Семейное дело

В электричке Москва – Александров пассажиров, как ни странно, было немного; по всему вагону носились запахи весны – подснежников, молодой травки, земли, освободившейся от снега. Двое – он и она – сидели у окна друг против друга, комментируя заоконный вид, то и дело восторженно вскрикивая при виде то группы березок, отражающейся в озерце талой воды, то живописно полуразвалившегося домика, то рыжей собаки повышенной лохматости, навсегда уносящейся вдаль. Эти двое были молоды и счастливы – собой, весной, вовремя взятыми отгулами и предстоящим отдыхом на даче. Будет зябко, но упоительно. Будет горьковатый дымок отсыревших дров в печи, будут шашлыки и прошлогодняя картошка, которая в поджаренном виде не так уж плоха, будут прогулки по возрождающемуся к летней жизни лесу… Будут еще и другие удовольствия, о которых он вспоминал каждый раз при мимолетном взгляде на обтянутые синей джинсовой тканью тугие бедра подруги, и тем азартнее вскрикивал, и тем охотнее комментировал подробности пейзажа.

– Как только приедем, – деловито строила планы она, – сейчас же надо затопить печь и просушить матрасы…

– Я же знаю, – отозвался он, – какая ты у меня хозяйственная, Дуся.

Девушку романтичные родители наградили именем «Диана», которое она не любила за излишний блеск и выспренность. Не имя, а медаль: для повседневного ношения не подходит. То, что любимый преобразовал его в уютное «Дуся», доставляло ей удовольствие. А его звали просто Сережа, и для Дуси это было самое прекрасное и уникальное имя на свете.

– Смотри, смотри! – Сережа даже подпрыгнул.

Сельский пейзаж прервался глухой многокилометровой стеной, сложенной из серо-белых бетонных блоков. Казалось бы, ничего примечательного. Но что это была за стена! Не стена, а окно в фантастический мир. С нее скалились угрожающие морды, не то человеческие, не то звериные, на ней разворачивались битвы противоборствующих сил, означенных розовым и фиолетовым цветами, на ней трассировали пули и полыхали ало-желтыми астрами взрывы бомб. Что это? Анилиновые красители в баллончиках-пульверизаторах плюс немного ловкости для того, чтобы создать полотно, балансируя среди железнодорожных путей. Ну и конечно же немереные запасы фантазии и таланта.

– Это называется «граффити», – увлеченно пустился в объяснения более эрудированный Сережа. – Модное направление искусства. Раньше графферы – ну те, кто этим занимается, – портили городскую среду, теперь начинают преобразовывать ее с согласия властей. Вот стоит такой скучный забор или глухая стена, почему бы не сделать из нее что-нибудь красивое? Графферам даже специально задания дают. Вот недавно я в газете прочел, один директор завода созывает графферов, которые сумели бы расписать заводские цеха композициями на тему ударного труда. В духе соцреализма, пусть даже с ироническим оттенком… Дусь, ты чего?

Девушка наморщила прямой носик. Губы, блестящие от инфантильно-розовой помады, оттопырились и припухли, словно их обладательницу обидели:

– Мне не нра-авится.

– Не нравится? Почему? Брось, ты же только что с таким восторгом глазела на эти красоты!

– Только что глазела, а теперь мне как-то не по себе. – Диана действительно, казалось, немного испугалась, но больше все-таки нагнетала в себе испуг, желая, чтобы любимый встревожился и окружил ее ласковой заботой. – Что-то жуткое было в этом… что-то зловещее…

– Ничего зловещего, Дусенька, – постарался успокоить ее Сережа. – Просто у тебя колебания настроения. Перетрудилась ты в офисе. Ничего, тебя ждут четыре дня на свежем воздухе, и все пройдет… Я же знаю, какая ты у меня трудолюбивая, Дуся!

В виде компенсации за испытанное беспокойство Сережа, подавшись вперед, попытался поцеловать любимую, но поезд тряхнуло, и он, промахнувшись, вместо губ чмокнул ее в нос. Оба расхохотались. В конце концов, весна уже вступила в свои права, а по сравнению с любовью все житейские мелочи не имеют значения.

Электричка давно умчалась в направлении Александрова. Разукрашенная стена оставалась неколебимо стоять, удивляя своим экзотическим обликом среди блеклого русского пейзажа.

Глава 1

Палыч борется с галлюцинациями

Должно быть, не один пассажир, рассеянно скользящий в поезде по открытому участку Арбатско-Покровской линии, обращал внимание на серую кирпичную башню с двумя циферблатами часов, на каждом из которых, как правило, обозначается разное время. Если прижаться носом к стеклу, нетрудно обнаружить также, что у подножия башни с часами протянулось длинное, похожее на ангар здание с полупрозрачным куполом и расчерченными в клетку арками над каждым входом. Входы в ангар примечательны тем, что сюда ведут рельсы, обычно запруженные составами, а то и отдельными вагонами. Больше любопытствующий пассажир увидеть ничего не успеет: остаток картинки проглотит грохочущая чернота очередного тоннеля, проложенного под землей. Однако если этот интересующийся пассажир спросит кого-либо, понимающего в транспортных делах, ему ответят: ангар, куда стекаются составы, – не что иное, как депо «Измайлово». Здесь поезда моют, приводят в порядок, здесь они терпеливо отстаивают часы в ожидании нового этапа нелегкой службы – работы на износ… А чтобы они подольше прослужили, их ремонтируют.

Одного из сотрудников депо, собаку съевшего на ремонте подвижного состава, звали Павлом Павловичем Безносиковым. Впрочем, полные свои имя-фамилию он вспоминал только в день зарплаты, видя их напечатанными в ведомости, – и тщательно, неуверенно расписывался, словно не узнавал самого себя. А так, запросто, для всех, он был Палыч.

Маленький, морщинистый, перекособоченный, двужильный, с растопыристыми почернелыми пятернями-граблями, которые умеют так нежно и точно держать инструмент, как не под силу другим, более благородным и мастеровитым с виду рукам… А, стоит ли тратить слова впустую! На любом производстве, требующем ручного труда, найдется свой Палыч. Надо полагать, никого не удивит, если мы добавим, что тот Палыч, о котором идет речь, находился в долгих и трудных взаимоотношениях с алкогольными напитками.

Вот и сейчас, во второй половине смеркающегося дня 9 марта, отправляясь осматривать очередной состав, в котором что-то заколодило, Палыч обдумывал эти свои отношения с зеленым змием, в котором, в зависимости от обстоятельств, находил то друга, то врага. Как друг – змий утешал его в неприятностях, смягчал страдание, делал жизнь переносимой. Как враг – втравливал в новые неприятности, которые Палыч по привычке также заливал спиртным. Как-то так получалось, что, хотя пил Палыч из года в год стабильно, не повышая дозу, уровень неприятностей постепенно возрастал и семь месяцев назад достиг максимума. Жена, с которой Палыч прожил восемнадцать лет – если не душа в душу, то, по крайней мере, бок о бок, – вдруг ни с того ни с сего, точно проснувшись, заявила, что с нее хватит, жизнь у нее одна и она не собирается ее тратить неизвестно на что (именно так она и выразилась, «на что», с намерением обидеть, точно Палыч был предметом). И ушла к хахалю, с которым спуталась, оказывается, уже давно, пользуясь тем, что законному мужу после тяжелой работы требуется расслабиться, и ему не до того, чтобы выискивать признаки измены…

Палыч вздрогнул и замер, прислушиваясь: снаружи депо раздался резкий звук. И не один… Серия трещащих хлопков, точно взорвали петарду. «Хулиганье веселится», – досадливо подумал Палыч и продолжил вспоминать личную драму, на подробностях которой его буквально заклинило.

Палыч, невзирая на обиду, в течение первых двух вечеров после ухода жены даже радовался, что супружницы больше нет, никто не пилит, не зудит над ухом, не измеряет бдительным взглядом уровень жидкости в бутылке. Зато на третий день он затосковал по не слишком изысканному, но регулярному питанию. Через полторы недели Палыч зарос по уши грязной посудой и грязным бельем и стал до неприличия походить на бомжа. Когда даже в депо, где его вообще-то ценили и боялись потерять, сделали замечание, пришлось взяться за дела домашние. Только неладно у него это получалось – навыки хозяйствования были безвозвратно утрачены…

– Палыч! – долетел гулкий, отраженный высокими сводами, окрик. – Чего ты там, заснул?

– Иду! – откликнулся Палыч, не трогаясь с места, словно подошвы его разлапистых рабочих сапог влипли в гудрон.

Уж и узнал он лиха – хоть криком кричи! Но, несмотря на временные трудности, дело сладилось, образовалось. Справный, хоть и пьющий, мужик без бабьего внимания не останется. Не так давно взяла его в оборот Светка-диспетчер – строгая, полнотелесая и разведенная. Только поставила условие: напиваться не смей, у меня дочка растет, в школу ходит. А еще лучше – совсем брось. Вот он и бросает по Светкиному заказу. Два дня честно не пьет…

– Палыч! Да Палыч же!

– Да иду же я, иду! – Палыч нервно почесал за ухом гаечным ключом, обнажая под кепкой усеянный перхотью затылок, и наконец-то направился в сторону нужного состава.

За пределами депо на него сразу налетел ледяной ветер: зима в этом году получилась особенно затяжной, заняв все отведенные ей календарные пределы и захватнически перехлестываясь на весну. Погода настроения не улучшала. А настроение у Палыча, героически воздерживающегося от порции спиртного, о которой умолял его организм, и при скверной погоде было неописуемо гадким. Привыкший воспринимать мир под хмельком, Палыч впервые за долгие годы встретил его лицом к лицу, и окружающая действительность ему страшно не понравилась. На всем лежала какая-то безжалостная, излишняя резкость, ранящая глаза, как собранный в стекле лупы солнечный луч. А порой – и это еще хуже – сквозь действительность проступал словно другой мир, как будто из продранного старого пальто лезли клочья ватной подкладки.

«Приехали, – наливаясь суеверным ужасом, подумал Палыч. – Она это за мной пришла… Сама… „Белочка“ до меня добралась…»

За долгие годы алкогольного стажа Палычу ни разу не случилось допиться, как это называют в народе, «до зеленых чертиков», но от бывалых мужиков он слыхал, что белая горячка случается не тогда, когда человек непрерывно пьет, а, напротив, когда он пил-пил, а потом вдруг резко прекратил. Тогда и галлюцинации возникают, и страхи, и соседи вызывают психперевозку, и много еще случается пренеприятнейших вещей, от которых Палыч всегда был далек и с которыми знакомиться на собственном опыте не хотел категорически.

От волнения он, несмотря на пронизывающий ветер, вспотел. Низ живота сдавило страхом. Настоятельно захотелось отлить. И, в очередной раз плюнув на ждущий ремонта состав, Палыч, сноровисто перешагивая через рельсы, заторопился в кусты. Окружавший депо кустарник, растущий сам по себе, безо всякого окультуривания, в это время года представлял собою собрание прутьев, беспорядочно – где густо, где пусто – торчащих из земли, однако, по здешним меркам, считался относительно укромным местечком на отшибе. Народ здесь попусту никогда не топтался.

«Пусть Светка живет как хочет, – мелькнула блаженная мысль, от которой стало тепло и спокойно, и все возвращалось на круги своя, – а я выпью. Сегодня после работы и выпью. А она пусть делает как хочет. Не подхожу я ей, ну и ладушки, значит, не подхожу. Значит, так и запишем. А я не согласен…»

С чем Палыч не согласен, он не успел мысленно сформулировать, потому что до несуразности громко икнул. Из головы улетучились все мысли, тело стало точно стеклянное. Палыч пристально смотрел и не мог отвернуться от зрелища. Из кустов торчала нога в приличном, иностранной фирмы («На меху», – ненужно отметило сознание) черном ботинке. А дальше, там, в кустах… Люди так не лежат. Так валяются на свалке не до конца разобранные на части манекены.

«Ой, беда! – всполохнулось все внутри Палыча. – Задавило кого-то, что ли?»

Дохлый номер. Палычу случалось видеть тела задавленных поездом: кровавые массы, раздробленные кости, намотанные на колеса клочья одежды и кишки. По сравнению с такими пострадавшими люди в кустах выглядели аккуратно, пристойно. Всем хороши, жаль – неживые.

Мертвых было двое. Примерно одного возраста, один чуть помоложе – или это так кажется из-за одежды? Молодежная сине-белая демисезонная куртка, светло-голубые джинсы… На втором – милицейская форма; в знаках отличия Палыч не разбирался, но, судя по солидности облика, покойник чин имел большой. Тягучая жидкость, которая образовывала медленно впитывающиеся лужицы и крупными каплями падала с кустарниковых ветвей, казалась черной, тогда как на самом деле она была красная…

Палыч прекратил дальнейшее наблюдение. Круто повернувшись, он сунул гаечный ключ в карман спецовки и заспешил назад, под своды депо. Позыв на мочеиспускание прошел, миновали и тягостные рассуждения о жизни. Перед Палычем забрезжила ясная, пусть кратковременная, цель: если завелись трупы – надо вызвать милицию.

У входа Палыч столкнулся со Светкой-диспетчером, которая смерила его подозрительным взглядом, проверяя на трезвость, будто глазами анализ крови брала. Чувствуя ответственность перед органами правопорядка, так как он первым обнаружил трупы, Палыч не обратил на Светкины закидоны особенного внимания.

– Ты, слышь, Свет, – забормотал он, – ты позови милицию… Из охраны там есть кто? Или позвони… Там, Свет, трупы валяются… Чистенькие, непохоже, чтоб задавило…

Взгляд диспетчера стал острым, как только что изготовленный консервный нож, и этим консервным ножом она попыталась вскрыть Палыча, чтобы выяснить: что у него на уме? Накануне он все ей нудил, что вредно бросать пить так резко, что от этого белая горячка приключиться может… Неужто и впрямь? Или он все-таки напился? Или так просто, нервы дергает?

– Поди глаза промой, – резко ответила диспетчер. – Трупы твои и исчезнут.

В принципе появление в районе депо неизвестных трупов было делом вероятным. Однако Палыч, от готовности продемонстрировать, что он трезв и в своем уме, изобразил какую-то мелкую смущенную улыбочку, которая никак не вязалась с фактом наличия мертвецов в кустах. Светлана ему не поверила. В последнее время она ему вообще редко верила, придя к выводу, что, несмотря на мастерство, Палыч был человеком ненадежным.

– Ты что, Свет, думаешь, я напился? – забормотал несправедливо обвиненный Палыч. – Так я же… Хочешь, дыхну?

– Уйди от меня! Он еще дышать на меня собирается!

– Хочешь, посмотри сама… Ну, посмотри же ты! – разъярился Палыч. – Тебе что, трудно? Поди и посмотри!

Диспетчер была крупнее и весила килограммов под сто, но Палыч, хоть и подрастерявший здоровье в объятиях того же дружественно-вражественного змия, физически был сильнее. Уступая напору его жилистой крепкой руки, Светлана послушно вышла из депо и двинулась в сторону пресловутых кустов, думая только о том, как бы скорее убедиться в том, что никаких трупов нет, и послать куда подальше этого дурака пьяного, с которым она неизвестно зачем связалась…

Диспетчер Светлана обладала прекрасным, громким, поставленным самой природой голосом. Взвизг, когда она с разбегу натолкнулась на одного из покойников, – это была ее вокальная вершина! В то время как Палыч удовлетворенно приговаривал:

– А вы говорите, чертики… Какие там чертики? Палыч до чертиков отродясь не допивался… Какая там «белочка»? Палыч нормальнее вас всех…

Дежурная оперативно-следственная группа московского главка ГУВД и городской прокуратуры Москвы прибыла быстро. В нее входили немолодой уже следователь Мосгорпрокуратуры Виталий Ильич Сумароков, высокий и тощий, как древко флага, оперативник Иван Козлов и судмедэксперт Стелла Буянова.

От работников депо, обнаруживших тела, они не добились ничего ценного. Палыч бубнил о звуках выстрелов, которые услышал, должно быть, минут за двадцать до того, как он направился к кустам, однако к тому времени, как он вышел, убийцы успели скрыться. Все остальное должен был подсказать осмотр места происшествия.

Глава 2

Иван Козлов постигает тонкости профессии

Откуда берутся замечательные сыщики, энтузиасты своего дела? С чего начинается их увлечение своей профессией: с детективов, с книг о Шерлоке Холмсе? Бывает и так. Но для оперативника прокуратуры Ивана Козлова будущая профессия началась с другой книги. Научной, серьезной. Так и называлась «100 лет криминалистики». Книгу эту Иван, будучи шестиклассником, подобрал возле библиотеки. Он шел из школы после контрольной по-английскому и увидел гору, судя по всему, списанных книжек. Он остановился и решил что-нибудь найти для себя: жаль было ничего не выбрать из этой кучи добра. Учился Иван так себе, но читать любил. Еще он вытащил тогда из книжной кучи сборник фантастики и несколько номеров альманаха «На суше и на море». Фантастику он через неделю отправил в мусоропровод, «по суше и по морю» странствовал чуть подольше, но альманахи тоже ему наскучили. А вот «100 лет криминалистики» не только понравились, но и совершенно неожиданно повлияли на Ивана.

Он до тех пор не слишком-то отягощал себя чем-либо, в том числе и домашними заданиями. Теперь же действительность предстала перед ним с совершенно неожиданной стороны. В книге популярно рассказывалось о том, с помощью каких методов ловят в наше время преступников. Четко. Аргументированно. Непреложно. Именно красота точного расчета и непререкаемости поразила Ивана в самое сердце. В соответствии с новым увлечением он переключился на учебу, удивляя весь школьный коллектив.

Иван, например, вдруг понял, что ботаника может понадобиться для установления, пыльца какого именно растения была обнаружена на одежде убитого, география – для составления маршрута передвижений преступника… А химия и физика, которые еще недавно навевали тоску, теперь превратились в интереснейшие предметы! Школу Иван закончил с «серебряной» медалью.

Чем заниматься дальше? Для него вопрос был решен.

Нескладный, слишком высокий, с длинными руками и ногами, жесткими бесцветными волосами и носом, за который друзья прозвали его «наш Буратиныч», Иван выглядел неказистым переростком, и форма лейтенанта милиции только подчеркивала производимое им несолидное впечатление. Он не привлекал внимания женщин и не стремился привлечь. К счастью – или к несчастью, как знать – для себя, Иван тратил все силы на освоение специальности. И достиг в ней определенного мастерства. Так считали сослуживцы, да и он так считал тоже. Несмотря на скромную внешность, честолюбием Иван обладал немалым. Более того, опытные криминалисты с уважением относились к мнению молодого оперативника и порой искренне удивлялись его знаниям и эрудиции.

Вот и сейчас он мысленно бился об заклад, что сумеет рассмотреть на месте преступления больше, чем следователь Сумароков.

Виталий Ильич Сумароков тоже обладал непритязательной внешностью, но совсем в другом роде, чем Иван Козлов. Если Козлов был худым и высоким, то Сумароков – полноватым и сутулым. Очки в малозаметной металлической оправе плотно сдавливали с двух сторон его толстый, расплывшийся нос. Круглый подбородок украшала ямочка, а узкие губы он обычно плотно сжимал. Ему бы еще кожаные нарукавники – и перед нами предстал бы вылитый бюрократ из сатирической комедии года эдак пятьдесят забытого. Сходство довершалось тем, что следователь Сумароков, по давней выучке приверженный тщательному ведению документации, постоянно писал от руки – покрывал скаредным бисерным почерком официальные бланки протоколов осмотра места происшествия. Передвигался он медленно, нагибался осторожно, в несколько приемов – как было известно Ивану, Виталий Ильич опасался за свой радикулит, который в самый неподходящий момент начинал вести себя неподобающим образом. Его можно было назвать неторопливым, даже медлительным…

…Чего никак не получилось бы сказать о Стелле Аркадьевне Буяновой. Сорокалетняя дама-судмедэксперт, кандидат медицинских наук, обожала строить из себя юную наивную резвушку: не к месту встряхивала пышными черными волосами, стреляла по сторонам глазами, обрамленными ресницами, накрашенными в три слоя, то и дело принималась хихикать, а порой и хохотать, выставляя напоказ безукоризненные белые зубы, – да так, что вспугивала свидетелей. Стеллу неоднократно шпыняли за неподобающее поведение, но поведение от этого менялось лишь временно, к тому же экспертом она была отменным, так что с ее маленькими слабостями приходилось мириться. Вот и сейчас она привычно растягивала рот в улыбке, фотографируя место происшествия – так, будто не она, а ее фотографировали, причем на обложку глянцевого журнала.

Место происшествия предоставляло мало поводов для веселья. Один из потерпевших – тот, что казался моложе, худощавый, в модной синей куртке с белыми вставками, джинсах и явно недешевых ботинках на рифленой подошве – умер сразу: об этом свидетельствовал характер ранения – входное отверстие располагалось в центре лба. Он умер, откинувшись на спину; лицо мирное, слегка удивленное. Впрочем, смерть не сохраняет выражения лица… Безвременная кончина второго – генерал-майора милиции, заметил по погонам Козлов – не была столь же легкой и безмятежной: пуля прошила грудную клетку, на гладко выбритой щеке – пять отчетливых параллельных полос. Следы ногтей… Генерал успел оказать сопротивление убийце или убийцам: указательный палец его правой руки находился в таком положении, словно все еще нажимал на курок.

– Надо же, табельный пистолет забрали, – удивился молодой оперативник. – Смело. Ведь по нему их легко будет вычислить… Я такого еще не встречал.

– Поживешь с мое, Иванушка, – желчно отозвался Сумароков, – еще не то увидишь. Я, кстати, не уверен, смелость это или глупость.

Судя по следам крови, тянувшимся от места преступления в гущу кустарника, один из нападавших был ранен. Все пространство вокруг истоптано, кусты поломаны. Должно быть, с избытком тут оказалось и треска ломаемых ветвей, и криков, да и звуки выстрелов – это вам не просто так, не муха пролетела! Однако за привычным грохотом депо его работники ничего не слышали. Один только Безносиков, чьи чувства обострены лишением алкоголя, расслышал – и то не придал значения.

– Следы рукопашной борьбы, – глубокомысленно провозгласил Козлов, вызвав очередную белозубую улыбку у Стеллы Буяновой. Уж что ее так смешило, оставалось лишь догадываться. Козлов, мнительный, как все молодые специалисты, заподозрил, что насмешка адресуется его неопытности, и насупил малозаметные светло-русые брови.

Несмотря, однако, на улыбки не по делу, к работе Стелла относилась не легкомысленно и, как только ей это позволили, сноровисто закопошилась возле трупов. Особенного ее внимания удостоился генерал-майор. Не слишком церемонясь, Стелла осмотрела и сфотографировала его пальцы. Из своего чемоданчика, содержавшего набор необходимых для судмедэксперта предметов, она достала целлофановый пакет и с помощью пинцета принялась извлекать из-под ногтей трупа какие-то почти невидимые частицы.

– Кровь, – поясняла она при этом. – Волосы. Частички кожи… Пойдет на экспертизу.

Иван Козлов, занимавшийся тем временем отпечатками подошв, воспрянул духом:

– Экспертиза ДНК?

– Да, и ДНК тоже, – подтвердила Стелла, на сей раз, как показалось Ивану, с уважением. Иван производил впечатление деятельного служаки, в то время как Виталий Ильич представлялся неповоротливым, чересчур флегматичным. К тому же он, видимо, был простужен и тяжело сопел сквозь заложенный нос.

«Первым делом, – строил планы Иван Козлов, – необходимо определить личность хотя бы одного потерпевшего. Генерал-майоры милиции на дороге не валяются… то есть если даже конкретный генерал-майор в буквальном смысле и валяется, то личность его установить легко. Полагаю, это решится быстро, далее, придется устанавливать его контакты за последнее время. Сверить показатели ДНК с показателями…»

Сумароков просопел что-то непонятное, не отрываясь от своей писанины. Писал он на весу, одной рукой, другой придерживая старомодного вида потертый коричневый планшет, на котором лежал бланк протокола. Иван Козлов втайне удивился этому цирковому трюку, который во времена диктофонов и персональных компьютеров выглядел как какой-то обезьяний атавизм.

– Что-что? – переспросил Иван, недовольный тем, что перебили его ценные мысли. Тем более от Сумарокова он ничего ценного не ждал.

– Позвони, Ваня, в УВД, – просопел Сумароков. – Скажи, Бирюкова застрелили.

После чего вытащил из кармана и развернул колоссальных, почти клоунских, размеров клетчатый носовой платок, высморкался и теми же темпами сложил платок и убрал его обратно. А далее принялся деловито шарить в кустах, осматривая каждый сантиметр мерзлой, прикрытой скудным снегом и прошлогодней пожухлой травой почвы.

– Ну чего застыл, Вань? – подстимулировал молодого подчиненного Сумароков. – Бирюков это, Борис Валентинович, один из замов начальника УВД на Московском метрополитене. Был… Скажи там, пусть жене сообщат поделикатнее. И спроси, с кем он сегодня встречу назначал.