Восемь трупов под килем

Состояние было хуже инфарктного. Его трясло, голова разваливалась на куски, болело практически везде. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом – все вокруг качалось. Он лежал на узкой скрипящей кровати, из тумана выступала серая стена, такая же слева, над головой потолок – можно дотянуться, но рука не поднималась. А может, не потолок – антресоль или кровать второго яруса. Спальное пространство едва просторнее вагонного купе. Весьма стесненные обстоятельства. В завершении стены – проем, но там не видно ни зги. Дрожащая муть съедала пространство.

Он попробовал пошевелиться, рискнул привстать и рухнул обратно, едва не лишившись чувств от залпа картечи под лобной костью. Несколько минут лежал неподвижно, тщась связать обрывки воспоминаний. Связной картины не выходило. Что он знает о собственной личности? Некий Турецкий, Александр Борисович, бывший следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре, ныне вольный частный «стрелок», живущий и работающий в Москве, а сейчас, в середине июля 2009 года…

Чем он занимается в середине июля 2009 года? Где он, черт возьми, занимается? На того ли человека он поставил? А как насчет деталей биографии?

К мерзким ощущениям прибавился страх. Только амнезии не хватало для полного благополучия. Нет, не нужно спешить – можно насмешить кого-нибудь. Раз уж приключилась неприятность, нужно поменьше паниковать, сохранять достоинство. Память и хорошее самочувствие – дело наживное, а вот все прочее…

Он лежал, превозмогая боль, дышал размеренно, прислушивался. Еще одна причина пасть духом – вместе со зрением, похоже, садился и слух. Такое впечатление, что он лежал в глухом склепе, надежно защищенном от внешнего мира. Вдобавок склеп качался…

Но раз он что-то видел, значит, неподалеку располагался источник света. Этот источник не был электрическим. За проемом находилось окно. С этой мыслью он и распался на невидимые сущности…

Второе пробуждение было не лучше первого. Но мысль о том, что он Турецкий Александр Борисович (и далее по тексту), стала доминировать. И зрение понемногу возвращалось. Стена перед глазами оставалась серой, но на стене уже различались настенный светильник в форме растопырившего лепестки тюльпана, крохотная картинка в непропорционально массивной рамке. Быт, пейзаж, или что-то в этом духе. Справа тумбочка, миниатюрный столик, стилизованный под ломберный, но явно имеющий неисправимый дефект – выдвижной ящик был разломлен пополам. Все просто, никаких высоких технологий. Самое время пробуждаться и начинать что-то делать. Для начала – подумать.

Он сел на кровати, схватился за голову обеими руками, чтобы не кружилась и лучше думала, выждал пару минут. Поднялся, держась за тумбочку. Страдания продолжались – тело бурно протестовало. Он мог бы тронуться в путь, но решил не рисковать (неизвестно, как в этой местности с врачами), сел на койку, стал ощупывать себя. Никаких гематом, ссадин, переломов. Значит, его не били, он не ранен, не убит. Напился, как сапожник, и не помнит ни черта. Но вроде не похоже, состояние, конечно, ассоциировалось с похмельем, но остатки разума подсказывали, что тема неправильная. Алкоголь, возможно, присутствовал, но в несоразмерных с состоянием количествах. Судя по всему, он крепко отравился. Съел несвежий морепродукт?

Засевшие в бункере фрагменты памяти потихоньку выходили с поднятыми руками. Еще вчера он наслаждался отпуском в городе Сочи…

Поздравляем, Александр Борисович, вас щедро накормили клофелином. Откуда в вас его столько? Доктор прописал? Еще немного, и вы бы, наконец, узнали, есть ли жизнь после смерти…

Головная боль становилась тупой и стабильной. А как насчет собственного экстерьера? Модные брюки со свежими пятнами на коленях – полз куда-то (интересно, куда?), грязные туфли, невесомая курточка – не средство защиты от холода, а прибежище документов, денег и прочих необходимых вещей. Он вывернул карманы. Отыскались паспорт, лицензия на ведение частной детективной деятельности. Он вздохнул с облегчением. Документы на месте, он действительно Турецкий Александр Борисович (кто бы сомневался), прописан в Москве, женат на некой Ирине Генриховне… Мать честная, ведь Ирина вчера вечером была с ним! Где она?

Он выбросил из карманов зажигалку, пачку сигарет. Часы на месте – и показывают десять тридцать утра. Ни денег, ни телефона – дьявол! Он заставил себя успокоиться. Все в порядке, он должен угомонить все свои семьдесят две тысячи нервов, освежить память. Но информация выдавливалась мизерными порциями, ей что-то мешало, словно камень положили поперек дороги. Его обчистили, бывает. Кто? Бесхитростные ночные воришки, поскольку на документы не покусились. Но как он оказался в этой комнате? Она по-прежнему продолжала качаться…

Он доковылял, держась за стенку, до проема. Муть рассасывалась, он обнаружил, что помещение просторнее, чем он думал, – спальное место в нише отгораживала перегородка. Уже не купе, а два купе, что, в общем-то, тоже не хоромы. Диванчик, шкаф, привинченный почему-то к потолку, настенное зеркало в бронзовой рамке, дверь, окошко – маленькое и круглое…

Он прилип к окошку, оказавшимся (вот же чудо) иллюминатором. Шершавый ком зашевелился в горле. Он находился на судне, судно плыло по открытому морю. Погода не баловала, небо затянули серые облака, море волновалось – впрочем, не штормило: пенились белые барашки, темно-серая масса воды мерно колыхалась – практически рядом, за стальным поручнем и прилепленным к нему спасательным кругом без указания названия судна. Только вода, ничего другого, ни берега, ни других судов – одно лишь бесконечное соленое море…

Вопрос с «качалкой» благополучно разрешился. Но душа не успокаивалась, вопросов меньше не становилось. За облаками проглядывало солнце, отсюда он сделал отнюдь не бесспорный вывод, что судно направляется на запад, то есть отдаляется от Сочи, погружаясь в пучину Черного моря. Он оторвался от иллюминатора, побрел к двери, но обнаружил боковым зрением еще одну дверь – видимо, санузел. Желудок забурлил, рвотная масса устремилась по пищеводу. Он ринулся в гальюн, свалился на колени перед маленьким, каким-то детским унитазом, отбросил крышку, исторг из себя содержимое желудка. Но спазмы не унимались, его долго выворачивало, он задыхался, захлебывался. Слабой рукой потянулся к крану. Вода полилась небольшой струйкой, он пил ее – тепловатую, невкусную, явно нефторированную, и все не мог напиться. Ноги подгибались, он выволокся из крохотного гальюна, в котором еще умудрилась разместиться душевая кабина, добрался до зеркала. С ужасом разглядывал опухшее безжизненное лицо. Кожа землистая, под глазами черные круги – словно краской нарисовали, зрачков почти не видно. Замечательно, Александр Борисович. Ручная работа, единственный экземпляр, бесценный вы наш. Повезло, вы так долго ждали этого отпуска…

Голова, наконец, заработала. Все, что пряталось под мутной пеленой «забывчивости», полезло, как тесто из кастрюли. Голова от избытка воспоминаний заболела еще сильнее. Сбылась заветная мечта – он выбрался с женой в отпуск. Последняя «командировка» в Дубовск подействовала так, что думать не хотелось ни о какой работе. Типичная идиосинкразия – болезненная чувствительность. «Отдыхай, Александр Борисович, – обреченно вымолвил Голованов, когда он поставил шефа перед свершившимся фактом. – Я все понимаю. Постараемся проскрипеть тут без тебя две недели». «Три недели! – возмутился Турецкий и сунул под нос Голованову три растопыренных пальца. – И не дай тебе Господь возразить. Уволюсь, клянусь, ты меня знаешь. Пропадете без меня. И постарайтесь три недели не терзать меня телефонными звонками и не атаковать мой электронный ящик. И Меркулову передай. И всем, всем, всем. Я ставлю защиту от нежелательных входящих звонков, а если все же пробьетесь, то добрых слов не ждите. Турецкого нет, он умер, понятно?»

Долго с Ириной не мудрствовали. Хочется нового? И побольше, побольше? Крит, Турция, Канары, Мальдивы, забуриться в Европу по самые Нидерланды… А когда вы в последний раз бывали на Таити?.. Все не то. Немедленно в море, упасть, забыться. Без проволочек, виз, бюрократических и таможенных формальностей. Самолеты в разгар экономического кризиса летают полупустые – так уверяли те, кто летал. Знакомый посоветовал поселиться в пансионате «Чайка» недалеко от Дагомыса. И народа там поменьше и сервис не такой, что сразу хочется уехать на Чукотку. Они отправились вдвоем с Ириной – минимум вещей, максимум денег, без единой тормозящей мысли в голове. Самолет был забит, граждане, утомленные серостью будней, рвались в южные широты. В Сочи было не протолкнуться – видимо, информация о тотальном кризисе оказалась фальшивкой. В пансионате «Чайка» отдыхающие не жили только на крыше. Походив по городу, они обнаружили в старых кварталах, прилепившихся к горам, небольшую частную гостиницу, сняли номерок на втором этаже – подальше от суеты и городских прелестей. Ирина цвела и лучилась от восторга. Курортная жизнь захватила и закружила. Тупое пляжное существование надоело на второй день. Они шатались по городу, нежданно-негаданно угодили на кинофестиваль, откуда Турецкий с трудом вытащил Ирину, отыскавшую каких-то старых подружек и быстро забывшую, что она на курорте. Уж лучше тупо жариться на солнце…

Четыре дня пролетели пулей. Он точно помнил, что вчера была пятница, 17 июля. Обычный день в обычной курортной местности. Встали поздно, пока Ирина чистила перышки, наводила красоту (которую очень быстро смыла в море), пора уже было обедать. Так и поступили – перекусили в скромном заведении в чащобе старого города, стали неторопливо выдвигаться к морю. Попутно Ирина обежала десяток магазинов, чтобы купить устраивающий ее по каким-то немыслимым характеристикам солнцезащитный крем (свой она забыла в гостинице). «Какая разница? – недоумевал Турецкий. – Бери любой. Ведь твой крем – это, в сущности, антипригарное покрытие». «Уж лучше молчи, – возмущалась Ирина. – Не понимаю, как можно быть таким невежественным. Вот скажи, Шурик, ты обращаешь внимание на октановое число, покупая бензин? Или любое сойдет? Вот и здесь так же. Намажешься кремом со степенью защиты «пять» – превратишься в шашлык. Купишь «двадцать пять» – будешь белее, чем был. Заверяю тебя со всей ответственностью – приобретение антипригар… тьфу, средства от солнечных ожогов – дело крайне важное и обстоятельное. Ты же не хочешь, чтобы с меня кожа слезла? И бледной меня не хочешь на курорте видеть, верно?»

Честно говоря, родная жена устроила бы его в любом виде – и бледная, как моль, и с отвалившейся кожей. Пока добрели до пляжа, пока нашли свободный от голых тел квадратный метр пространства, солнце миновало стадию активного, потеряло яркость, стало готовиться к вечеру. И все равно это был хороший день (а уж в сравнении с сегодняшним утром – наверняка). Он плавал за буйки, Ирина кричала, что лучше этого не делать, и, видимо, правильно, – когда он выбрался из аквамариновой волны, вытрясая воду из ушей, она любезничала с подтянутым представителем носатой кавказской народности. Дуэль не состоялась (или перенесена), с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, Ирина объяснила претенденту, что возникший из моря Ихтиандр – ее законный муж, он работает в правоохранительных органах, так что ей очень жаль и бросить весь мир к ее ногам Эдику придется в другой раз. Но все равно было очень приятно пообщаться. Носатый представитель безропотно удалился и вскоре был замечен флиртующим с полноватой блондинкой в телесного цвета купальнике. «Сам виноват, – кокетливо улыбалась Ирина. – Кого предупреждают: не заплывайте за буйки?» Он пообещал, что никогда больше не оставит ее одну, и несколько часов это обещание удавалось выполнять. После пляжа они бродили по окрестностям, нагуливая аппетит, вернулись к морю, где после заката выступала поп-группа с богатым репертуаром (три аккорда и пятнадцать слов), а после концерта стартовала дискотека. Какие-то личности в бейсболках и «запорожских» шароварах исполняли нижний брейк – им явно в штаны напихали муравьев. Публика бесилась. Турецкий застолбил столик на террасе, откуда открывался вид на вечернее море и расцвеченную огнями танцплощадку. Народ плясал и веселился – молодой, старый, очень молодой, очень старый… Он так старательно изучал предложенное меню, что у официанта, висящего над душой, чуть не образовался тромб конечностей. «Ты невозможный зануда, Турецкий», – укоряла Ирина. «Я не зануда, – возражал он. – Я серьезно и обстоятельно подхожу к решению любого вопроса». «А это не одно и то же? – смеялась Ирина. – Заказывай самое дорогое и вкусное. Возможно, этим ты немного увеличишь эксплуатационные расходы на жену, но в итоге все проявленное тобой добро к тебе и вернется».

Это был прекрасный вечер. Глаза Ирины загадочно блестели в полумраке, играли пузырьки в бокале с шампанским, остро и аппетитно пахли морепродукты, приготовленные по самому сложному рецепту. Ирина щебетала о том, что ей необходимо завтра же пройти SPA-процедуру. Доколе терпеть? То, что предлагается в Москве, – полный отстой. Нужно что-то необычное и волнующее. Неужели в Сочи такого нет? В Японии, например, накладывают маски для лица и тела из настоящего золота – прекрасного омолаживающего средства. Неужели он не хочет, чтобы у его жены была нежная и шелковистая кожа с фарфоровым оттенком, а сама она стала золотой статуей фараона? Гейши, между прочим, сохраняют вечную молодость при помощи «гуано». Ну, это птичий помет… Но маску готовят так, что нет никакого запаха, а потрясающий эффект заметен после первой же процедуры. А в Акапулько предлагают массаж по древнему рецепту ацтеков – в тебя втыкают кусочки кактуса с иголками. Причем втыкают по всему телу. Мгновенно повышаются приток крови и обмен веществ в подкожной зоне. А сверху льется сок агавы, так что кожа регенерирует прямо на глазах. А в Индии всего за 70 долларов тебе на спину положат клубок змей, которые будут делать расслабляющий приятный массаж. А в Египте тебя обложат драгоценными камнями и минералами, вылечат целлюлит. А на Мальдивах SPA-центр вообще прозрачный и находится под водой. Ты наслаждаешься массажем из травяного масла и горячего песка и попутно любуешься на голодных акул, которые шныряют мимо. А в Лондоне тебя окунут в маску-желе из свежей черной икры, и только Богу известно, сколько такая процедура может стоить…

Они смеялись, он любил жену глазами, ей это очень нравилось. Остаток вечера в гостинице обещал быть томным и уютным. Почему они сразу не ушли?

Воспоминания выдавались порциями – для удобства переваривания. Терраса над морем вмещала полтора десятка столиков с посетителями, в глубине террасы, недалеко от лестницы, обосновалась барная стойка. В какой-то миг он почувствовал, что на него пристально и неприязненно смотрят. Обернулся – за соседними столиками сидели люди, поглощали еду, пили алкоголь, смеялись. На Турецкого никто не смотрел. Поклонником теории заговора он, в принципе, не был, отнес событие к малосущественным и быстро про него забыл. В тот момент и следовало уходить. Но Ирина заявила, что процесс похудения придется, по всей видимости, заморозить – иными словами, она съела бы еще что-нибудь. Турецкий подозвал официанта и принялся разбираться, какую еще нечисть может предложить голодной женщине заведение. Выбор блюд производил впечатление. Он заказал рапанов, жареную в кляре барабульку и, в качестве эксперимента, лягушачьи лапки (не поесть, так хоть понюхать и посетовать на тяжелую лягушачью жизнь). Когда принесли заказ, он вновь почувствовал неладное. Обернулся – ага! Человек отвел глаза, начал что-то говорить сидящей напротив него женщине. Мужчине было основательно за сорок, скуластое лицо, словно вытесанное из камня, маленькие глазки, глубоко упрятанные в глазные впадины. Лицо из разряда запоминающихся. Ирина отвлекла его внимание, что-то сказала, он рассеянно отозвался, она спросила, все ли в порядке? О, безусловно, – отозвался он. Разве в этот вечер может быть что-то не в порядке? Человек из прошлой жизни, он знал его. Память, не отягощенная токсинами, работала нормально. Много лет назад, в бытность следователем Генеральной прокуратуры… Он вел дело об убийстве женщины, которую, собственно, и прикончил этот тип с неприятными глазами. То ли жена, то ли любовница – она работала заместителем редактора на одном из телеканалов. Как же его фамилия? Вопрос интересный. Как у Чехова – лошадиная фамилия. Но не Овсов. Помнится, у душегуба был шустрый адвокат, развел кипучую деятельность и едва не добился освобождения задержанного из-под стражи. Основные улики, дескать, имели сомнительное свойство, добыли их с нарушением процессуальных норм. Полный бред, но судья встал на сторону защиты. Еще бы не встал. У него на груди только таблички не хватало – «Продано». Турецкий тоже развил кипучую деятельность, добыл железные доказательства – такие убедительные, что даже у продажного судьи не хватило духу подписать освобождение под залог. Турецкий присутствовал на заседании – вел процесс другой судья, не сказать, что кристально честный, обыкновенный судья, помнил, как смотрел на него осужденный. Сколько же ему дали? Тринадцать, пятнадцать? Освободился раньше срока за примерное поведение – и сразу в Сочи? А куда еще? Заветная мечта любого зэка – оттянуться в Сочи. Сколько песен и сказаний об этом сложено…

Ну, встретились – и ради бога. Когда он снова обернулся, столик, за которым сидел господин со справкой, был пуст. Как корова языком слизала – и господина, и спутницу. К свободному столику уже неслась молодая парочка. Он повертел головой – ну, и ладно. «Ты уверен, что все в порядке?» – забеспокоилась Ирина. «А то, – усмехнулся Турецкий. – Можешь не сомневаться. Если что-то будет не в порядке, ты узнаешь об этом первой».

Он практически забыл об инциденте. Ирина что-то щебетала, отправляя в рот кусочки деликатесов, он понервничал и успокоился. Не верил он в заговор и месть. Как правило, эта публика дорожит свободой, проведя томительные годы за решеткой. Не будет у них другой жизни. Просто узрел человека, упекшего его в кутузку, – добрые чувства, понятно, грудь не всколыхнули, плюнул, ушел. «Хорошо, я буду осторожен, – уговаривал себя Турецкий. – Пешком в гостиницу не пойдем, поймаем такси, проследим, чтобы никто не увязался».

Потом Ирине приспичило «припудрить носик» – благо заведение с буквой «Ж» (да, собственно, и «М») располагалось в коридоре рядом с баром. «Не ешь моих каракатиц, я их пересчитала», – сказала Ирина и грациозно удалилась, помахивая сумочкой. Он проводил ее глазами, осмотрелся для порядка. Все спокойно. За соседним столиком вкрадчиво ворковали двое субъектов условно мужского пола – эти видели только себя, окружающих для них не существовало. Он встал из-за стола, напевая под нос «Красный, желтый, голубой, выбирай себе любой», подошел к бару, чтобы не выпустить Ирину из поля зрения, когда она покинет комнату, где женщины пудрят носы. У входа в мужской туалет любитель пива танцевал лезгинку. Возле бара клубились несколько особей мужского пола. Бармен беседовал с мужчиной. Последний удалился, бармен повернул голову, приветливо улыбнулся: «Вам что-нибудь налить?»

Вот с этого момента и стартовали неприятности. Почему бы не выпить маленькую? – подумал Турецкий. От шампанского, которое трудно назвать мужским напитком, уже тошнило. «А давай, дружище, – согласился он. – Маленькую, да удаленькую. Ведь хорошего настроения много не бывает, верно?» Бармен подобострастно хихикнул, и к Турецкому подъехала маленькая стопка с желтоватым содержимым. Он даже не видел, как бармен ее наливал. Просто стопка откуда-то взялась и подъехала. Он опрокинул ее в себя.

А дальше все и началось. Цельной картины не было, какие-то клочки. На краткий миг стало легко и непринужденно. Напиток не был, конечно, коньяком двадцатилетней выдержки из подвала президента Франции, но пился сносно. Мягко улегся на ранее употребленное шампанское. Голова еще не закружилась. «Повторить?» – учтиво осведомился бармен. «А давай», – кивнул Турецкий. Бармен украдкой покосился по сторонам. Вновь из ниоткуда возникла стопка. Турецкий махнул и ее. «Замечательно, приятель». Это были его последние слова в своем уме. Пол внезапно поплыл, он схватился за воздух, налетел на стойку. «Э-э, приятель, да тебе уже хватит, – заметил кто-то из мужчин, стоящих рядом. – Шел бы ты баиньки». Он хотел возмутиться, мол, не дорос он еще до того возраста, когда раскисают от двух стопок, но завертелась пестрая карусель, сознание в ужасе заметалось. Нашлись страдательные люди – лучик света проник сквозь толщу мрака, когда его спускали по скрипучей лестнице. Его держали за локоть, хихикала женщина. Он пытался вырваться, но «успокоительное» работало – он вновь тонул в трясине. Хлопали дверцы машины. А дальше был форменный ужас. Его облизывала ведьма, ворковала на ухо эротические гнусности. Дело происходило на заднем сиденье машины. Он боялся открыть глаза – чтобы не обнаружить рядом с собой чудовище. Разум перестал долбиться в черепную коробку. Он отмечал происходящее, но давать ему оценку было нечем. И все же он открыл глаза – когда проезжали под фонарем. Черт оказался не таким уж страшным. Даме было меньше сорока, у нее была физиономия вышедшей в тираж топ-модели и очень худое тело, которое обвилось вокруг него, как лиана вокруг дуба. Возможно, на ней и было какое-то платье, но он не заметил. Его подставляли, это ясно, но в ту минуту понимание не вызывало душевных терзаний. Снова был провал, очнулся он в кровати в скудно меблированной комнате, практически не мог шевелиться, с трудом ворочал языком. Подошла женщина – та самая. Одежды на ней было меньше, чем на голой. Она стояла над ним, призывно извиваясь, смеялась, глаза издевательски блестели, и мысль еще пришла, что все модели одинаковы, если смотреть на них снизу вверх. Когда он выбрался из очередного провала, обнаженная женщина сидела на нем верхом, поглаживая пальцами ног лодыжки, расстегивала его рубашку. «Ты кто? – выдавил он из последних сил. – Имя, род занятий…» Она засмеялась, укусила его за подбородок. «Анжела я, – прощебетала. – Сексуальная рабыня», – и чтобы он не отнесся к ее словам серьезно, залилась тоненьким смехом, вцепилась в него цепкими пальчиками. «Отличное занятие, – пробормотал он, – видимо, нервное, беспокойное, чреватое ранней смертностью…» У потаскушки был обширный опыт соблазнения. И самое гадкое, за что он не мог себя простить, – он не вытерпел, не мог лежать спокойно, поднял руки, положил их на потную женскую талию…

В таком положении их и застала Ирина, ворвавшаяся в комнату. Это не было досадной случайностью, все просчитали. Преступления фактически не было, просто жизнь Турецкому пустили под откос. Видно, понял злодей, что сидящая в кафе напротив детектива женщина – не кто-нибудь, а жена. Он помнил звуки борьбы, видел, как рассвирепевшая Ирина била сумочкой обнаженную «модель», причем превосходила ее по всем «боевым» показателям. Та металась по комнате, получая заслуженные оплеухи, что-то пищала, но особенной досады или пристыженности в ее писке не замечалось. Избиение прекратилось – Ирина дала проститутке время убраться. Та схватила свою одежду, шмыгнула из комнаты, справившись на ура с поставленной задачей. И над душой воцарилось гневное лицо супруги. Она была растрепана, красна, словно загорала неделю без своего любимого крема. Он помнил, какой красивой показалась она ему в ту минуту. Странно, но некоторых женщин гнев красит. Впрочем, Ирина не орала. Когда она заговорила, голос был спокоен, напоен язвительностью. «Не моргай, Турецкий, да, это я, твоя женщина с некрасивым лицом. Ты разочарован, понимаю. Хотел и рыбку съесть… и другое. Ну что ж, обычное дело, любой на твоем месте поступил бы так же. Подожди, не вставай. Хочешь что-то сказать?»

Язык не слушался, он постоянно куда-то западал. Он пытался ей что-то объяснить, но плохо преуспел, терял слова, путался в показаниях. Вспоминал теорию заговора. Жаловался на то, что кружится голова. «Вижу, что у тебя кружится голова, – сухо отвечала Ирина. – Очень жаль, Турецкий, но то, что случилось, было исторической неизбежностью. Не знаю, что она раскрывает – твою подсознательную сексуальную неудовлетворенность? Прости, я в этом не виновата. Или ты считаешь, что только так можно гарантировать гармонию в семье?»

Он попытался взяться за нее. Ирина в ужасе отшатнулась. «Нет, я так больше не могу, Турецкий. Я должна тебя убить». Она рассказала, как вышла из туалета, где пудрила носик – да, возможно, она немного задержалась, но на то были объективные физиологические причины, о которых она сейчас не хочет говорить. Но это не повод в ее отсутствие надраться, как свинья, забыть о жене, снять первую попавшуюся телку и уехать с ней в дешевые «номера». Она видела, как проститутка помогала ему спускаться по лестнице. Внизу их ждала машина, которая немедленно тронулась, едва пассажиры сели. Она перепугалась, вроде не должен ее муж так себя вести. Или то, что она видит, – не совсем то, что она видит? Побежала вниз, схватила первую попавшуюся машину, хорошо заплатила водителю. Выскочила на окраине, металась между домиками вшивого мотеля – в последний момент они с водителем потеряли из вида нужную машину, лишь заметили, что та свернула. Она всерьез была обеспокоена судьбой мужа, дала себе слово, что ни за что не поверит собственным глазам, но когда она ворвалась и увидела такое… В общем, она должна его убить. Но не убьет. Она уйдет. А он останется и пусть делает, что хочет.