей у скульптора Касаткиной. Да, да!

Это ее скульптурами еще совсем недавно, в тридцатые годы, был оснащен Парк культуры имени Горького.

Вот она с веслом, а вот без оного, а вот и вовсе обнаженная. Красивая и желанная для многих.

Вокзал для членов. «Я была фартовая», – с гордостью говаривала она мне шестилетнему, и я понимал, о чем это она.

Тринадцать абортов – это вам не хер с маслом, а отвяз по жизни.

Она помнит меню ресторана «Ласточкино гнездо» полувековой давности, когда ее украл и увез в Крым коммерческий директор клуба «Спартак». Она шила для игроков форму, а он, на свою беду, встретился с ней на долю секунды глазами – и пропал мужик.

Сбежал из жизни в сказку, прихватив только самое необходимое – деньги и Марию с дочерью Светланой.

Шампанское «АбрауДюрсо», пацаны *****, это вам не «Ив Роше» из воды, спирта и ароматизаторов.

Этому западному пойлу место в корыте для свиней, то есть для вас, пацаны и пацанки.

Первый раз маму Светлану контузило в четыре годика, в центре Москвы, на Большом Каретном переулке.

В соседний дом попала бомба немецко-фашистских захватчиков. Ихних воздухоплавателей, из той породы, что на аэропланах летают и страшно жужжат. Были у них всякие подлые приемчики. Бочку, например, из-под авиационного бензина с аэроплана скинут, она воет страшно. Все внизу боятся, а эти воздухоплаватели наверху жужжат и посмеиваются. Но наши славные зенитчицы-комсомолки давали им просраться.

Маму Свету швырнуло взрывной волной на одиннадцать метров в соседнюю комнату. Ее рвало, и она горько плакала.

Было обидно и одиноко. В небе жужжали фрицы, а на полу вкусно хрустело оконное стекло. Все подруги и ихние родители и близкие накрылись ****** в бомбоубежище. От них остались только кроваво-пыльные тряпочки.

А тебе, пацан, нужны эти тряпочки вместо близких? Будет тебе, фриц, новый Сталинград!

Только уже на Рейне – Великой Русской реке. Мы снова будем насиловать немецких девочек четырнадцати лет в берлинских подвалах, как в 1945 году весной, когда набухали почки сирени и девичьи стоны перемежались трассерами ППШ в мертвое арийское небо. А над Россией небеса отражаются в живой воде.

Мы будем убивать ваших немощных мужчин. О, эти отвисшие животы и дряблые арийские задницы, пустые груди. Пиво, слишком много пива, боши! Оно вредит любви. Ваши члены – сосиски по-франкфуртски. Обкусанные.

А еще мы сложим костры из Гете, Гейне и расово нечистого Гофмансталя, партитур Вагнера и Штрауса.

О, «Сказки Венского леса». Помни Марну, Арденскую мясорубку и речушку Ипр. Воспитывай волю к победе и любовь к поражениям.

И мы будем пить водку жадно, из котелков. Водкой трудно утолить жажду.

И все это при свете костров из ваших ненужных более никому книг. Немецкий, латынь и греческий – красивые мертвые языки.

Их будут изучать в университетах русские парни и девушки. И мучительно сдавать сессию. Дрожать и бояться.

Вдруг Фауст достанется. А его и найти-то нельзя. Фауст, где ты? Нетути Фауста! Вышел весь в дым мертвого немецкого неба.

А у тебя, пацан, встанет на четырнадцатилетнюю испуганную белокурую фройлен, с розовыми сосками из-под разорванного батистового платья и ******* в рыжих и мокрых завитках волос? А у меня встанет, и не один раз! Чтобы ей, суке немецкой, жизнь медом не казалась.

Помни маму Свету и Сталинград!

Хотят убить «ЛИМОНКУ»

Утром 12 апреля директор «Картолитографии» капитулировал и известил Лимонова о том, что печатать газету он больше не может. В ночь с 11 на 12 апреля был арестован на улице ответственный секретарь «Лимонки» Дмитрий Невелев. Его обвинили в хранении и ношении оружия: при нем был нож.

Как-то совсем не верится, что за одни сутки запугали директора «Картолитографии» и кинули в камеру ответственного секретаря «Лимонки» и что все это – совпадение.

Свобода

По утрам, надев часы,

Не забудьте про трусы.

Шесть утра.

В настежь распахнутое окно врывается горький осенний ветер – запахи дыма, прелых листьев, дождя, навоза. В бело-голубом свете уличного фонаря серебрится кронштейн дюраля, воткнутый в красный столетний кирпич корпуса. Переливаются оттенками от алого до цыплячье-желтого рассыпанным и забытым пазлом листья клена по аквамариновой зелени коротко, словно новобранец, стриженного газона. Белый, покрытый известкой поребрик прочертил, настаивая на Лобачевском, линию, разделяющую живопись импрессионизма на полотне газона и темные, тициановские тона асфальта, подсвеченные голубыми мазками луж, в которых опрокинуты освещенные окна здания напротив. За ним – перламутровая полоска зари, а дальше, кажется, рукой можно достать, если бы не решетка на окне, – мрак ночи, в нем спрятанная от нас свобода. Я дышу ее воздухом каждое утро.

Часто мне кажется, что эти деревья за бетонными плитами забора с колючей проволокой поверху – декорации. Что нет никого снаружи. Мир исчез, погиб в катаклизме или кончается прямо у ворот проходной. Что мы – это ковчег спасшихся от катастрофы, не самых лучших представителей человечества, но единственно выживших и дрейфующих в Мировом потопе в ожидании, пока Господь смилостивится и откроет чистую, умытую от грехов и ненависти, отчаяния и страха, ужаса и жестокости землю. Схлынет вода, обнажит твердь, и мы, очищенные страданием и неизбывным ужасом собственного существования, робко, еще не веря до конца в свое освобождение, пробуя ногами слегка слякотную глину, сойдем с ковчега на райскую Землю.

Планету добра, радости и счастья.

Так оно и будет.

Воины света и почитатели тьмы

Сегодня День Умаления Наболевших.

Нельзя чесаться и ходить в гости.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, излечи мою бедную больную голову, сделай так, чтобы меня признали дееспособным, и даруй мне два миллиарда долларов», – молится Михаил, молоденький щупленький парнишка с подвижным лицом, на котором выделяются огромные глаза. Каждое утро и каждый вечер он подходит ко мне с молитвословом в руках и, кротко потупив голову, просит: «Сергей, помолимся Господу вместе, такая молитва действенная». Я не отказываю, Михаил просит изо дня в день одно и то же. Когда я спрашиваю его: «Михаил, а почему два миллиарда долларов, а не один?» – он неизменно отвечает, что один он намерен потратить на постройку церквей по всей России, а второй с чистой совестью оставить себе. Так сказать, фифти-фифти с Господом. Плюс исцеление, неплохой прибыток, учитывая, что тратится на достижение целей всего десять минут в день – именно столько занимает молитва.

«Господи, исцели мою больную голову и пошли мне два миллиарда долларов», – снова шепчет сосед по палате Михаил. Он добрый парень, это видно по серым русским глазам; иногда, когда он сильно злится, они становятся зелеными и колючими, будто рассыпанное на песчаной речной косе бутылочное стекло, затаившееся в ожидании босой ноги беспечного купальщика. В такие минуты я ни о чем его не спрашиваю и не подхожу вовсе.

Сегодня глаза серые.

Десяток иконок на любой случай в тумбочке у этого парня. Николай Угодник – это за путешествующих молиться, святитель Пантелеймон – о себе болящем просить, об избавлении от душевных и телесных недугов, икона Богородицы «Неупиваемая чаша» – это просить избавления от алкогольного, наркотического зла, да и от курения – этого фимиама тому, чье имя не произносится.

«Помоги нам, Невеста Неневестная, Благодатная Мария, Благословенна ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших», – продолжает Михаил. Михаил сидит в больнице второй год за то, что не уплатил алиментов бывшей жене – пятьдесят тысяч рублей. Дочка растет у него, скоро во второй класс пойдет. Сам Миша, по выходу из больницы, собирается пойти послушником в монастырь, а затем постричься в монахи. Это часто тут случается – многие или в монахи хотят идти, или дом в деревне купить и хозяйство завести – кур, уток, кошку, корову и мотоцикл. Не в этом порядке, так в другом: женщину лет за сорок, мотоблок, кур (это обязательный элемент мечтаний), клубнику и картошку.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, излечи мою бедную больную голову, сделай так, чтобы меня признали дееспособным и даруй мне два миллиарда долларов», – повторяет Миша раз за разом, полагая, видимо, что Господь глуховат.

Аминь.

Миша замолкает и, коротко печально вздохнув, отворачивается от меня – виден только его коротко стриженный мальчишеский затылок. О судьбе оставшегося миллиарда он умалчивает и правильно делает, должна же быть у человека свобода воли. Господь тем и отличается от главного Фантазера (так иногда Сатану именуют), что дает человеку эту свободу со времен сотворения мира, надеясь, что мы ее во благо использовать будем.

Мой приятель Михаил – добрейший, светлейший человек, бывший прислужник храма, молится с утра до вечера, делится буквально последним со всеми, кто ни попросит. Его духовник из Астрахани, небогатый сельский батюшка из бедного прихода, к тому же обремененный многочисленным семейством, находит возможность посылать ему ежемесячно сладости и духовную литературу.

Вот Владимир – мужичок средних лет, положительный, семейный, воцерковленный, во всем полагавшийся на волю Божию. Молился, работал, выйти надеялся поскорее, хоть и не первый раз очутился здесь. Когда перевели его в реабилитационное отделение, говорил с радостью: «У меня единственная надежда и защитник – Господь наш Иисусе Христос, все, что Он ни делает, все к лучшему». Из реабилитационного, по общему мнению, за год-полтора можно освободиться. Не прошло и трех месяцев, как мы узнаем, что у него ВИЧ диагностировали при плановом анализе крови. И переводят его уже в инфекционное отделение. Из него выписка, наверное, еще быстрей. Поступлений туда много, а само отделение маленькое.

Не зря опытные духовники нередко предостерегают – не проси Господа: Он ведь может твои желания и исполнить. Но не совсем так, как ты это предполагал. В силу присущего только Ему чувству юмора, доброго, как и все, что исходит от Него, но уж больно неисповедимого, на мой вкус.

Вот Влад, он постоянно на связи с дьяволом из самого ада, которого фамильярно именует Степанычем. Я к Владу внимателен, не смеюсь и не издеваюсь над ним, как прочие. Он это ценит и благодарит, как умеет, – то конфету сунет, то новостями из преисподней поделится свежими. Кто с кем в ссоре, за что война там сейчас идет и чего в мире ждать приходится. Сатанистов в больнице – тайных и открытых – едва ли меньше, чем христиан. Разница между ними существенная, один вообразил себя Архангелом Гавриилом и соседа живьем сжег, другому дьявол велел с родной матерью расправиться.

Вот один, по прозвищу Директор, утверждает, что был капитаном ФСБ, демонстрируя в качестве доказательства скверного качества ксерокопию удостоверения. Сидит за убийство экстрасенса. Он очень хотел возглавить ФСБ, но, не найдя разумного способа достижения этой цели, решил напрямую обратиться к Сатане, вполне справедливо полагая, что это именно в его власти – назначать и смещать руководство такого учреждения. Сначала он пытался выйти на него самостоятельно – рисовал по чернокнижнику Папюсу затейливые пентограммы, зажигал свечи и под «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» завывал «Отче наш» наоборот, но, поняв тщету своих усилий, обратился к «решале» в этой области – ясновидцу. Тот обещал ему устроить должность директора ФСБ в течение года. Деньги были заплачены. Год ожидания прошел быстро. Медиум и думать забыл о странном клиенте, который не замедлил появиться и, не получив ожидаемого, попросту зарезал незадачливого оккультиста. Ну и сидит теперь, бедолага, с утра до ночи крестится, грехи замаливает, а когда не видят и не слышат его – тайком Светозарному молится, не оставляет его надежда, что исполнит он свое обещание. Всем рассказывает, что у президента в столе лежит приказ о его назначении директором ФСБ, только время еще не пришло. А когда придет, к воротам больницы кортеж подадут с мотоциклистами. Пока занят тем, что тюрьму особую проектирует. Куда своих недругов на пожизненное заключение по выходу определит. Рацион питания составляет. Так, чтобы с голоду не уморить, но и есть это было бы невозможно. И так десятый год подряд.

То есть одни воины Света, а другие, соответственно, – почитатели Тьмы.

Лечат их здесь одинаково.

У каждого свои недостатки

Моногам, стереогам часто поднимают гам,

Моногам стереогаму морду бьет по четвергам,

Тот родного моногама

Нежно гладит по рогам…

Мой сосед по палате – энергичный, средних лет коротышка с живыми, полными страдания тайного глазами расхаживает взад-вперед по палате и громогласно вещает:

– Я ему ногой по яйцам – раз, он согнулся, а я легонько так под коленки подсек, он и осел на пол камеры. Тогда я ему в бубен с ноги – он головой о стену – кровище из носа – как из поливальной машины.

Сосед, его зовут Максим, останавливается, переводит дух и продолжает:

– К стене его прижал, хер вытащил и по губам его, по губам пидару этакому, а потом обоссал его.

Максим продолжает расхаживать, его жесткое лицо озаряется при этом воспоминании неожиданно детской улыбкой, и он завершает рассказ:

– Трахали его всей хатой. Он, пидор, молчал, только руками в стену упрется и ну штукатурку ногтями скоблить, петух гребанный.

Я понимаю, что сегодня интимных воспоминаний больше не будет, и долго лежу в полудреме, рассматривая потолок. Он весь в пятнах и трещинах. Мыслей нет вовсе.

Новая топонимика

Увидеть и систематизировать то, чего нет, —

Вот достойная задача для пытливого ума!

Я забыл фамилию знакомого, плохой знак. С возрастом память слабеет. Мозгу необходимо давать работу, и чем старше становишься, тем больше ее должно быть. Так я считаю, поэтому изучаю английский язык, учу по утрам молитвы на церковнославянском, стихи от Омара Хайяма до Иосифа Бродского.

Вычитал в The Prime Russian Magazine, что есть профессионалы в области запоминания – мнемонисты, в частности один русский, известный в литературе как Ш. и описанный Лурией, Выготским и Леонтьевым. Так вот, эти мнемонисты (их умения во многом основаны на приемах, известных со времен Древней Греции), речь, которую надо запомнить, соединяют мысленно с пространством. Ш. (фамилия его была Шерешевский, ее по обыкновению раскрыли после смерти), который выступал с мнемоническими трюками на эстраде, когда ему давали бессмысленный набор букв для запоминания, мысленно расставлял их по улице Горького. Эта идея (или прием) мне понравилась, а идеи, которые мне нравятся, я сразу использую.

Хожу по коридору отделения по утрам из конца в конец, учу молитвы. Тексты сложные, но особой, странной красоты. Особенно «Молитва Честному Кресту»: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога». Или ко Святому Причащению кондак, где Иисуса Христа называют Начальником тишины. Поначалу вокруг своего дома строчки молитв мысленно расставлял, в подъездах, окнах друзей, магазине у перекрестка. Работает метод отлично. Молитвы учатся не сказать чтобы легко, но учатся.

А через месяц к стихам приступил. Начинаю с Пушкина, и окрестности моего жилища в Москве просто роятся от всевозможных фраз. Буквально шагу ступить нельзя. Стал я строки стихов к шкафам, дверным и оконным проемам, банкеткам, столам обеденным привязывать мысленно.

Учатся стихи замечательно. Мандельштам, Пушкин, Губерман – все отлично идет. И вот прогуливаюсь по коридору, мимо палаты номер семь, а в голове пушкинские строки возникают:

Оглядываю лица людей, лежащих на кроватях – верно, они явно не любимцы фортуны. Потом сознаю, что строки повсюду – иду к туалету мимо процедурного кабинета, смотрю на него, а в сознании всплывает, как атомная субмарина с километровой глубины:

В столовую захожу, смотрю на первый стол, и отчетливо четверостишие возникает Губермана Игоря:

Тут я несколько оторопел, оглядел столовую – в ближнем ко мне окне было:

Бросился журнал перечитывать, теперь внимательнее. Оказывается, этот Шершеневич, он всю жизнь страдал. Эта чрезмерная память его мучила – это была его трагедия. Он ничего забыть не мог.

И вправду, представляю себе окрестности своего дома, они просто набиты фразами на церковнославянском. Скажем, заходишь (мысленно пока) в магазин «24 часа»: налево – прилавок с фруктами, над ним надпись (так же воображаемая) висит и мерцает неоновым светом «И в Духа Святого, Господа животворящего», прямо – консервы разные от кабачковой икры до сайры в масле, там следующая фраза «Иже от Отца и Сына исходящего», левее, где пиво – Иже со Отцом и Сыном Споклоняема и славима», правее, где хлеб – «Глаголавши пророки».

Тихий ужас.

Аминь.

Ш. в конце жизни научился забывать, нашел он команду, которая информацию из мозга стирала. Я пока нет. Но к тому, что отделение хорошими стихами набито, привык. Хожу по коридору больничному, и там, где все видят банкетку с парой олигофренов, за ручки ласково держащихся – я строчку из Мандельштама созерцаю:

Отлично. Главное норму знать. Это во всем необходимо. Так нас на лекциях по античной литературе гениальная старуха Кучборская учила. Я запомнил.