Факир против мафии

1

Игорь Федорович Столяров, пожилой оперативник угро, достал из кармана пиджака сигареты и не спеша закурил. Зрелище, которое он увидел полтора часа назад, всколыхнуло в его душе немало неприятных эмоций. Не то чтобы он отличался повышенной чувствительностью, нет, просто с годами начинаешь на многие вещи смотреть иначе, и то, что неприятно поразило тебя в двадцать лет, а потом стало обыденностью в тридцать, к пятидесяти снова обретает свой противоестественный и шокирующий для нормального человека вид.

С тех пор как Столяров увидел эти трупы, прошло уже полтора часа, однако на душе у бывалого опера все еще было погано.

Елена Сергеевна Канунникова лежала у себя в квартире с простреленной головой. Лежала она на полу, широко раскинув руки, словно перед смертью попыталась обнять весь мир. Мир, который так несправедливо с ней обошелся. Лицо Елены Сергеевны – при жизни нервное и подвижное – стало безмятежным и спокойным, словно она наконец-то добилась того, за что воевала все эти годы в Государственной Думе.

В метре от Канунниковой сидел на полу ее муж и верный сподвижник Арсений Каматозов. В отличие от Елены Сергеевны лицо бывшего боевого офицера было удивленным и недовольным. Широко раскрытые глаза Каматозова разглядывали неровное алое пятно, расползшееся по его рубашке, аккурат на уровне сердца. Седые волосы старого солдата были слегка растрепаны, на щеках проступила густая поросль. В минувшую ночь у него явно не было времени побриться. В правой руке Каматозова был зажат черный, маслянистый пистолет, из которого, похоже, он так и не успел выстрелить.

Да уж, ночь для политиков была хлопотная…

Мимо пробежала стайка детишек в разноцветных теплых куртках. Столяров проводил их взглядом, потом глубоко затянулся сигаретой и выпустил изо рта лохматое облако дыма. Посмотрел, как это облако медленно расплывается в воздухе, и мрачно усмехнулся.

Он вспомнил, как еще несколько часов назад Канунникова и Каматозов с жаром рассказывали журналистам о перспективах своей работы в новой Думе. Они абсолютно не сомневались, что их партия – «Экологическая партия России» – преодолеет пятипроцентный рубеж и пройдет в парламент.

«Мы будем придерживаться тех же принципов, что и раньше, – говорила в телекамеру Елена Сергеевна твердым, хрипловатым от бессонницы и волнения голосом. – Никто и ничто не помешает нам свернуть с избранного пути. Я уверена, что наши избиратели проголосуют так, как нужно. Завтрашний день покажет, насколько я была права».

– Вот и показал, – пробормотал Столяров, стряхивая с сигареты пепел.

Дверца машины открылась, и в салон забрался молодой следователь Мосгорпрокуратуры Андрей Горшков. Это был невысокий, худощавый парень с редкими, рыжеватыми волосами и безликим, конопатым лицом.

– Ну как? – спросил его Столяров. – Уже есть какие-нибудь версии?

Горшков покачал головой:

– Нет. И быть не может. Делать выводы на основе одного только осмотра места происшествия глупо.

– Когда как, – пожал плечами Столяров. – Иногда и одного взгляда достаточно. – Оперативник щелчком пальца вышвырнул окурок в открытое окно, вздохнул и сказал: – Кровавое это дело – политика, вот что я вам скажу. И чего только бабам не хватает? Чего они в политику лезут?

– Наверное, хотят самореализоваться, – предположил Горшков.

– Ну и пусть бы самореализовывались на кухне, возле плиты.

Горшков улыбнулся:

– Несовременно мыслите, Игорь Федорович.

– Несовременно, говорите? Кхе-х. Канунникова вот мыслила современно, и где она теперь?

Поскольку следователь ничего не ответил, Столяров предположил:

– Похоже, действовали профессионалы, а? Никаких ведь следов не оставили, сволочи. Одна надежда на «пальчики». Ума не приложу, почему он в них не стрелял? Ведь ствол-то был в руке.

Горшков с интересом посмотрел на оперативника:

– Вы имеете в виду Каматозова?

Тот кивнул:

– А то кого же? Офицер в отставке. Чечню прошел. И не смог выстрелить в этих подонков?

– Он выстрелил, – спокойно сказал Горшков. – И даже два раза.

Столяров удивленно на него посмотрел:

– Правда? А где же тогда следы от пуль?

– Вы их видели, – ответил следователь.

В глазах Столярова мелькнуло удивление. Оперативник хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он покачал головой, достал из кармана сигареты и снова закурил, стараясь пускать дым в открытое окно, чтобы не тревожить некурящего Горшкова.

2

Председатель правления «Экологической партии России» Эдуард Васильевич Дубинин был высоким, хорошо сложенным мужчиной, сорока двух лет от роду. Прежде, когда Горшков видел Дубинина по телевизору, лицо политика было самоуверенным и вальяжным. Но сейчас на нем застыло выражение неподдельной и глубокой скорби. Уголки губ слегка опущены, черные брови сдвинуты к переносице, а глаза смотрят грустно и рассеянно.

– Да, – сказал Дубинин дрогнувшим голосом, – вы правы. Для нас это было огромным ударом. Но… – тут он вздохнул, – мы с моими товарищами по партии обязаны продолжить дело, которое начала Елена Сергеевна. Хотя бы ради ее светлой памяти.

Андрей Горшков выдержал паузу, давая понять, что разделяет скорбь политика, затем сказал:

– Эдуард Васильевич, я понимаю ваши чувства. Но мой долг спросить вас: не замечали ли вы чего-нибудь странного в поведении Канунниковой? Ну, может быть, она как-то особенно нервно себя вела?

По тонким губам Дубинина пробежала усмешка.

– А вы как думаете? – резко спросил он. – Конечно, Лена нервничала. Ведь в эту ночь решалось политическое будущее нашей партии. Увы, будущее оказалось безрадостным. Как вы уже знаете, в Думу мы не прошли.

Горшков вновь изобразил на конопатом лице сочувствие и спросил:

– Елена Сергеевна была сильно расстроена?

– Сказать, что она была расстроена, значит, ничего не сказать, – ответил Дубинин. – Она была просто убита результатами голосования. Никто из нас не ожидал столь сокрушительного провала.

Горшков сдвинул рыжеватые брови, кашлянул в кулак и спросил неуверенным, запинающимся голосом:

– Эдуард Васильевич, по-вашему, Елена Сергеевна могла решиться на… самоубийство?

Серые глаза Дубинина вспыхнули холодноватым огоньком, казалось, он был оскорблен диким предположением следователя до самой глубины своей партийной души. Но вслед за тем черты лица политика вновь разгладились, он вздохнул и ответил с легким кивком:

– Увы, да. Лена была очень эксцентричной женщиной. И настоящей максималисткой. Вы ведь знаете, как она пришла в политику?

Горшков покачал рыжей головой:

– Нет. А как?

– Видите ли, у Лены в жизни была личная драма, – грустно начал Дубинин. – Лет десять назад у нее умерла от лейкемии сестра Вера. Девочке было всего двенадцать лет, а Лене – тридцать шесть. Представляете, каким это было ударом для Лены с ее чувствительной душой и чутким характером? – Дубинин снова тяжело вздохнул, как бы сокрушаясь по поводу жестокости и несовершенства мира, в схватке с которым проигрывают даже самые сильные люди. После чего продолжил: – После смерти сестры Лена стала заклятым врагом атомной промышленности. Харизма Лены была настолько велика, что стягивала к ней бунтарей всех сортов и мастей. В девяносто третьем году она создала «Экологическую партию России». Это был первый шаг к успеху. Ну а потом были выборы. Помнится, в то время мы добились ошеломляющих результатов.

– Значит, для Елены Сергеевны было жизненно важно победить на этих выборах? – спросил Горшков.

– Именно, – кивнул Дубинин. – Именно так. По всей видимости, она винила в поражении партии себя одну. Лена всегда брала на себя больше, чем могла унести.

– Извините?..

– Пардон, я не так выразился. – Дубинин улыбнулся. – Я хотел сказать, что она отказывалась принимать мир таким, какой он есть. Она была идеалисткой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она могла найти такой… э-э… радикальный выход из сложившейся ситуации.

– Вы считаете самоубийство выходом?

– Для Лены – да. Как ни грустно это утверждать, но реальная жизнь выталкивает таких людей, как Лена, отвергает их. Девиз, с которым она шла по жизни, был таким: «Победить или погибнуть». Не исключаю: как только Лена поняла, что победы не будет, она решила погибнуть. Для меня в этом нет сомнений.

– А ее муж? – спросил Горшков.

Дубинин пожал плечами:

– А что муж? Он обожал Лену, буквально боготворил ее. Арсений Андреевич был на тринадцать лет старше Лены и относился к ней с такой беззаветной нежностью, словно она была маленькой девочкой. Он бы, не раздумывая, бросился в жерло вулкана, если бы она ему приказала.

– А выстрелить? – чуть склонив голову набок, спросил Горшков. – Выстрелить в нее он мог?

Дубинин сдвинул черные брови к переносице, пристально посмотрел на следователя и сказал – очень серьезным и твердым голосом:

– Если бы этого потребовала Лена, то да. Вы знаете, Андрей… извините?

– Петрович.

– Вы знаете, Андрей Петрович, у Елены Сергеевны, как и у любого человека, были свои кумиры. Среди этих кумиров она не раз называла имя Петре Келли. Слыхали такое имя?

Горшков наморщил лоб, вспоминая, но, так ничего и не припомнив, покачал головой:

– Нет. А кто это?

– Основательница партии «зеленых» в Германии, – сказал Дубинин. – Так вот, Петре Келли ушла из жизни точно таким же образом, как это, получается, сделала Лена. Боюсь, что Елена Сергеевна решила взять с отважной немки пример. Дурной пример. А я, к моему стыду, не смог ее вовремя остановить.

– А разве у вас была такая возможность?

Дубинин нахмурился и ответил жестким, назидательным голосом:

– Возможность есть всегда. Я мог внимательнее относиться к этому ее «победить или умереть». Для меня это была просто реплика, для нее – магическая мантра, по которой она выверяла свою жизнь. Возможно, если бы я был в ту минуту с ними, ничего бы не произошло.

Эдуард Васильевич вздохнул.

– Вы знаете, – продолжил он задушевным тоном, – муж Лены, Арсений Андреевич, он ведь прошел две войны. У него были ранения, контузия… Иногда он словно выпадал из жизни. Взгляд его стекленел, движения становились скупыми и точными, как у автомата. Он превращался в настоящего зомби. В такие моменты он выполнял любое приказание Лены. Она словно гипнотизировала его. Думаю, так могло случиться и на этот раз. Скорей всего, она внушила ему эту мысль насчет самоубийства… Велела ему выстрелить сначала в нее, а потом в себя. Зная Арсения Андреевича, я могу предположить, что он выполнил ее приказ, не раздумывая.

Горшков задумался над словами политика. Ему представлялось невероятным, чтобы два взрослых, даже пожилых человека добровольно ушли из жизни из-за какого-то дурацкого проигрыша на выборах. Впрочем, за полтора года работы в Мосгорпрокуратуре следователь Андрей Петрович Горшков успел насмотреться всякого. Как знать, возможно, у Канунниковой просто сдали нервы. Ночка-то выдалась напряженная.

– К тому же у Лены в последнее время была депрессия, – сказал вдруг Дубинин.

– Депрессия? – вышел из задумчивости следователь.

Дубинин кивнул:

– Да. Ей казалось, что партия вырождается. Что из боевой, активной единицы она превращается в пристанище чиновников и бюрократов. – Эдуард Васильевич развел руками. – Что делать, время баррикад в России безвозвратно прошло. Елена Сергеевна не хотела, да и не могла с этим смириться. Не тот у нее был темперамент.

Горшков задумчиво покивал головой:

– Понятно. А как насчет врагов? Наверняка у Канунниковой были враги?

Дубинин пожал плечами:

– Враги – это слишком громко сказано. У любого политика есть оппоненты. Тем более у того, кто находится в оппозиции к официальной власти. Но это не значит, что политики должны стрелять друг в друга. Им хватает и открытой дискуссии. Ведь для политика главное – привлечь на свою сторону народ, а не перестрелять конкурентов.

– Значит, вы не знаете никого, кто бы мог настолько ненавидеть Елену Сергеевну, чтобы…

– Чтобы убить ее? – нетерпеливо договорил Дубинин. И покачал головой: – Нет. Таких людей не было. Все, кто знал Лену лично, любили ее.

– А вы?

– Я не исключение, – ответил Эдуард Васильевич.

…Разумеется, на этом следователь Горшков не закончил свои изыскания. Спустя полчаса после беседы с председателем правления «Экологической партии России» Дубининым Андрей Петрович встретился еще с одним человеком. Человека этого звали Владимир Юдин, и был он официальным помощником депутата Елены Сергеевны Канунниковой. Встреча проходила в кабинете Юдина в Бахрушинском переулке (у партии здесь был собственный офис).

Владимир Юдин, субтильный паренек лет тридцати, со смуглым лицом и черными, как у цыгана, глазами, был пьян и расстроен. По собственному признанию Юдина, после известия о гибели Канунниковой с ним случился настоящий припадок. Он очень любил Елену Сергеевну и теперь винил в ее гибели себя одного.

– Понимаете, Андрей Петрович, – говорил Юдин Горшкову дрожащим от переполняющего его чувства горечи голосом, – я ведь видел, что с ней что-то происходит. Но ничего не предпринял. Да и что я мог сделать? Да, я обожал Елену Сергеевну. Ее все обожали! Но она никого не впускала в свою душу. Она все время приговаривала: победа или смерть! Мы смеялись, думали, что она шутит. Знаете ведь, как это бывает?.. О господи, если бы я только мог предположить, что ее слова о самоубийстве не просто шутка, я бы… я бы… – Из глаз Юдина брызнули слезы, и он не смог договорить фразу до конца.

«С этим все ясно», – решил Горшков и не стал больше мучить парня расспросами.

3

На следующий день следователь Горшков получил заключение баллистической экспертизы. Как и следовало ожидать, версия о двойном самоубийстве политических лидеров «Экологической партии России» целиком и полностью подтвердилась.

Оба выстрела были произведены из пистолета «макаров», который сжимал в руке Арсений Андреевич Каматозов и который принадлежал Елене Сергеевне Канунниковой (личное оружие полагалось ей как депутату Государственной думы). Все отпечатки пальцев, снятые экспертами в квартире Канунниковой, принадлежали Канунниковой и ее супругу.

Андрей Петрович Горшков дочитал заключение экспертов до конца, отложил листы и, откинувшись на спинку кресла, сладко потянулся. Дело можно было считать раскрытым.

1

Денис Грязнов, руководитель детективного агентства «Глория», сидел в кресле, положив сложенные в замок руки на стол, и смотрел на женщину, которая сидела перед ним. Женщина была пожилая, можно даже сказать – старая, однако очень энергичная. Во время разговора она то и дело принималась жестикулировать, размахивая рукой с зажатой в пальцах крепкой сигаретой, источающей такой ядреный запах, что впору было включать вентилятор, чтобы хоть немного разогнать сгустившийся в кабинете Грязнова вонючий, едкий туман.

В конце концов ярый приверженец здорового образа жизни Денис Андреевич решил отступить от своего главного жизненного принципа – никогда и никого не поучать, если только этого не требует необходимость, и мягко сказал:

– Татьяна Николаевна, вам бы поменьше курить. Это уже вторая сигарета за последние пять минут. Здоровья нам с вами это не прибавит.

Татьяна Николаевна махнула рукой:

– Не преувеличивайте. Я курю с четырнадцати лет, а сейчас мне шестьдесят три – и, как видите, я до сих пор жива. И даже относительно здорова. А если даже и окочурюсь – ничего страшного. Загостилась я на этом свете, Денис Андреевич. – Женщина усмехнулась. – Вот, даже дочку свою пережила, – добавила она с каким-то мрачным ликованием.

– Н-да… – вздохнул Денис, не зная, что ей ответить.

– Признаться, пока Лена была жива, я ее не слишком-то жаловала, – вернулась к теме беседы Татьяна Николаевна Канунникова. – Она у меня с молодости такая: как что не по ней – тут же в бой. Особенно когда была подростком. Вот с тех самых пор она меня и считает… простите, считала… своим врагом.

Канунникова помахала морщинистой рукой, разгоняя клубы дыма, и продолжила:

– Леночка ушла из дома, когда ей было всего шестнадцать. Ушла сама, но всю жизнь считала, что это я ее выгнала. Так что я, в конце концов, и сама стала в это верить. Устроилась моя девочка на швейную фабрику и переселилась в общежитие. Потом институт, аспирантура… В те годы мы с ней почти не виделись. Она и с Верочкой-то познакомилась, когда той уже было семь лет. Верочка – это моя младшая, – пояснила Татьяна Николаевна и с грустью добавила: – Она умерла десять лет назад. Лена тогда сильно убивалась. Она обожала Верочку, как свою дочь. Она и по годам годилась ей в матери – я ведь родила Верочку, когда мне было уже за сорок.

Татьяна Николаевна затянулась сигаретой, а Денис воспользовался секундной паузой и спросил:

– Вы говорили, что помирились с Еленой Сергеевной на похоронах Веры?

Канунникова выпустила облако дыма и кивнула:

– Что-то вроде того. Друзьями мы не стали, но она хотя бы начала отвечать на мои телефонные звонки. Иногда мы даже встречались. Правда, очень редко… А, – она махнула рукой, – чего уже об этом вспоминать. Лену все равно не вернешь. Но я могу хотя бы наказать ее убийц. Как знать, возможно, она простит меня за все, что я ей сделала и не сделала. Там, на небесах… – Канунникова вздохнула и добавила: – Если, конечно, небеса существуют.

Денис задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. Посмотрел на Канунникову:

– Но почему вы так уверены, что Елену Сергеевну и ее мужа убили? Ведь следствие установило факт самоубийства.

– Грош цена такому следствию, – сухо ответила Татьяна Николаевна. – Леночка никогда бы не стала себя убивать. Она была очень верующей девочкой, но никому об этом не говорила. А я-то знаю, недаром я ее мать. И Арсения за собой не потащила бы. Не взяла бы такого греха на душу.

– Однако факты говорят…

– Плевать я хотела на факты! – вспылила вдруг Канунникова, так сильно махнув рукою, что с сигареты сорвался столбик пепла и упал Денису на бумаги. – Все ваши факты липовые! Неужели вы думаете, что убийцы Лены были настолько глупы, чтобы оставить следы?

– Я ничего не думаю, – сердито ответил Денис, смахивая с бумаги остывший пепел. – Я просто говорю вам то, что знаю.

Татьяна Николаевна резко наклонилась вперед, накрыла своей ладонью ладонь Дениса, посмотрела ему в глаза и сказала с грубоватой проникновенностью в голосе:

– Сынок, ты должен мне помочь. У тебя ведь, наверно, у самого еще мать жива? Вот и представь себе, как бы она себя чувствовала, если бы с тобой приключилась такая же беда. Тьфу-тьфу, чтоб не приворожить! Если у меня в этом мире и есть перед кем-то долг, так только перед Леночкой. Плохой я была матерью, пока Леночка была жива. Так, может, хоть после ее смерти стану хорошей. Пойми, сынок, я ведь теперь даже умереть не имею права, пока не заплачу Леночке этот долг. Подожди-ка…

Татьяна Николаевна полезла в сумку, достала из нее два брикетика в банковской упаковке и швырнула их на стол.

– Вот! – сказала она, показывая на деньги. – Может, это поможет мне тебя уговорить?

Денис покосился на деньги и слегка нахмурился. Губы его сжались в одну полоску. Он метнул в Татьяну Николаевну глазами две зеленые молнии, однако сдержал свой гнев и ничего не сказал.

Канунникова все поняла и без слов.

– Ты прости, если обидела, – сказала она извиняющимся голосом. – Дура я старая, не знаю, как такие дела делаются. А деньги тебе предлагаю от чистого сердца. Если много – ты скажи, я лишнее заберу.

– Если мы возьмемся за это дело, хватит и половины этой суммы, – суховато ответил ей Денис. – Может, у вас есть какие-нибудь более веские основания полагать, что вашу дочь убили – кроме тех, что вы уже озвучили?

Канунникова затушила вонючий окурок в пепельнице, глянула на Дениса и, секунду поколебавшись, кивнула:

– Есть. Есть основания. Леночка в последний год сильно переживала. Все говорила про какой-то фонд, который ее погубит. Так и говорила: «Зря я связалась с этим фондом. Погубит он и меня, и все мое дело».

– Что за фонд? – насторожился Денис.

Татьяна Николаевна пожала плечами:

– Этого я, сынок, не знаю. Леночка мне не рассказывала, а я боялась спросить.

Денис посмотрел на деньги и еле заметно усмехнулся. Уже два месяца агентство «Глория» сидело без настоящей работы, занимаясь всякой мелочью. Ребята начинали ворчать. А оперативник Филя Агеев несколько дней назад намекнул Денису о каком-то «крутом банке», в который его якобы пригласили на должность начальника охраны. Программист Макс писал на своем компьютере какие-то замысловатые программы для фирм, занимающихся программным обеспечением. Короче говоря, каждый сотрудник был занят своим делом, а на «корабле» между тем назревал явный и недвусмысленный бунт. Дело Канунниковой давало шанс наладить пришедшие в упадок дела агентства.

– Гм… – сказал Денис и задумчиво почесал пальцем тонкую переносицу. – Допустим, мы возьмемся за это расследование. Но вы ведь понимаете, что результат может быть каким угодно. Возможно, мы подтвердим версию Мосгорпрокуратуры.

Татьяна Николаевна вздохнула:

– Что ж, если вы подтвердите, я, пожалуй, смирюсь. Мне главное – знать об этом наверняка. Если моя девочка и впрямь убила себя, я буду молиться за спасение ее души. Если вы мне скажете, что это так, я вам… поверю. – Последнее слово Канунникова выговорила с трудом, и Денис оценил это.

Он еще раз глянул на деньги, потом перевел взгляд на женщину и спросил:

– Татьяна Николаевна, могу я узнать, кем вы работаете?

– Да никем, – усмехнулась она. – Точка у меня на Черкизовском рынке. Одежду женскую продаю.

– А деньги откуда?

– Накопила. Все думала квартиру новую Леночке купить. Они-то с Арсением ютились в старой хрущевке. Не хотели в депутатское жилье переезжать. «Нам это, – говорили, – ни к чему. Слава богу, свое жилье имеется». Вот я, грешным делом, и подумала: подарю дочке квартиру, небось и простит она меня. А теперь… – Канунникова пренебрежительно кивнула на пачки денег, – зачем они мне? Мне главное, чтоб на хлеб да на сигареты хватало, а остальное – лишняя суета. – Татьяна Николаевна прищурилась. – Ну так как, Денис Андреевич? Поможете вы мне в этом деле или кого другого просить?

Денис на несколько секунд задумался, затем вздохнул и сказал:

– Ладно. Возможно, вы и в самом деле правы. Мосгорпрокуратура тоже иногда ошибается. Мы заключим с вами контракт и распишем все расходы. Судя по тому, что вы готовы расстаться со всеми своими накоплениями, сумма, которую я озвучу, не покажется вам слишком большой.

И Денис взялся за дело.

2

– Сколько-сколько? – скривился Филя Агеев. – Да за такие деньги я даже с дивана не встану!

– Надеюсь, ты не ободрал старушку как липку? – спросил у Дениса старший оперативник Сева Голованов.

Денис усмехнулся и возразил:

– Что ты, разве я похож на изверга?

– Ты похож на великого альтруиста и сподвижника, – скептически заметил Филя. – Тоже мне, Франциск Асизский нашелся. Хотя… – Филя пошевелил бровями. – Возможно, тут и работать-то не придется. Добудем старушке доказательства, чтобы она успокоилась, и дело в шляпе. Как считаешь, Макс?

Программист Макс сидел на вертящемся стуле перед экраном монитора и рассеянно пощипывал себя за густую бороду. Услышав, что Филя обращается к нему, Макс вскинул голову, несколько секунд смотрел на Агеева невидящим взглядом, потом изрек:

– В данный момент твоими младенческими устами, Агеев, глаголет истина. Что само по себе большая редкость. Если вы хотите знать мое мнение, то я доволен. Какая-никакая, а работа. А то я уже забыл, что служу в детективном агентстве. Вчера весь день сидел над игрой «Чертик и мартышка», делал дизайн. Еще недели две такой работы, и мы с Филей будем играть в крестики-нолики.

– А что, неплохая игра, – пожал плечами Агеев.

– Угу, – угрюмо отозвался Макс. – Для лиц с коэффициентом умственного развития, как у этой табуретки.

– Ты преувеличиваешь мои способности, – заметил, ничуть не обидевшись, Филя. – Хотя правильно отметил, что – в отличие от тебя – они у меня все-таки есть.

– Брэк! – Денис Грязнов дважды хлопнул в ладоши. Затем обвел подчиненных строгим взглядом и сказал: – С минуты на минуту приедет Кротов, я с ним созвонился. Он считает, что у этого дела есть «большой потенциал».

– Если Крот сказал, значит, так оно и есть, – пробасил со своего стула третий оперативник, грузный, как медведь, и широкоплечий, как штангист, Володя Демидов. – Мне тоже это дело кажется странным. Я, конечно, не психолог, но в людях кое-что понимаю. С таким лицом и с такой бешеной жаждой жизни, как у Канунниковой, не кончают самоубийством.