The Spirit. Aspid: Тёмная сторона III

© Павел Незнамов, 2026

ISBN 978-5-0056-6658-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

– Агата! Тихо! Поднимайся! – я тряс сестру за плечо, пытаясь разбудить. Голос срывался от тревоги. Она все еще крепко спала, свернувшись под тонким покрывалом. За окном едва светало, стрелки часов замерли на четырех утра.

– Что случилось? – Агата резко открыла глаза. В них читался страх, смешанный с сонной растерянностью.

– Отец, – выдохнул я, не в силах произнести больше ни слова.

Она мигом все поняла. Без лишних вопросов сбросила покрывало, нервно оглядываясь в поисках одежды. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь ее дрожащими руками, шарящими по комоду.

Я занял место у двери, едва приоткрыв ее, чтобы следить за коридором. Уши ловили каждый шорох. На лестнице послышался тяжелый, гулкий шаг – тот, что вселял ужас в нас обоих.

Мы знали, что времени мало. Это был не первый раз, и, к несчастью, вряд ли последний. Когда отец напивался, дом превращался в поле боя. Гнев, распирающий его изнутри, находил выход через кулаки. Я уже давно перестал понимать, за что именно мы становились мишенью.

Но одно я знал точно: моя задача – защитить Агату. Каждый раз я принимал на себя удары, стараясь заслонить сестру от безумной ярости. Шрамы на теле заживали, но страх, спрятанный в ее глазах, остался навсегда.

Отец не всегда был таким. В трезвом состоянии он оставался тем самым любящим родителем, которого мы помнили с детства. В такие моменты мы действительно его любили. Но стоило ему напиться, словно что-то чужое овладевало им. Его взгляд становился пустым, слова – резкими, а руки – тяжелыми. К счастью, это случалось нечасто.

Матери мы почти не помнили. Она погибла, когда мы с Агатой были совсем маленькими, оставив нас одних с отцом и его болью, которую он, кажется, так и не смог преодолеть. Некому было встать между нами и его вспышками ярости.

С годами мы научились рассчитывать только на себя. Я, как старший брат, взял на себя роль защитника. Между нами с Агатой был всего год разницы, но я всегда чувствовал, что обязан быть ей и опорой, и щитом.

Мы знали: выстоять можно только вместе. Единство стало нашей главной опорой, той нитью, которая удерживала нас на плаву даже в самые страшные ночи.

Агата быстро натянула штаны и приблизилась ко мне, стараясь двигаться бесшумно. Она встала позади, и я почувствовал, как ее горячее, неровное дыхание касалось моего затылка.

– Он там? – тихо спросила она, пытаясь заглянуть в щель приоткрытой двери. Голос дрожал, выдавая тревогу.

– Не знаю, – шепнул я, прикрыв дверь и осторожно взял сестру за руку.

Мы начали продвигаться по темному коридору. Каждый наш шаг казался слишком громким в пугающей тишине дома. Я напряженно вслушивался в звуки снизу, но там царила зловещая, обманчивая тишина.

Мы уже почти добрались до лестницы, но стоило сделать шаг вниз, как раздался оглушительный, хриплый крик отца:

– Феликс!

Эхо его голоса разлетелось по дому, сковывая нас обоих страхом. Я почувствовал, как рука Агаты дрогнула в моей, но крепче сжал ее пальцы.

Я, перепуганный до дрожи, схватил сестру за плечи и потащил к своей комнате, которая находилась совсем рядом с лестницей. Захлопнув дверь за собой, я лихорадочно повернулся к Агате.

– Тата, прячься под кровать! – бросил я, с трудом удерживая голос от срыва.

С детства я звал ее Тата. Не знаю точно почему – может, потому что она была младше, и я всегда чувствовал себя ее защитником. Полное имя казалось слишком длинным, а «Тата» звучало как-то тепло, по-семейному. Это прозвище прижилось, словно отражая ту ответственность, которую я чувствовал за нее.

Агата, не задавая вопросов, мгновенно юркнула под кровать. Я занял позицию у двери, подперев ее спиной и изо всех сил уперся в пол ногами.

Через секунду ручка двери начала дергаться, раздавая сухие, резкие щелчки. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

– Феликс! Открой немедленно! – голос отца был грубым, срывающимся, будто рев зверя.

Я прижимался к двери изо всех сил, но чувствовал, как она угрожающе поддается под его натиском. Мне было всего семнадцать. Худощавый, слабый в сравнении с отцом, который когда-то занимался спортом и до сих пор выглядел широкоплечим и грозным.

– Пап, пожалуйста, уходи! – выкрикнул я, чувствуя, как слезы горячими дорожками потекли по щекам.

Больше всего я боялся за Агату. Она знала, что в такие моменты лучше молчать и не выдавать себя. Но я знал: если он войдет, мне не удержать его от поиска.

Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Я едва успел отскочить в сторону, инстинктивно вжавшись в угол возле кушетки. Прежде чем я смог понять, что происходит, в лицо прилетел тяжелый удар. Громадный кулак отца обрушился на меня с такой силой, что перед глазами вспыхнули яркие всполохи.

– Где твоя сестра?! – закричал он сиплым, полным ярости голосом.

Я не успел оправиться от первого удара, как следом полетели второй, третий. Каждая новая вспышка боли напоминала, что сопротивляться бессмысленно. Против него я был беспомощен, как ребенок против бури. Главное – чтобы он не тронул Агату.

Удары не прекращались. Я рухнул на пол, слабея под его тяжелыми, отточенными годами силы ударами. А потом начались пинки. Отец яростно бил меня ногами в живот, каждый раз заставляя мое тело изгибаться от боли. На нем были тяжелые солдатские берцы с железными носками. Я почувствовал, как внутри что-то надломилось. Во рту появился металлический привкус, и теплая струйка крови потекла по подбородку.

Глаза искали ее – единственное, о чем я мог думать в этот момент. Агата лежала под кроватью, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать рыдания. Ее плечи тряслись от тихих, отчаянных всхлипов. Она ничего не могла сделать.

Я незаметно протянул руку к ней, пальцы нащупали ее дрожащую ладонь. Агата крепко сжала мою руку, будто пытаясь передать мне хоть крошку своей силы. Я хотел сказать ей что-то, но силы покидали меня. Сознание мутнело, туман медленно затягивал реальность. Перед глазами расплылись контуры комнаты, и я почувствовал, как темнота окончательно поглощает меня.

Я пришел в себя от жжения на лице. Открыв глаза, увидел Агату. Она сидела рядом, бережно промывая ссадины на моем лице влажным тампоном.

– Как ты? – прошептала она, слегка касаясь губ ваткой, пропитанной перекисью.

Я поморщился от резкой боли. Жжение будто обжигало кожу.

– Да вроде пока живой, – попытался усмехнуться, но лицо будто окаменело. Каждое движение вызывало новую волну боли, словно мышцы сговаривались протестовать. Казалось, вся кожа горела в огне.

Смотреть в зеркало не хотелось. Даже думать об этом было страшно – я знал, что там увижу.

– Где он? – хрипло спросил я.

– Ушел, – тихо ответила Агата. Слезы ручейками стекали по ее щекам, но она упрямо продолжала обрабатывать мои раны. Смочив тампон в перекиси, она принялась промывать брови. Я стиснул зубы: резкая боль пронзила голову, но я не издал ни звука.

– Похоже, он рассек их… – заметила она, отворачиваясь, чтобы выкинуть окровавленный тампон. – Завтра будут синяки. Большие. – Она вздохнула, а потом вымученно добавила: – Значит, скоро снова переезжаем?

– Да, – с трудом выдавил я и посмотрел в ее зеленые глаза. В них была не только усталость, но и молчаливая решимость, которая всегда меня поражала. – Все будет хорошо, Тата.

– Я устала, – прошептала она, опустив взгляд. – Постоянно переезжать, привыкать к новой школе, снова и снова… И от этих побоев. Мне тебя так жалко. Ты всегда защищаешь меня, и каждый раз всё достается тебе.

Агата убрала перекись в аптечку, медленно закрыв ее крышку.

– Все будет хорошо, Тата, не переживай, – повторил я, хотя сам уже сомневался в этих словах. Собравшись с силами, попытался подняться. Боль в ребрах заставила меня замереть, но я все же сел на кровать, опираясь на спинку.

– Ты как попугай, – она резко повернулась ко мне. – Все время твердишь одно и то же: «Все будет хорошо». А если опять случится? Если он снова тебя изобьет?

– Не думаю, – пробормотал я, глядя в окно, где начало заниматься утро. Серый свет просачивался сквозь занавески, заливая комнату холодным светом. – Сегодня он, скорее всего, протрезвеет, а завтра мы начнем собирать вещи.

Агата молчала, уставившись в пол. Ее плечи ссутулились, но я знал: она будет держаться. Мы оба будем.

Это стало нашей странной, болезненной традицией. Каждый раз, когда отец напивался и срывал свою ярость на нас, через день или два мы собирали вещи и переезжали в другой город. Почему так происходило, мы с Агатой не понимали. Это началось с самого детства, и, кажется, длилось бесконечно. Мы уже объездили полстраны, а может, и всю.

Казалось, отец что-то искал. Каждый раз. Но когда поиски затягивались на месяц или два и не приносили результата, он погружался в запои. А после – вспышки гнева, которые мы встречали в страхе и боли, – и очередной переезд.

Мы оказывались в самых разных местах. Харбург, Телкин, Кингинг – странные названия, которых не найти на карте. И это было не просто наше воображение. Эти города словно нарочно вычеркнули из всех карт мира, как будто их засекретили. Но на деле они ничем не отличались от обычных мегаполисов: шумные улицы, высокие дома, толпы спешащих людей. Только атмосфера была другой – что-то невидимое витало в воздухе, словно эти места скрывали свою истинную природу.

Мы с сестрой сменили десятки школ. Каждый раз одно и то же: новый город, новая гимназия, новая попытка влиться в чужой коллектив. Завести друзей, привыкнуть к учителям, освоиться в новой обстановке. А потом – внезапный переезд, когда мы уже начинали чувствовать себя частью этой жизни.

Это был замкнутый круг, и мы с Агатой никак не могли из него вырваться.

Мы провели весь день, не выходя из спальни. Я едва мог подняться с кровати – тело ныло, словно каждое ребро, каждая мышца протестовали против любого движения. Агата все время сидела рядом, молчаливая и напряженная. Ее глаза то и дело скользили к двери, словно она ожидала, что отец вот-вот ворвется снова.

Но к вечеру голод напомнил о себе. Мы ничего не ели и не пили со вчерашнего дня, и это становилось невыносимым.

С усилием я сел, стиснув зубы от боли в ребрах. Попытался встать, но резкая боль заставила меня приглушенно зашипеть. Губа, уже опухшая и разбитая, отозвалась новой волной жжения, когда я прикусил ее, пытаясь не закричать.

– Ты куда? – встревоженно спросила Агата, пристально глядя на меня.

– Нам нужно что-то поесть, – выдавил я, пытаясь подняться. В ответ я услышал тихий, жалобный звук, доносившийся из ее живота.

– Сиди, я сама схожу, – внезапно решилась она. Агата поднялась на ноги быстрее, чем я успел что-либо сказать, и уже стояла у двери.

– Ты уверена? – спросил я, все еще пытаясь осознать, что она серьезно хочет пойти одна.

– Нет, – призналась она, оборачиваясь через плечо. В ее голосе звучала неуверенность, но глаза горели решимостью. – Я боюсь. За тебя. И за себя. Но за тебя больше.

Она осторожно приоткрыла дверь, затаив дыхание, и шагнула за порог. Не оборачиваясь, аккуратно прикрыла дверь за собой.

Я остался один, вслушиваясь в каждый звук за дверью и моля, чтобы отец не заметил ее.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дыхание, и медленно опустился обратно на кровать. Голова раскалывалась так, будто кто-то забивал в нее раскаленные гвозди. Тело ныло, каждая мышца отзывалась тупой, пульсирующей болью, а ребра… Боль в ребрах была острой, мучительной, словно по мне несколько раз проехался каток.

Я с трудом верил, что это произошло на самом деле. Отец никогда не бил меня так сильно. Да, случалось, прилетало пару раз по лицу, и на этом все заканчивалось. Обычно он уходил, бурча себе под нос, словно остывал после вспышки ярости.

Но этой ночью все было иначе. Что-то сломалось – в нем или, может, в самой реальности. Его удары были жестокими, яростными, как у зверя, загнанного в угол.

– Что с ним произошло? – прошептал я себе под нос, прижав руку к груди, пытаясь унять боль.

Мы с Агатой давно привыкли к его странностям, но в этой жестокости было что-то новое. Казалось, будто он на грани, будто что-то довело его до точки кипения. Может, он просто устал? Или… или это связано с его бесконечными поисками?

Что он ищет? Этот вопрос глодал меня уже давно. Мы переезжали из города в город, меняли дома, школы, но никогда не понимали, зачем. В редкие трезвые моменты отец был угрюмым и замкнутым, но из него нельзя было вытянуть ни слова. А теперь, когда его ярость становилась все страшнее, мне казалось, что это «что-то», что он ищет, разрывает его изнутри.

Агата вернулась быстрее, чем я ожидал. В руках она держала тарелку с двумя сэндвичами, а подмышкой прижимала бутылку газировки. Я тут же протянул руку к воде, другой придерживая ребра. Во рту пересохло, и жажда накрыла меня с такой силой, будто я провел несколько дней в пустыне.

Я попытался открыть бутылку, но пальцы дрожали, сил не хватало.

– Дай сюда, – тихо сказала Агата. Она поставила тарелку на тумбочку, забрала бутылку и ловко открутила крышку.

Я жадно поднес горлышко к губам и сделал несколько больших глотков, чувствуя, как прохладная жидкость смывает сухость и облегчает дыхание.

– Отец дома? – выдохнул я, все еще держа бутылку в руках.

– Нет, его нет, – ответила Агата, поднимая с тумбочки тарелку и беря один из сэндвичей. Ее взгляд был задумчивым, словно она мыслями все еще находилась где-то там, на кухне.

– Ты чего такая? – спросил я, заметив ее рассеянность. Поставил бутылку обратно на тумбочку и взял сэндвич. Но стоило мне попробовать укусить его, как челюсть отозвалась резкой болью. Повезло, что зубы все на месте, но жевать я точно не смогу в ближайшие недели. Вздохнув, я положил сэндвич обратно на тарелку.

– Спасибо, Агата, но я, наверное, пас. Аппетит куда-то пропал, – попытался отшутиться, хотя ей это вряд ли было смешно.

– Скоро уже вечер, – сказала она, медленно пережевывая свой сэндвич. – Боюсь, что отец снова вернется пьяный.

– Нет, думаю, он отойдет. Скорее всего, завтра будет извиняться, как всегда. Ты же знаешь, как это бывает, – ответил я, стараясь придать голосу бодрости. Протянул руку и слегка сжал ее ладонь. – Все будет нормально.

Агата подняла на меня глаза и вдруг улыбнулась.

– Что? – спросил я, хмурясь. – Опять суперсимпатичный?

– Очень, – с усмешкой ответила она и едва не подавилась сэндвичем.

Я усмехнулся в ответ, хотя понимал: мое лицо сейчас, скорее всего, похоже на цветовую палитру художника, покрытое синяками и ссадинами.

Солнце давно скрылось за горизонтом, и комната погрузилась в полумрак. Единственным источником света были тусклые уличные фонари, едва пробивавшиеся сквозь занавески. Мы с Агатой сидели молча, нервно поглядывая на настенные часы. Стрелки двигались мучительно медленно. В такие моменты время словно растягивалось, превращаясь в бесконечность. Каждая секунда становилась пыткой ожидания.

Внезапно снизу раздался звук захлопнувшейся входной двери. Этот глухой хлопок заставил нас вздрогнуть. Наступил миг истины.

Агата тут же схватила мою руку и сжала ее с такой силой, что пальцы онемели. Но я промолчал. Пусть так, пусть держится за меня, если это помогает ей не бояться. Другой рукой я все так же держался за ребра, которые болели при каждом вдохе.

– Феликс! Агата! – раздался голос отца снизу.

У меня в ушах застучала кровь, пульс гулко отдавался в висках. Сердце бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Агата крепче сжала мою ладонь, и я почувствовал, как наша кожа стала влажной от пота.

Голос отца звучал громко и резковато, но я не мог понять – он был пьян или трезв? Это неопределенность пугала сильнее всего.

Я хотел было подняться и подпереть дверь, но сил на это не оставалось. Боль в ребрах лишила меня уверенности в собственном теле, и я знал, что Агата одна тоже не справится. Она была хрупкой, а отец мог с легкостью выбить дверь одним движением.

Тишину нарушили тяжелые шаги на лестнице. Звук шагов был медленным, но неотвратимым, как удары часов перед полночью. Агата стиснула мою кисть еще сильнее, и мне на мгновение показалось, что я услышал слабый хруст костей.

Мы сидели в полной темноте, едва дыша, слушая, как звук шагов приближается к нашей двери.

– Агата! – голос отца раздался в коридоре, и мы поняли, что он проверяет ее комнату. Послышался скрип двери, а затем тяжелые шаги вновь направились к нам. Он уже подходил к моей комнате.

– Феликс! – позвал он, и его голос эхом отозвался в моих ушах.

Я все еще не мог понять, был ли он пьян или трезв, но это уже не имело значения. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Дверная ручка дернулась. Мы с Агатой затаили дыхание, но через мгновение дверь медленно отворилась. В дверном проеме появился силуэт отца, освещенный тусклым светом из коридора.

О, боже… В этот момент все чувства смешались в голове. Вроде бы он просто стоял, но я за долю секунды пережил целую вечность. Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами, и именно это я ощутил.

Сердце сжалось в груди. На мгновение мне показалось, что оно остановится прямо сейчас – не от ударов, а от страха. Я знал, что если отец снова начнет бить, я могу не выдержать. Все внутри будто кричало, что мое тело на пределе.

Но больше всего я боялся не за себя. Моя последняя мысль перед тем, как отец шагнул в комнату, была об Агате. Что будет с ней, если меня не станет? Кто защитит ее, кто будет рядом? Этот страх за нее оказался сильнее, чем боль и ужас, которые меня переполняли.

Агата опустила голову, глядя на отца. Слезы одна за другой катились по ее щекам, а губы дрожали от страха и напряжения.

– Бля, сынок! – вдруг вырвалось у отца, но его голос резко изменился, став неожиданно мягким, почти заботливым. Он резко шагнул ко мне, опустившись на колено.

Я застыл, недоверчиво глядя на него. Его глаза больше не метали искры ярости, и я понял: он протрезвел. Полностью. Но это почему-то не принесло мне облегчения. Страх, сидящий глубоко внутри, никуда не ушел.

Я не выдержал. Слезы сами начали катиться по щекам, срываясь горячими каплями на грудь. Агата, все еще сжимавшая мою руку, ослабила хватку, но не отпустила. Она тоже не доверяла этой внезапной перемене.

Отец осторожно протянул руку и дотронулся до моего лица. Его пальцы скользнули по опухшим щекам, оставляя за собой едва ощутимую боль. Он внимательно рассматривал кровоподтеки, будто не верил, что это его рук дело. Я заметил, как в его глазах появились слезы – настоящие, искренние.

– Это я сделал? – прошептал он сдавленным голосом, будто сам не мог произнести эти слова громче.

Я не мог ответить. Комок застрял в горле, а слова просто не находили дороги наружу. Я лишь медленно кивнул.

– Прости, сынок… Я не хотел… – его голос дрожал.

– Не хотел?! – внезапно выкрикнула Агата. Она отпустила мою руку и встала перед ним. Ее лицо покраснело, а слезы были вытерты с такой яростью, словно она решила больше никогда не плакать. – Ты каждый раз говоришь, что не хотел! Каждый раз, когда напиваешься, ты избиваешь нас до полусмерти, а потом приходишь трезвый и просто говоришь: «Прости!»

– Мне действительно жаль, – отец поднял глаза на нее, и в его взгляде было раскаяние. – Что мне еще сказать? Что сделать?

– Не пить! – резко перебила его Агата.

– Я ведь… я не сильно пью, – начал он оправдываться, поднимаясь на ноги. Его руки нервно терли лицо, стирая слезы.

Агата смотрела на него, не отводя глаз. Ее голос стал тихим, но в нем звучала такая горечь, что он, казалось, обжигал воздух.

– Ты хороший папа. Мы тебя любим. У нас кроме тебя никого нет. Но почему ты так с нами поступаешь? Почему? Если бы не Феликс, то я бы тоже была вся в синяках. Все удары достаются ему только потому, что он защищает меня.

Отец отвернулся, словно не мог выдержать ее взгляда, и снова посмотрел на меня. Его лицо было искажено болью.

– Я не знаю, почему… Я не могу это объяснить… – его голос звучал сломленным.

Агата сделала шаг назад, уже почти у двери, и вдруг выкрикнула:

– Если бы мама была жива, она бы никогда нас не дала в обиду!

Ее слова прозвучали как удар. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь нашим тяжелым дыханием.

Отец внезапно повернулся к Агате. Его глаза налились кровью, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Я заметил это движение и замер от страха за сестру. Но я знал: в трезвом состоянии он никогда не поднимал руку ни на меня, ни на нее. Однако слова про маму задели его слишком сильно.

– Если бы она была жива, вы бы уже давным-давно лежали в сырой земле! – выплюнул он, разжав кулаки и сделав шаг назад.

Его слова обрушились на нас, как гром среди ясного неба. Мы оба молчали, не зная, как на это реагировать. Отец отвернулся, тяжело вздохнул, подошел к двери и на мгновение остановился.

– Простите меня. Это был последний раз, обещаю, – сказал он, повернув голову в нашу сторону. – Собирайте вещи. Через пару дней уезжаем.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив нас наедине с тишиной и гнетущими мыслями.

Агата вытерла слезы рукой, повернулась ко мне и слабо улыбнулась, пытаясь показать, что держится.

– Ты как?

– Было и лучше, – ответил я, пытаясь улыбнуться в ответ, но боль в скулах тут же заставила меня поморщиться. – А ты?

– Просто замечательно, – сухо ответила она, и в голосе послышалась горькая ирония. Агата подошла ко мне, осторожно обняла, стараясь не задеть мои больные ребра. – Я тебя люблю.

– Я тебя тоже, Тата, – ответил я, прижав ее к себе настолько, насколько позволяли силы.

Она отстранилась и посмотрела на меня с грустной, но решительной улыбкой.

– Попытайся отдохнуть, ладно? А я пойду собирать вещи. Мы снова переезжаем, – добавила она, направляясь к двери.

Я кивнул, проводив ее взглядом, и тихо сказал:

– Хорошо

Когда дверь за ней закрылась, я остался в комнате один. Впереди был еще один переезд, еще одна новая жизнь, и, возможно, еще одна ночь, которую предстояло пережить.

Я осторожно опустился на перину, стараясь не задеть больные ребра, и уставился в потолок. В голове вновь и вновь звучали слова отца: «Если бы она была жива, вы бы уже лежали в сырой земле!»

Что он имел в виду? Почему он это сказал? Эти слова задели меня глубже, чем я ожидал. Я никогда не слышал от него ничего подобного.

И тут меня поразила другая мысль. Я ведь почти ничего не знаю о нашей маме. Даже не помню, как она выглядит. В доме нет ни одной ее фотографии, ни малейшего напоминания. Просто пустота. Она будто никогда и не существовала.

Я пытался удержать эти мысли, найти ответы, но усталость взяла свое. Голова тяжело опустилась на подушку, и я не заметил, как провалился в сон, размышляя об этих странных словах.

Глава 2

Утром отца дома не было – видимо, он ушёл увольняться с работы. Агата уже собирала свои вещи, делала это шумно, с заметной нервозностью. Она с раздражением отбрасывала ненужное в сторону. Я её понимал. Мне самому не хотелось никуда уезжать. Но выбора не было: если отец сказал, что надо – значит, надо.

Я нехотя начал собираться. Всё с трудом уместилось в большую дорожную сумку. Несколько небольших коробок ушли под книги и личные вещи.

Оставалось собрать всё по комнатам – и мы будем готовы. Я вышел из своей. Агата, молча, как заведённая, укладывала вещи в коробки в гостиной. Я подумал: а может, собрать и отцовские вещи? Хотя… это его комната. Нам с сестрой туда заходить было строго запрещено.

Я замер у двери. Стоял, колеблясь. Папа мог жутко разозлиться – даже ударить, если вернётся трезвым. Он никогда не позволял нам заходить внутрь. Никогда.

Но времени почти не было, и кто знает, когда он вернётся. Я дотронулся до ручки и начал поворачивать её…

– Ты что делаешь?! – испугал меня голос Агаты.