Тихое НЕсчастье

Глава первая

Я сидела за столом и молча наблюдала за тем, как мне через ворот рубашки продевали шнур с микрофоном на петличке. В небольшой и несколько мрачной комнате стояла тишина. Хотя мрачность здесь была уместной. Да и тема разговора предстояла не о радужной карамели. Девушка, сидящая напротив, раскладывала бумаги и параллельно давала указания оператору. Совсем как недавно я на своей работе.

При мысли об этом «недавно» на губах появилась горькая усмешка. Теперь казалось, что всё было в прошлой жизни или вообще не со мной.

– Подскажите, – обратилась ко мне девушка-репортёр, – как правильно ударение в вашем имени?

– На первое «а», Ма́лика я. Но для большинства знакомых с детства была «Малинкой», – уголки губ сами поползли вверх от приятных воспоминаний. Я будто даже услышала голоса из прошлого.

– Понятно, – как-то без эмоций в голосе ответила собеседница, сделала пометку в своих бумагах и положила руки на стол, сцепив их в замок. – Начнём?

– Как скажете. С какого момента?

– Боюсь показаться банальной, но давайте – с начала.

Я протяжно выдохнула и подняла взгляд поверх её головы, туда, где находилось небольшое окно. В стекло настойчиво бились две мухи, отчего раздавался негромкий, но равномерный стук.

– Что ж… Тогда рассказ будет долгим.

– Ничего. У нас достаточно времени.

Я откинулась на спинку стула, на камере загорелась красная лампочка.

***

С начала, говорите? А я и не знаю, когда всё началось. Точно не с замужества.

Говорят, все комплексы – из детства. Вот оттуда и зайдём.

Мне было лет десять. Типичный ребёнок: вечно чумазая, шумная, хвостиком бегала за старшим братом-подростком. Сестра у меня тоже была. То есть – и сейчас есть. Я вообще младший ребёнок в многодетной семье. Но Машка, высокая, красивая блондинка с пышной грудью, уже техникум заканчивала в то время, жила в другом городе, домой приезжала по выходным и на каникулы, да и то не всегда. У неё появились там друзья, любовь-морковь. А с Тимуром, сводным братом-ровесником, мы, как говорится, не сошлись характерами: я наивная и открытая, а он уже тогда скользким был, как уж. Его густые чёрные брови и хитрая ухмылка меня всегда бесили.

Серёжку же я обожала. Он единственный прям родной-родной. У нас и мама, и папа одни, не то что с Машкой, и тем более с Тимуром. У нас с Серёгой одинаковые карие глаза. Только у меня ресницы длинные, густые, такие, что девчонки завидовали, а у него они были гораздо реже, хоть и тоже чёрные. Сергей на четыре года старше, уже курил и имел авторитет даже у совсем взрослых пацанов.

Меня ни один мальчишка в школе пальцем не трогал. Знали, что «к Дёминой лучше не лезть – себе дороже выйдет». Были у меня платья, мама любила в них наряжать меня, как куклу. Но они не мешали мне лазить с мальчишками на деревья, играть в «Соловьи-разбойники», и прыгать с крыши гаража. Колени и локти вечно сбиты, как и большие пальцы на ногах. Последнее «заработано» в честных футбольных битвах. Играть, правда, приходилось в тонких кедах, вот ногти и становились синими, слазили. Но кто тогда на это обращал внимание?

Да, мы умели веселиться, ровно до того момента, как приходилось идти домой, в двухкомнатную квартиру с ремонтом, который делался, наверное, до моего рождения. Жилплощадь досталась бабушке Нине ещё в те годы, когда наша мама была, как я. У бабушки двое детей. Кроме нашей мамы у неё был ещё сын – Саша. Но мы его не застали, он погиб в Афганистане совсем молодым. Бабушка часто доставала альбом и всегда плакала над чёрно-белыми фотографиями своего сына. Квартирка у нас считалась стандартной. Самым шикарным в ней был балкон – длинный, на две комнаты. В остальном же всё как у всех: в зале красный ковёр, закрывающий почти всю стену, и коричневый палас на всю длину пола, в коридоре ковровая дорожка поверх линолеума, уголок которого отходил там, где лежал телефонный провод. Сам аппарат стоял в зале, за дверью, на полочке, рядом с напольной лампой в оранжевом абажуре с длинной бахромой. Толку от этого торшера практически не было, как раз из-за абажура: его плотная ткань почти не пропускала свет.

Трое детей и трое взрослых на такой жилплощади – это мрак. А когда ещё и Машка приезжала, всем будто приходилось набирать побольше воздуха в лёгкие и просто ждать, когда она снова уедет. К счастью, она почти не приезжала. Нет, соскучиться я по ней успевала, но ходить в мизерной кухне становилось невозможно, когда там появлялся даже один лишний человек. Да и порции уменьшались. Сосиски выдавались строго по счёту. Почему-то всегда отчиму аж три, а всем остальным – по одной. Из-за стола приходилось вставать с урчащим животом и стараться поскорее уснуть.

Раньше в спальне жили как раз мы с сестрой, и бабушка Нина. Теперь, пока Машки не было, в нашей спальне ночевал Серёжка. Но я уже втайне мечтала о том дне, когда и он уедет куда-нибудь. Так хотелось хоть немного личного пространства, а мне даже шалаш из одеял построить негде. В зале мама не разрешала, там, видите ли, отчиму мешает.

Я была худющая, как щепка, с вечно голодными глазами на пол-лица. Стрижка под пацана, не из-за моды, просто вши часто появлялись.

Братья летом ходили на подработку, у азербайджанцев арбузами торговали. Я, конечно, всегда бегала с ними. Уронил кто-то арбуз, тот разлетелся на куски, и мы, кто помладше, тут же слетались на эти сахарные красные дольки.

Вообще, лето я обожала. Летом можно было наворовать яблок, налопаться тутовника и им же нарисовать себе мордочку панды. Машка, когда слышала про наши забавы, топала ногой и грозила колонией.

– Вы что творите? – шипела она на брата. – Ладно, Малика без мозгов. Ты куда? На «малолетку» захотел?

Я хихикала от того, как смешно она злилась, и белобрысые локоны подпрыгивали от её движений. Серёжка недоверчиво кривил губы.

То лето я запомнила ярче, чем многие другие. Почему? Да потому что оно оказалось последним счастливым. Нет, потом тоже были, но лишь спустя несколько лет.

Что такое «малолетка» я узнала уже скоро. Старший брат попал туда в декабре того же года. Сам пошёл и украл то, что ему совершенно не было нужно. Стащил шапку с мужика, страшную такую, – я её до сих пор помню, облезлую, из искусственного меха, – и спокойно сидел на лавочке, щёлкал семечки и смотрел вслед мужику, который побежал к телефонной будке, вызывать милицию. А я, как всегда, была рядом, болтала ногами, напевала песенку из «Винни-Пуха».

– Малинка. – Строго пытался прогнать меня брат. – Шуруй домой!

– Не-а. Меня без тебя мамка заругает. Не пойду.

– Я теперь не скоро домой. – Отвернулся он.

– А зачем она тебе? – спросила я, ткнув в ушанку.

– Незачем. – Пожал он плечами. – Но лучше уж там, чем с этим.

Кого он имел в виду под этим, уточнения не требовалось. Отчима мы ненавидели одинаково.

Зачем он спёр шапку? Зачем хотел, чтобы его поймали? Да потому, что в колонии тепло и там кормят. Так он мне объяснил потом, когда я, вся зарёванная, пыталась защитить его от приехавших милиционеров, не давая забрать в машину с пугающей решёткой сзади.

А на улице всё ещё не стемнело, несмотря на довольно позднее время. Ветра не было совсем. Погода стояла тихая, жара никак не хотела отступать. Комары больно кусались, оставляя красные волдыри. А стояла и ревела. И совсем не из-за комариных укусов.

С того момента всё закрутилось по-другому. Мне десять, я одна, совсем одна. Машка в другом городе, у матери новый муж, у бабушки маразм. Тимур быстро понял, что заступиться за меня некому. И всё, беззаботное детство закончилось.

Девчонка, с восторгом смотрящая на этот мир, с тех пор постепенно превращалась в забитого ягнёнка. Или даже в гадкого утёнка, которому пришлось научиться не плакать.

В классе меня называли заморышем. Появилась куча комплексов. К тому же зрение сильно испортилось из-за любви читать по ночам. Чтобы бабушка не ругалась, я накрывалась одеялом, включала фонарик, отвернувшись к стене, и читала. Меня уносило в мир индейцев из прерий или в подводный мир Жюля Верна. Только с книгой я чувствовала себя счастливой, мечтая о дальних странах и о том, что когда-нибудь и я найду жениха, с которым мы станем идеальной парой. Он будет носить меня на руках, подавать пальто и открывать дверцу автомобиля, а я статная, красивая, красивая настолько, что мальчишки, которые дразнились, будут бегать за мной… Так и засыпа́ла, забывая выключать фонарик.

Иногда, я всё же плакала, но только по ночам, и так, чтобы не слышала бабушка. Часто вспоминала, как Серёжка катал меня на плечах, вырезал со мной платья для бумажных кукол, и как смешно он корчил рожи через стекло балконной двери, когда я нечаянно замкнула его там, а достать до ручки, чтоб открыть, не могла. Он тогда успел жутко замёрзнуть, пока со школы не пришла Машка и не впустила брата. Про такое чудо, как мобильники, в те времена ещё никто и не слышал.

Сергей вернулся из колонии, но немного другим: более взрослым, с колючим взглядом и наколкой на кисти. Сказал, что набил от скуки. Мать к тому моменту уже и с этим отчимом разошлась, он вместе со своим сыном, тем самым Тимуром, съехал от нас. Долго и шумно. Они неделю, не меньше, выясняли отношения, кто и что купил в квартиру, делили каждый гвоздь. Я, на всякий случай, спрятала в бабушкин чемодан свои любимые куклы и заставила его стеклянными банками. Я слышала всё: обвинения и упрёки, – и клялась сама себе, что у меня точно всё будет по-другому.

Прошло пять лет.

Я ехала в электричке. Лето, невыносимая духота, ещё и бомж спал прямо в проходе между рядами сидений. Трогать его никто не решался, все надеялись, что скоро пройдут милиционеры и выгонят его. Обычно, они часто по вагонам ходили, а тут уже несколько остановок – ни одного. Я не выдержала вони, встала и перешла в другой вагон. Сев на скамью напротив старенькой бабули, я брезгливо поморщилась и понюхала свою футболку. Казалось, запах того бомжа преследовал меня.

Бабуля приветливо улыбалась:

– Куда ж ты едешь одна, малышка?

Меня часто принимали за ребёнка лет одиннадцати, хотя мне уже исполнилось пятнадцать. Не знаю, из-за роста, или из-за того, что я такая худая. Но это уже не удивляло.

– В Богдановку, узнать насчёт техникума. Хочу документы подать.

– Ой, а ты старшеклассница? – добродушно засмеялась старушка. – Выглядишь, как совсем кроха.

– Знаю, – вздохнула я.

– А чего в Богдановку? В село. Ты разве не с города едешь? Там же у вас три техникума.

– Четыре. Не хочу в городе. – неопределённо ответила я, не вдаваясь в подробности.

Оставаться в городе совсем не хотела. Лучше я буду жить в общаге, полной незнакомых мне людей, чем в квартире, где все друг друга ненавидят. Мать последние два года вообще с катушек слетела: сошлась с мужиком младше себя и теперь меня начала ревновать к нему. Меня! Свою дочь! Бабушка пыталась за меня заступиться, да и вообще образумить мать, но этот альфонс однажды схватил её за горло и, прижав к стене, пригрозил, что, если ещё раз она в его сторону скажет хоть слово, окажется на улице.

Я тогда сильно испугалась. Маме я вечером рассказала, но она то ли не поверила, то ли посчитала, что он правильно сделал. И мы с бабулей стали молчаливыми заложниками в собственной, казалось бы, квартире. Она мне по утрам жарила блинчики и приносила в спальню, пока все спали, шептала, поглаживая по голове: «Кушай, пока этот ирод не проснулся, а то все сожрёт».

Серёжка тогда служил в армии. Заступиться было за нас некому. Я так мечтала, чтобы он приехал и накостылял маминому хахалю. Но судьба распорядилась иначе. И мы с бабушкой практически не выходили из спальни.

Конечно, учиться в своём городе я не хотела. На поступление в престижные техникумы в соседнем городе, краевом центре, мне и вовсе не приходилось мечтать. В аттестате сплошные «тройки», а там конкурсы бешеные. Вот и решила, что в сельской местности шансов больше. Не сказав никому ни слова, спонтанно собралась и поехала. Благо, карманных денег хватало на билет.

– А на кого поступать думаешь? – вывел из воспоминаний голос общительной бабули.

– На воспитателя, – улыбнулась я.

Да, мне нравилось возиться с малышнёй. И выбор был почти осознанным. В мечтах строила планы куда грандиознее: стать известной писательницей, жить с видом на Эйфелеву башню. Но из доступного и реального больше всего нравилась именно педагогика.

– Хорошая профессия. – Одобрительно кивнула бабушка. – Тебе должно подойти. Глаза у тебя добрые. А значит, и душа светлая.

Я улыбнулась и отвернулась к окну. Мы как раз проезжали мимо поля, заполненного одуванчиками. Они уже отцвели и качали пушистыми головками в такт стуку колёс поезда, который действовал успокаивающе. Мне вообще нравилось ездить на электричках. Плавное покачивание и равномерное постукивание, мелькающие пейзажи – всё это отвлекало, даже увлекало. Я представляла себя героиней красивого женского романа, к которой вот-вот подойдёт принц, вот, сейчас, на следующей станции, скажет, что заблудился и ему нужна моя помощь… О да, фантазировать я обожала. На каждом шагу. А по-другому невозможно. Иначе давно свихнулась бы, или стала, как Машка, – слишком рациональной, приземлённой и мнительной. А мне было некогда учиться ненавидеть. Даже в пятнадцать я оставалась тем наивным ребёнком, какой помнила себя в десять лет.

Раздался скрежет тормозов, электропоезд начал снижать скорость. Мы подъезжали к очередному небольшому селу. И тут старушка выпрямилась, начала оглядываться по сторонам:

– О, это Курелёво?

– Не знаю, возможно. – Никогда не запоминала названий населённых пунктов.

– Слушай. А тут тоже ведь есть техникум. Там и воспитателей учат.

Я, нахмурив брови, задумалась:

– А вы откуда знаете?

– Да тут сестра жила. Вот как муж привёз сюды, так и жила, пока не померла. Точно помню, что был тут техникум. Ты бы узнала. Всё ближе, чем Богдановка.

Бабуля в одном была права. Конечно, ближе. Или на двух электричках с пересадкой, или на одной, в часе езды от города. Недолго думая, я схватила свою холщовую сумку, которую бабушка Нина сама мне сшила, и выскочила в тамбур. Даже не помню, сказала ли я тогда спасибо так удачно подвернувшейся попутчице, или нет.

Выйти на незнакомой станции, без конкретного адреса и уверенности, что здесь вообще что-то есть – это вполне в моём стиле. Вообще, не раз по жизни убеждалась, что спонтанные решения оказывались самыми верными, по крайней мере они не оставались не реализованными. Чем дольше рассуждаешь, тем меньше вероятность, что решишься.

Я спрыгнула с подножки электрички, закинула сумку на плечо и огляделась: вымощенная плиткой платформа выглядела так, будто здесь прошло цунами, земля местами топорщилась буграми, плитка раскололась. Да и здание вокзала оставляло желать лучшего. Скорее всего, ремонт здесь, даже косметический, последний раз был при царе Горохе. По фасаду вокзала расползались трещины, того и гляди разойдётся, как платье, которое давно мало. А ещё я отметила пофигизм местных. Небольшая уличная постройка стояла позади вокзала – это был туалет. А рядом с этой постройкой на рыбацкой складной табуреточке сидела женщина, бёдра которой свисали с сиденья, и свёрнутой газетой отгоняла от себя мух. И продавала семечки! Табуретка с голубым круглым тазом, наполненным семечками, стояла перед ней.

Я подошла к стоявшим на перроне людям, судя по их ярким безрукавкам – местным работникам:

– Здравствуйте.

– Привет. – Протянул мне сигарету один из них.

– Ой, нет. – Испуганно отшатнулась. – Я не курю.

– Молодец. А чего тогда?

– Мне сказали, что здесь есть техникум. Не подскажете, как его найти?

– Подскажем.

Электричка уже умчалась вдаль, но к перрону приближалась другая, идущая в обратном направлении.

– Вон, через дорогу. – Чем ближе приближался поезд, тем громче говорил мужчина. – Видишь здание белое, четырёхэтажное?

Я прищурилась. С моим зрением крота увидеть количество этажей было нереально. Но белое пятно заметила. Как позже выяснилось, на тот момент здание колледжа было самым высоким в этом селе. Даже в административном всего два этажа.

Найти его оказалось проще простого. Перейти через железную дорогу (правда, пришлось перелезать под стоящими вагонами), а дальше – прямо, никуда не сворачивая. Дорога уходила немного под уклон вверх, и я успела устать. От вокзала до учебного корпуса идти пришлось минут двадцать, не меньше. К тому моменту, когда передо мной оказался забор и здание с синей вывеской колледжа, я запыхалась, и мои щёки стали красными. Решила сначала немного отдышаться. Одно радовало: спрыгнула с подножки электрички не зря, а то денег оставалось лишь на обратную дорогу. Даже воды купить было не на что.

Пока ещё ехала в электричке, даже когда стояла возле забора, я не думала, что всё окажется так просто. Пришла, подала документы, записала даты экзаменов, и всё – я свободна. И даже воды из крана бесплатно попила. Настроение, как и самооценка, резко поползли вверх.

Да, я понимала, что поступала не в университет в Париже, и даже не в МГУ, а в задрипанный сельский технарь, зато на бюджет. Для себя я поставила жирную точку. Точку отсчёта новой, самостоятельной жизни.

Всю обратную дорогу в электричке я улыбалась. Просто смотрела в окно и не могла сдержать приятные эмоции от предвкушения студенческой жизни.

Глава вторая

В общагу мы заезжали в последний день августа. Стояли в холле, с сумками, чемоданами. Галдёж и хохот такие, что стёкла дрожали. Замечания комендантши не особо действовали. Я подтащила к ногам свою тяжёлую клетчатую сумку, и наблюдала за всем происходящим немного настороженно. Некоторые уже распределялись, кто с кем будет жить. Кто-то вместе учился в школе, кто-то дружил. Я чувствовала себя белой вороной.

Вдруг, возле окна заметила долговязую, худую девчонку, с таким же растерянным взглядом, как у меня. И тоже без сопровождения родителей.

– Привет. – Рискнув бросить сумку у батареи, подошла к незнакомке.

– Привет. – Она смотрела на меня сверху вниз, но не потому, что такая гордая, а в силу своего роста.

– А ты тоже только поступаешь?

Она кивнула.

– И я. – Вздохнула и оглянулась на толпу. – А ты на кого?

– На воспитателя.

– Во, блин! – обрадовалась я. – Так мы вместе учиться будем.

И тут же выпалила:

– А давай вместе жить? Меня Малика зовут. – Протянула ей руку. Остановить меня уже было сложно. Не знаю, чем, понравилась эта долговязая девчонка. – Пошли очередь занимать на заселение? У тебя одна сумка? У меня тоже, правда и рюкзак ещё. А ты откуда? А как тебя зовут?

Под шквалом моих вопросов девочка, похоже, совсем перестала понимать, где находится. Но хотя бы не отказалась жить вместе.

Я очень боялась, что попадутся соседки-гопницы. А таких тут было немало. Плюс детдомовские. От этих я всегда старалась держаться подальше, потому что они безбашенные.

Соседку мою, как выяснилось, звали Светой, она, в отличие от меня, единственный ребёнок в семье.

Уже разбирая в комнате сумки с вещами, мы смеялись над тем, как устроен человек.

Она всю жизнь мечтала о сестрёнке или братике, а я хотела быть единственным ребёнком.

– Может, тогда бы меня любили больше? И не пришлось бы вещи за Машкой донашивать, это меня ужасно бесило всегда.

– Ну не знаю. – Света аккуратно раскладывала одежду на полку. – Я одна. А толку? Думаешь, в жопу зацелована? Как бы не так.

– Ну да, на избалованную ты не похожа, – усмехнулась я, запихивая свои вещи на нижнюю полку.

Заметив аккуратные стопки одежды стопки новой подруги, стало неловко. Скинула всё на пол и тоже начала складывать рукава.

– Хочешь, научу? – Заметила она мои потуги и, не дожидаясь ответа, взяла одну из моих рубашек. – Мы с матерью раньше каждые выходные в город торговать ездили. Она из Турции шмотки возила. Вот я и научилась складывать так, чтобы красиво.

– А почему «раньше»? – поинтересовалась с растущей завистью. Всем известно, что турецкие шмотки – самые крутые.

– Да кинули её. Сама не смогла поехать, ногу сломала, дала денег знакомой. В итоге, та кинула. Я, честно говоря, не сильно в курсе. Знаю, что мать в милицию обратилась, но без толку. Та тётка отрицает, что вообще какие-то бабки получала. В итоге, и товара нет, и за аренду платить. Пришлось за бесценок всё распродавать и уходить с рынка.

– Офигеть. И что теперь?

– Ничего. Дома сидит. Огород, да хозяйство.

– Да уж… – Мне стало жаль эту женщину. Но Светка не выглядела расстроенной. И мы довольно быстро сменили тему.

А вскоре в комнату зашла коменда, за спиной у неё стояла ещё одна первокурсница. Кучерявая, белобрысая, полненькая Ирка стала нашей третьей. Хохотушка оказалась та ещё. Я частенько подхватывала её смех – тонкий, громкий, заразительный.

Обе мои соседки оказались, что не удивительно, из соседних, более мелких сёл. Они очень удивились, узнав, что я городская. На все расспросы я лишь пожимала плечами и неопределённо отвечала: «А почему бы и нет».

***

Ничего удивительного, что группа у нас состояла из двадцати трёх девчонок, совершенно разных, со своими тараканами в голове, вчерашних подростков.

Если одни уже вовсю крутили любовь, то другие, как и я, даже целоваться не умели.

Мастачкой* или, согласно названию должности – «мастер», была высокая и полная, даже толстая, тётка с огромными чёрными стрелками вокруг глаз. Вообще, она красилась так вызывающе, что была похожа на Стервеллу Де Виль из «Сто один далматинец». Особенно, когда выпивала лишнего и начинала орать. Щёки её покрывались пунцовыми пятнами, что придавало ещё большее сходство с антагонисткой знаменитого фильма. Да и по характеру она была та ещё Стервелла. С моей нечаянной реплики её так и стали называть. За глаза, конечно. А так, официально, её звали Марина Яковлевна.

За четыре года не раз пришлось убедиться в мерзости её характера. Сколько раз она исподтишка стравливала девчонок друг с другом, публично унижала тех, кто ей не нравился. Я, разумеется, оказалась в первых рядах нелюбимчиков. Потому что к пятнадцати годам так и не научилась улыбаться не душой, а одними губами. И комплименты одногруппниц на тему «Как вы сегодня классно выглядите», или «Ой, у вас новая кофточка»… Фу, это было мерзко. Я лишь прятала усмешку.

Светка, та быстро приспособилась. Вообще, она быстрее наладила отношения с многими в группе. В то время, как я ходила волчонком и на многих смотрела с недоверием.

– Малика. – Улыбаясь, подбежала подруга во время обеденного перерыва. – Вечером дискотека. Пойдём?

– Я не умею танцевать.

Что было абсолютной правдой. В школе я ни на одну дискотеку не ходила именно из-за боязни опозориться.

– Я тоже. – Пожала она плечами. – Но мы и не на фестиваль бальных танцев идём. Давай, развеемся.

– Нет, прости. Это без меня.

– Глупо. – Вместо того, чтобы отстать, Светка уселась на подоконник. – Так и будешь дикарём? Надо начинать заводить знакомства, общаться.

– Они сами не хотят. А напрашиваться я не собираюсь.

– Ко мне же ты подошла?

– Это было спонтанно.

– И получилось ведь! Попробуй ещё раз.

Я хотела уйти, но подруга спрыгнула с подоконника и схватилась за лямку моего рюкзака.

– Малика, ну постой. Ты же сама говорила, что хочешь потом книги писать, работу престижную. А там везде важно уметь общаться, налаживать контакты. Если ты сейчас сама себя не переломишь, ты никогда этого не сделаешь. Просто возьми, и сделай. Один раз.

И я остановилась.

Светка была чертовски права. Я должна. Должна выбраться из своего болота. А для этого придётся учиться и улыбаться, и – как она сказала – налаживать контакты.

– Ладно, – протянула я, поворачиваясь к ней, – в этот раз ты меня убедила.

Перед походом на дискотеку, ещё и первую, хотелось накраситься. У меня косметики вообще не было. У Светки тоже, кроме туши, коричневого карандаша и двух помад ужасного сиреневого цвета, ничего не было. Ирки, нашей третьей, не было уже два дня, вроде как заболела. И я пошла по этажу. Опять же, спонтанно. Просто поняла, что не хочу идти абы как.