Трое сыщиков, не считая женщины

Глава 1

УТРЕННИЕ ВЫСТРЕЛЫ

Сержант Павел Алферов сам бы не смог толком объяснить, почему считал четверку счастливой для себя цифрой. Кажется, это суеверие у него возникло из духа противоречия, столь присущего многим, особенно молодым людям.

Однажды с родителями он ездил к дальним родственникам в Ярославль, у них там намечался какой-то громкий юбилей, типа серебряной свадьбы. Народу понаехало тьма-тьмущая, уже и не знали, где кого разместить. На ночевку Павла пристроили в соседский дом, с ним в комнате, на кровати у противоположной стены, расположился еще один мужик, тоже Алферов, но – седьмая вода на киселе. Раньше они были незнакомы. Под утро Павел почувствовал, как его сосед начал ворочаться с боку на бок, места себе не находил. Даже подумал, плохо ему с похмелья. Ворочался тот минут десять, наконец встал, пошел в туалет, а вернулся в комнату – как огурчик.

Потом уже этот родич объяснил ему, что для него четверка несчастливая цифра. А там, в комнате, стояли часы со светящимся табло. Он проснулся, говорит, в туалет невтерпеж, время же, как назло, семь сорок, то есть четверка есть. Если четверка есть, ни за что не встанет. Ну и терпел бедолага до семи пятидесяти, только тогда поднялся.

Позже Павел с этим суеверным родичем по пьяной лавочке крупно повздорил. Обозлился на него. Если для тебя четверка несчастливая, подумал, то для меня она будет счастливой. Стал замечать, что вроде в самом деле так – родился четырнадцатого числа, к тому же в апреле – четвертом месяце. По другим поводам четверка тоже приносила ему удачу. Так с тех пор и уверовал в чудодейственную силу этой цифры. Лучший день недели для него четвертый, четверг.

Сегодня как раз четверг. Поэтому с утра хорошее настроение, должно повезти. Вот и на завтрак дали гречневую кашу. Он гречку больше всего любит, даже больше, чем картофельное пюре.

Чай тоже сегодня удался, отлично заварен. Так что подкрепился сержант на славу, курнул с ребятами возле входа в казарму и поехал за шефом, домой к нему. Ехать недолго, все-таки в августе машин меньше, многие люди в отпусках. В другое время ему за генералом ехать минут двадцать, а сейчас домчался почти в два раза быстрее. И вот что значит четверг – в другой день остановишься возле подъезда, так обязательно кто-то будет ехать мимо, нужно отодвинуться. Тут такой дурной двор, что через него многие едут, чтобы не останавливаться перед светофором на уличном перекрестке. Сегодня же только притормозил на своей «Волге» возле подъезда, как генерал-лейтенант собственной персоной вышел. Совсем ждать не пришлось.

Сержант въехал во двор с Ударной улицы, через арку, а уехал через Фаянсовый переулок – это у них привычный маршрут, так каждый день ездят. Переулок хотя и тихий, но противный донельзя. Мусорные баки здесь ставят чуть ли не посредине, приходится выходить и отодвигать их в сторону. Бегает много бездомных собак. Снег зимой убирают через пень-колоду, машина часто буксует. Один раз в совершенно безветренную погоду вдруг старый тополь прямо перед капотом свалился, Павел еле успел затормозить. Сейчас вон канаву роют. В аккурат поперек мостовой идут. Сержанту, чтобы проехать, сантиметры придется высчитывать, иначе колесо в яму угодит. Главное – рядом стоит экскаватор, который мог бы в два счета вырыть и быстро закопать. Так он не работает, уже гусеницы ржаветь начали. А вокруг канавы суетится один долговязый работяга в оранжевой каске. Вдобавок разложил на земле свои железяки, которые мешают проехать. Уж на что Андрей Владиславович выдержанный человек, однако и тот возмутился:

– Сколько же можно копать! Клад они здесь ищут, что ли? Два раза в год все перекапывают, как по расписанию. Вот поросята неорганизованные. Погонять бы их на плацу с ветерком, тогда научились бы работать.

Генерал-лейтенант отложил на сиденье папку, которую держал в руках, и взялся за ручку дверцы.

– Я сам поговорю, – угодливо вскинулся Павел.

– Сиди уж, – отмахнулся Свентицкий. – С таким жлобьем нужна тяжелая артиллерия. Эта публика вежливого обхождения не понимает.

Алферов видел, как генерал прошел вдоль канавы к деревянным мосткам, ведущим к железным воротам, оставшимся от старого, готовившегося к сносу дома. Поравнявшись с рабочим, он остановился и, едва сдерживая раздражение, обратился к нему:

– Когда засыпать собираетесь ущелье? Тут, между прочим, проезжая часть.

Рабочий совершенно не прореагировал на его слова. Опустив голову, он рылся в сумке с инструментами.

Отсутствие реакции взбесило Свентицкого, и он повысил голос:

– Завтра? Послезавтра? К понедельнику закончите?.. Эй, к тебе обращаюсь!

Тот по-прежнему занимался своим делом, и генерал подумал, что имеет дело с глухонемым. Смачно выругавшись, он подошел к воротам, чтобы оказаться перед рабочим лицом к лицу. Если он глухонемой, то не слепой же, увидит его. Андрей Владиславович перепрыгнул через канаву, обернулся и сам потерял дар речи – рабочий наставил на него хромированный пистолет и два раза выстрелил.

Пистолет был с глушителем, поэтому водитель не столько расслышал выстрелы, сколько видел их последствия. Алферов увидел, как мученически скривилось лицо генерала, как тот обеими руками схватился за живот и начал медленно оседать, а потом свалился набок. Причем его голова оказалась буквально в нескольких сантиметрах от гусеницы экскаватора. Еще немного, и Андрей Владиславович ударился бы затылком о железо.

На какое-то мгновение Алферов застыл. Он не спускал глаз с генерала и лишь периферийным зрением видел, как рабочий скинул куртку, выпрыгнул из канавы и что было мочи рванул через ворота. По пути он сорвал с головы каску и отшвырнул ее в сторону.

Только тут сержант выскочил из машины и успел заметить, что убийца свернул за угол дома. Причем ему показалось, что он уже бежал не один, а к нему кто-то присоединился, тоже высокий, и они оба скрылись из виду.

Все происшествие заняло считанные секунды. Мысли в голове Алферова мелькали, словно птицы в клетке. Что делать? Догонять киллера? Тот побежал в сторону людной улицы, вряд ли он там станет отстреливаться от преследователя. Этого Павел не боялся, он даже был готов погнаться за обоими. Но все же сначала нужно проверить, что произошло с генералом. Может, он еще жив, хотя этот гад стрелял в упор.

Сержант подбежал к Андрею Владиславовичу, который лежал на земле, обеими руками схватившись за грудь. Он хрипел, пытаясь что-то сказать. Значит, еще жив, значит, необходимо срочно вызывать «скорую помощь».

– Помогите! – громко закричал Алферов. – Помогите!

Он мог и не кричать – к месту происшествия уже приближались люди: из машин, из близлежащих домов. Среди них уже нашелся врач, молодой парень, усадивший раненого поудобней и нащупавший его пульс. Тут же было принято разумное коллективное решение не вызывать «скорую помощь», а отвезти генерала на его машине в военный госпиталь, это недалеко отсюда, ближе любой другой больницы. Поскольку же объяснить дорогу сложно, то еще один врач, пенсионер, согласился поехать вместе с Алферовым. Несколько мужчин осторожно донесли Свентицкого до машины и помогли уложить его на заднем сиденье.

Не забыли и про милицию, позвонили по 02, вызвали, объяснив в двух словах суть происшедшего. Несколько человек остались ждать, пока приедет машина. Нужно ничего не трогать до их прибытия – стрелявший бросил здесь каску, куртку, сумку с инструментами, могут найтись другие важные улики.

Павел мчался в больницу и, злорадствуя над самим собой, думал: «Вот тебе и четверг, вот тебе и четверка, приносящая удачу».

Глава 2

БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ

Помимо генерала Свентицкого еще для одного героя нашего повествования четверг ознаменовался нежелательными контактами с людьми в белых халатах – в этот день комиссовали Государственного советника юстиции 3-го класса, помощника генерального прокурора Александра Борисовича Турецкого.

Строго говоря, это было одно из его многочисленных общений с миром медицины, поскольку многие недели теперь уже бывший «важняк» Турецкий проводил в поликлиниках и госпиталях. Контузию и ранения он получил, когда спасал от юной террористки детей – заложников, изолированных в помещении детского дома.

Турецкий со своим другом Денисом Грязновым, директором частного сыскного агентства «Глория», привезли в этот детдом подарки от Генеральной прокуратуры и МВД и оказались неожиданно перед фактом проведения теракта.

Александр Борисович считал, что родился под счастливой звездой. Из каких только передряг не выпутывался он – описать невозможно. Ему стреляли в спину, на него набрасывались с ножом, с топором, даже с бензопилой, дважды взрывали его машины, устраивали автокатастрофы, однако каждый раз он, словно заговоренный, выживал, хотя ранений было предостаточно. При этом и его бдительность не притупилась. Турецкий прекрасно понимал, что раз от раза вероятность того, что «косая» не промахнется, увеличивалась. Он по-прежнему был начеку, не особо лез на рожон, не бравировал своим везением. А в случае с детским домом «важняк» попал в безвыходное положение, слишком много тогда стояло на кону – жизни десятков детей.

До этого ему уже пришлось однажды освобождать заложников. Это случилось в Назрани, где боевики захватили его местных помощников – девушку-парикмахершу и ее жениха. Там по-настоящему пришлось туго. Молодую пару держали в хорошо охраняемом подвале стоящего на отшибе дома, боевиков было очень много, пятнадцать человек. К тому же прилетевший из Москвы Турецкий слабо знал и город, и людей. Рискованная была операция. Однако обошлось, никто из его команды – а там сотрудничали и следователи прокуратуры, и милиция, и спецназ МЧС – не пострадал. Пятерых боевиков убили, десятерых арестовали. Тогда Турецкий наряду с другими был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством».

На первый взгляд, с детским домом ситуация могла показаться более легкой. Но это только на первый взгляд. Карты спутало то, что террористка вела себя совершенно по-идиотски. Наблюдая за ней, все только диву давались. Позже выяснилось, что она была напичкана лошадиной дозой наркотиков. Девушка начала психовать, процесс грозил стать неуправляемым. Дело могло кончиться чудовищной бедой, ничто не могло остановить руку, взявшуюся за контакты взрывателя. Чтобы избежать страшных последствий, Турецкий, улучив момент, бросился на девочку, схватив ее в охапку, прижал к себе и выпрыгнул вместе с ней через окно второго этажа.

Он решился, хотя понимал, что, спасая детей, погибнет. Вышло иначе. Упав со второго этажа, следователь и девочка откатились друг от друга, следом за ними из того же окна выпрыгнул Денис Грязнов, оказавшись между террористкой и Турецким. И в тот же миг организатор преступления привел в действие взрыватель. Прогремел взрыв. Девочка и Денис погибли на месте, а Турецкий отделался тяжелой контузией и многочисленными ранениями. Вся правая сторона тела, рука, нога были нашпигованы осколками, для извлечения которых понадобилось множество операций.

Помимо Дениса и Александра Борисовича пострадала жена Турецкого: у Ирины, лежавшей тогда в роддоме на сохранении, при трагическом известии случился выкидыш. Главное – медики договорились ее оберегать, не говорить неприятное известие раньше времени. Им казалось, приняты все меры предосторожности. Так нет же – медсестры включили телевизор, где шел репортаж с места трагического происшествия, и Турецкий был назван в числе погибших.

У Турецких была уже дочка пятнадцати лет, Нина. Теперь должен был родиться сынок, да вот не повезло. Другого такого шанса не будет, возраст жены не позволит.

Александр Борисович лечился долго, провел в госпитале почти полгода. Врачи успокаивали, мол, дело идет на поправку, и были в этом искренни. Тем не менее проявлялись всякие рецидивы. Все, казалось, выздоровел, можно выписываться. Ан нет – в последний момент врачи находили что-то новое. Турецкий горько шутил: болезнь отступила… в другие пять органов. Справились с ногой – заныл позвоночник, голову повернуть невозможно, такая боль начинается.

С грехом пополам организм привел себя в порядок, однако теперь Александр Борисович постоянно жил под угрозой, что в любой момент может опять заболеть. Естественно, вида не показывал, вел себя умно. Понимал: если станет излишне хорохориться, вызовет подозрения. Поэтому спокойно воспринимал всякие замечания врачей, выполнял их рекомендации, надеясь своей покорностью усыпить бдительность эскулапов.

Однако те тоже не у плетня родились. Знают, насколько можно доверять пациентам. Они предпочитали полагаться на выводы науки. Благо, нынче имеется совершенная медицинская аппаратура, заменяющая самых патентованных диагностов. Поэтому в четверг Александра Борисовича привозили в ведомственный госпиталь, где вручали целый список специалистов, которых ему предстоит посетить. У него в глазах темнело: мать честная, это же сколько кабинетов обойти нужно! Какая прорва времени понадобится!

Однако делать нечего, и он, уже привычно опираясь на палочку, отправлялся в путь.

Вот и в последний раз, чтобы каким-то образом систематизировать движение, решил начать посещение кабинетов по мере возрастания номеров. Начал с 202-го, тут сидела отоларинголог. Врач – молодая женщина, изящная, сексапильная блондинка с ярко накрашенными губами, при виде нее у Турецкого сразу появилось игривое настроение.

– Вы ухо-горло-нос? Значит, на трех ставках работаете? – с серьезным видом пошутил он.

Женщина прыснула, однако тут же взяла себя в руки и велела пациенту сесть на стул в дальнем углу кабинета и повторять за ней слова, которые будет произносить.

– Шестьдесят шесть, – негромко произнесла она.

– Шестьдесят шесть, – словно эхо, отозвался Александр Борисович.

– Шестьдесят семь.

– Шестьдесят семь.

– Двести сорок восемь.

– Двести сорок восемь.

– Тысяча двести сорок два.

– Ледовое побоище на Чудском озере.

– Что вы сказали? – с недоумением уставилась на него отоларинголог.

– Я говорю, что в тысяча двести сорок втором году войска Александра Невского разбили тевтонских псов-рыцарей на льду Чудского озера.

Врач опять прыснула и снова быстро взяла себя в руки, даже насупилась:

– Вы до того дошутитесь, что я так и запишу ваши ответы. А читать это будет серьезная комиссия, там могут и не понять шуток.

– Ну, записывать не надо, – улыбнулся Турецкий. – Это у меня чисто нервное. Беру все свои безответственные слова обратно и как человек, обладающий безупречным музыкальным слухом, торжественно обещаю отныне повторять все с магнитофонной точностью.

Претензий у отоларинголога к нему не было, и Александр Борисович покинул кабинет с полной уверенностью, что дальнейший путь будет напоминать прогулку. Однако чем дольше ходил, тем менее оптимистично выглядели после беседы с ним врачи, и Турецкий, почувствовав это, не на шутку встревожился.

Пожилой врач-кардиолог, измерив ему давление, недовольно поджал губы.

– Что-нибудь не в порядке?

– Да нет, ничего особенного. Но бывает давление и пониже.

Турецкий всплеснул руками:

– Неужели в вашей практике встречались такие случаи?

– Представьте себе.

– Доктор, но мое повышенное давление легко объяснимо. Я же волнуюсь. Я вообще боюсь медицинских учреждений. Даже когда на улице прохожу мимо больницы, у меня поднимается давление. Врожденный «синдром белых халатов».

– Такова ваша версия? Что ж, поверим и сейчас сделаем кардиограмму. – Врач посмотрел на Турецкого, затем перевел взгляд на поставленную возле стола палочку. – Вот на беговой дорожке мы вас тестировать не станем…

– Почему же, доктор? – удивился Александр Борисович, вставая. – Проверяйте сколько угодно. Я уже третий месяц хожу без проблем и даже могу бегать на длинные дистанции. Если вас смутила моя палочка, то я ношу ее только потому, что требует жена. Не хочется ссориться с супругой по пустякам. Можно, конечно, случайно забыть в метро. Но вещь дорогая, досталась в наследство от дедушки, полковника Преображенского полка…

– Скажите, пожалуйста! – неискренне изумился врач.

Это был предпоследний кабинет. От кардиолога Турецкий направился к невропатологу. Кабинет Михаила Генриховича недавно оснастили новейшим импортным оборудованием, и он с ребяческой непосредственностью радовался каждому посетителю.

Предложив Турецкому раздеться до пояса, невропатолог усадил его на стул и, чем-то помазав, облепил тело всевозможными датчиками на тонких проводках. После этого, надев очки, уселся перед экраном монитора, на котором поплыли понятные ему цветные волнообразные линии. Доктор пристально вглядывался в них, переключал тумблеры, делал распечатки, сравнивал их, что-то записывал.

Минут через пятнадцать Александр Борисович спросил:

– Ну что, доктор, все мои мысли уже прочитали или еще немножко осталось?

Пропустив его слова мимо ушей, Михаил Генрихович спросил:

– Вас бессонница не мучает?

– Чего нет, того нет. За последние полгода я изрядно отоспался.

– На головные боли жалуетесь?

– Спасибо, нет. Я вообще ни на что не жалуюсь.

– Так болит голова или нет? – переспросил врач, на мгновение оторвав свой взор от монитора.

– Нет. Я же не мешаю водку с пивом. В госпитале не было ни того, ни другого. К сожалению.

– Не острите. Когда последний раз теряли сознание?

– Кажется, во время взрыва.

– Врете вы неискусно, Александр Борисович. Если бы не аппаратура, вы бы запросто обвели меня вокруг пальца. А так…

– Я сейчас, Михаил Генрихович, хоть убейте, не могу вспомнить, когда последний раз терял сознание. Так давно это было. Могу только сказать точнее всякой аппаратуры, что чувствую себя хорошо. Абсолютно так же, как, к примеру, год назад. Во всяком случае, кочергу узлом завяжу.

– Завяжете? – поддержал его ироничный тон доктор. – А развязать сможете?

– Ну, если срочно понадобится помешать уголек в камине, то развяжу.

– Действительно, вам силу девать некуда, – произнес невропатолог, снова уставясь на экран монитора. – Это меня радует, даже очень.

Однако интонация доктора была отнюдь не радостной. Александр Борисович почувствовал это и покинул кабинет с унылом видом. Теперь нужно было идти к главному врачу, который и вынесет окончательный вердикт. Следователь сидел в приемной, нервно покусывая губы. Нестерпимо хотелось курить, однако он боялся отойти – вдруг как раз его пригласят, ему не терпелось услышать выводы комиссии.

Одни врачи входили в кабинет главного, другие выходили из него. Вошел кардиолог, следом за ним невропатолог Михаил Генрихович. Через несколько минут вышла блондинка-отоларинголог. Турецкий подмигнул ей, однако та отвела взгляд, из чего следователь сделал вывод, что дела его складываются не лучшим образом. Если бы было хорошо, наверное, блондинка подмигнула в ответ, мол, все в порядке. А раз прошмыгнула, словно мышка, не глядя на него, значит, дело швах.

Турецкий не находил себе места: хуже нет этой неопределенности.

Наконец, из кабинета выглянула пожилая женщина в роговых очках и сухо обратилась к нему:

– Александр Борисович, можете зайти.

Глава 3

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Свадьба Инны и Антона Плетневых состоялась девять лет назад. Это было веселое гулянье в банкетном зале только что открывшегося ресторана в одном из спальных районов Москвы, в Медведкове. Сама Инночка родом с Украины, из Днепропетровска, поэтому оттуда приехало много ее родственников и подруг. Со стороны жениха пришли в основном его ровесники – друзья детства. Молодые выглядели очаровательно. Инна – жгучая брюнетка с голубыми глазами. Даже длинное свадебное платье не могло скрыть достоинств ее фигуры, – высокая, статная, с тонкой талией. Под стать ей светловолосый Антон, с лица которого весь вечер не сходила счастливая улыбка. Пытался заставить себя держаться солидней – все-таки с сегодняшнего дня муж, глава семейства, да не удалось. Сиял как медный таз.

Окажись на свадьбе какой-нибудь пророк и предскажи он, сколько испытаний обрушится на голову Антона через несколько лет, никто бы не поверил. А между тем жизнь развивалась по худшему сценарию.

Все началось с трагической гибели Инны. Причем произошло это настолько нелепо, что не укладывалось в голове. После работы она направлялась за Васяткой – мальчику шел шестой год – в детский сад. В принципе, туда можно доехать на автобусе. Но они так плохо ходят, а погода хорошая, и Инна решила пойти пешком. Не по улице, а через пустырь, чтобы сократить дорогу. Было не поздно, идти недалеко, и надо же такому случиться, что на ее пути попались пьяные хулиганы. Что можно ожидать от негодяев, навстречу которым шла молодая красавица?! Они изнасиловали ее, а потом убили.

Вот с тех пор все и пошло наперекосяк. Плетнев в то время служил в миротворческом контингенте в Косове. Узнав о смерти жены, Антон вернулся в Москву. Он был близок к помешательству, знакомые боялись, что руки на себя наложит. Поддерживало его только то, что есть маленький сын, которого нужно растить и оберегать. Однако дал себе клятву, что разыщет убийц Инночки и расправится с ними. У него появилась цель.

На проведение собственного расследования у него ушло немного времени. Он разыскал-таки мерзавцев и убил их. А убив, явился в милицию с повинной. В ту самую милицию, которая считала дело о гибели Инны Плетневой «глухим висяком».

Антон действовал по понятиям, многие силовики в душе одобряли его действия. Правильно сделал, что расправился с этими извергами. Но закон есть закон. Нужно ли говорить, какой срок ему светил при неблагоприятном исходе дела? Однако в прокуратуре многие, в том числе и Турецкий, скорее одобряли его, чем осуждали. Александр Борисович, проникшись симпатией к бывшему спецназовцу и его сынишке, приложил много усилий. Он сделал так, что старший Плетнев очутился на принудительном лечении в психиатрической больнице. К сожалению, не учли другого обстоятельства: отца-психа лишили отцовства.

Вскоре после того в прямом и переносном смысле слова нашумевшего взрыва вышедший из комы Турецкий, подозревавший, что главным исполнителем теракции мог быть кто-то из бывших спецназовцев, перешедшим в наемники, благо они требовались в горячих точках, предложил разыскать Антона. А Меркулов, чтобы помочь Плетневу устроиться в жизни, постарался вернуть ему отцовство и устроил на работу в «Глорию».

Александр Борисович познакомил Антона с остальными сотрудниками «Глории». Относились к нему хорошо, но все же как к подмастерью. Да и немудрено, нельзя же освоить специфику расследований за считанные недели. Но Антон старался, внимательно выслушивал все советы, выполнял любые задания. Александр Борисович и сам, чтобы не сидеть без дела, взялся помогать друзьям из сыскного агентства. И таким образом, Антон был как бы у него под рукой. У того руки чесались провести самостоятельное расследование. Однако Антон терпеливо ждал своего часа, набирался ума-разума.

Неизвестно, сколько бы ему пришлось еще ждать, да очередная (увы, о них что ни день слышишь) напасть подстегнула: сегодня утром он узнал из телевизионных новостей о гибели генерал-лейтенанта Свентицкого.

В свое время, после училища, Плетнев подался в разведывательно-диверсионную группу спецназа, был отправлен в Анголу. Вернувшись на родину, Антон служил на Северном Кавказе, в том числе и под командованием Свентицкого, после чего, уже будучи майором, вместе с ним отправился в Косово. Андрей Владиславович сделал ему много добра. Лет пятнадцать прошло с тех пор, он его хорошо помнил. А когда майор после гибели Инны запил по-черному – был у него и такой период, правда, короткий, – потом оказался в психушке, а сын попал в детский дом, Свентицкий неожиданно опять возник в его жизни. Оказалось, он тоже хорошо помнил своего бывшего бойца.

Поэтому, услышав трагическое известие, Плетнев решил наплевать на всякие условности и направился к заместителю генерального прокурора.

Когда Антон, одуревший от звонков с просьбой оформить пропуск, вошел в кабинет Меркулова, Константин Дмитриевич разговаривал по телефону. Он выразительным жестом пригласил Плетнева сесть.

– Верится с трудом, – сказал заместитель генерального невидимому собеседнику. – Просто такая новость в голове не умещается. Я очень прошу вас, Владимир Михайлович, переслать мне ваше решение по факсу.

– Здорово, – улыбнулся он Антону, положив трубку. – Что-то давненько тебя не было видно. Как Васька-то поживает?

Не дождавшись ответа, он подошел к факсу, откуда пополз лист бумаги. Сосредоточенно прочитав его, Константин Дмитриевич вернулся на свое место. Взглянул на Плетнева:

– Вид у тебя шибко смурной. Давно тебя таким не видел.

– Вы слышали, Андрея Владиславовича Свентицкого убили?