Вспомнить себя

Пролог

«НИКОМУ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ ЭТО...»

Это уголовное дело свалилось на голову Александра Борисовича в буквальном смысле словно снег на голову. И не хотел, а пришлось заниматься...

Помниться, писал где-то в семидесятых годах прошлого века хорошо известный тогда молодому еще Саше Турецкому покойный нынче поэт Григорий Поженян:

Романс потом он слышал, мелодия которого была положена на эти стихи. А пела, кажется, Елена Камбурова, прекрасная певица его молодости...

Да, так оно и случилось: что называется, один к одному. И жаркое лето, и глубокое разочарование, подобное ледяному порыву ветра. Но с единственной, существенной разницей: а вот он взял и ушел, никому ничего не сказав, – на кулички ушел, на все четыре стороны, к чертям собачьим, – лишь бы не видеть испуганных глаз Ирины, которую он застал в квартире этого сукина сына, Антона Плетнева, и не лицезреть его растерянной физиономии. В которую он, при всем своем огромном желании, так и не сумел путем «вмазать» добротную оплеуху. По причине того, что сам едва держался на ногах – не столько от переполнявшего его гнева и презрения к ним обоим, сколько от количества алкоголя, выпитого в одиночестве в ожидании появления добродетельной, мать ее, супруги! Ну да, а чем же еще мог заняться вернувшийся из загранкомандировки муж, не обнаруживший дома жену, как не целенаправленным, тотальным опустошением собственного бара?

Но все это теперь уже пустое. Объяснения не требуются. А сынишка Антона, наглый, между прочим, парнишечка девяти лет отроду, и сам его папаша в последнее время как бы переселились в квартиру сердобольных Турецких. Так ведь удобно же – центр, а не их окраина! Тем более что дочь Нинка – в Кембридже, в колледже, комната ее пустует, а тут у Ирины, что, конечно, тоже понять можно, воскресли еще не до конца реализованные в жизни материнские чувства. Ладно, то, что Васька прижился, в конце концов, где-то даже естественно, – у Ирки выкидыш случился, когда узнала из телевизора, что ее Шурик, муж то есть, вместе с Денисом Грязновым погибли при взрыве бомбы террористки. Бог с ними, с материнскими чувствами, как, впрочем, и с ее нескончаемыми опытами психологической релаксации ребенка, отставшего в своем развитии по причине трехлетнего пребывания в детском доме. Правда, особого «отставания» Александр Борисович как-то не замечал, но женщине со справкой об окончании высших курсов по изучению применения методов психологии в практике расследований уголовных дел, разумеется, «виднее»! Где уж тут спорить?!

Все. На этом – точка! Дал по морде – хорошо ли, плохо, – теперь не важно. Послал всех и ушел, никому ничего не сказав. Точнее, сел в поезд и уехал к последней своей, живой еще, к счастью, родственнице – тете Вале, в Новороссийск. Тем более что из Генеральной прокуратуры уволили по состоянию «нездоровья», а в почти родной прежде «Глории» после гибели Дениса стало тошно не то что работать – дышать. Особенно когда у тебя Антон, этот начинающий, «великий сыщик», целый день перед глазами – со своими элементарными вопросами. Да пошли они все... Хотя ребята ни в чем перед Сашей не виноваты, это – факт, и они прекрасно его понимали.

Ладно, в конце концов, худо-бедно, до тетки он добрался, с приключениями, не без этого. И, что даже не странно, с ходу дело себе нашел. Действительно, и по профилю, и по душе. Словом, так сложились обстоятельства, а он не стал им препятствовать.

Как раз в день приезда город больше, чем на сутки, погрузился в полную темноту: авария с электричеством. Ну и пришлось провести ночь на садовой скамейке, в обществе странного бомжа. А тот оказался, как понял из разговора с ним Александр Борисович, определенно кем-то из бывших сотрудников органов. Во всяком случае, наверное, не зря его «коллеги» звали Полковником. И диагноз его, как понял Турецкий, оказывается, не такая уж редкость в наши дни – биографическая амнезия. То есть потеря памяти в той части, которая относилась к прошлому и настоящему данного индивидуума. Он не помнил решительно ничего из своей биографии, вплоть до собственного имени. Придумали: полковник Володя, вот он и откликался. И ведь не стар еще, лет шестьдесят, может, чуть больше, короче говоря, молодой пенсионер. Явный интеллигент – вежливый, корректный, но... удивительное дело, человек, осознающий свое общественное, так сказать, «ничтожество» и смирившийся с этим положением. Вот в этом пункте мнения Александра и Володи категорически расходились. Лягушка, провалившаяся в жбан с молоком, должна дрыгать лапками, пока под ними не окажется твердая масляная масса, а не булькать, захлебываясь. Так считал Турецкий, относя сей философский постулат и к себе самому.

Володя же принял удар судьбы и смирился с ним, как смирилась с фатальным предопределением немалая часть населения страны, образовавшая даже и не прослойку, вроде недавней еще советской интеллигенции, а, считай, целый класс людей Без Определенного Места Жительства.

Собственно, этими причинами и было продиктовано личное решение Александра во что бы то ни стало найти «пропавшую биографию», вернуть ее хорошему человеку.

К внешним неприятностям добавились и внутренние: тетя Валя, родная душа, «загудела» в больницу по своим «сердечным делам». Правда, опять же, как говорят, нет худа без добра. Где-то читал или слышал Александр, – приписывают этот афоризм, во всяком случае, Гете, – что из каждого свинства всегда можно вырезать кусочек ветчины. Так и здесь получилось. Во-первых, в больнице Турецкий познакомился с ухажером родной тетки, Сергеем Ивановичем, оказавшимся классным мужиком, бывшим водолазом. А во-вторых!.. Но это – уже особый разговор.

Заведующей кардиологическим отделением была совершенно изумительная молодая женщина, с такими глубокими омутами глаз, что Саша, верный своим принципам не оставлять без внимания подлинную красоту, чуть было не утонул в них. А спасся лишь потому, что в последний момент успел-таки ухватиться за потрясающие ножки Капитолины Сергеевны, – Капы или Лины, в зависимости от ее настроения в данную минуту.

Но главное заключалось в том, что его неожиданная спасительница, как выяснилось в первую же ночь их максимально близкого знакомства, сама была безмерно счастлива по причине открывшейся перед нею возможности оказать не только моральную, но и всестороннюю физическую помощь человеку, который был ей поразительно приятен и симпатичен, что называется, до полной потери пульса, или «отключки» сознания, или...

Впрочем, как врач, она смогла уже к утру установить себе наиболее точный диагноз. Да-да, речь, очевидно, у них шла о том самом, отчасти эфемерном, о чем обычный смертный, имея в виду себя, любимого, частенько даже и не предполагает, но чем всегда располагает Господь Бог. А в общем-то все в руках Вседержителя, поэтому он, разумеется, и является Спасителем нашим...

И еще одно обстоятельство не следует забывать при этом. Месть все-таки очень сладкая штука, если только с ней не перебарщивать, а распоряжаться разумно. Как однажды заметил один из Сашиных приятелей: я – человек не злопамятный: отомщу и забуду. То есть это надо понимать так, что иногда обиженному мужчине прямо-таки необходимо жарко излить свое чувство мести, отомстить... в свое удовольствие. Иначе как ты сумеешь проглотить нанесенную тебе обиду?.. О женщинах пока речь не идет, у них могут быть и свои варианты. Недаром же рога растут исключительно у особей мужского пола, и никто еще не видел рогатой женщины.

Итак, пребывая в кратковременной нирване южнобережной тьмы, Александр, естественно, упустил из виду один немаловажный фактор. Если в нашей стране кто-то срочно понадобился кому-то из Больших Людей, то этого «кого-то» обнаружат и на дне реки, пусть даже он закопается от непрошеных любопытных в густом и вонючем многовековом иле. Если действительно он нужен, а у тех, кто его ищет, хватит совести не ссылаться на «обстоятельства». Вот и по следу исчезнувшего Турецкого Костей Меркуловым и оскорбленной, но чуявшей все-таки свою косвенную вину Ирины, – скажем так, чтобы не слишком напрягать ее болезненного самолюбия, – был пущен «великий сыщик» Антон Плетнев с конкретным заданием: найти и объясниться. Да, Саша – не сахар, да, он не прав, – а почему, на этот вопрос никто так и не ответил, —но... Вот это самое «но» и следовало, стало быть, Антону объяснить ему, Турецкому. Найти и объяснить! Кажется, чего проще, когда имеются исходные данные?

А как его искать? Вопрос, достойный подлинного сыщика. А через прокуратуру. Поскольку все они на Руси Великой подчиняются тому же Косте Меркулову как первому заму генерального прокурора по следствию.

Ну хорошо, с помощью майора милиции, муровского опера Петра Щеткина следы Турецкого были обнаружены в поезде Москва – Новороссийск, а дальше уж действуй сам!

И тут, как ком со снежной горы, когда одно цепляется за другое, растет в объеме и становится чудовищным для обычного восприятия, произошло веерное отключение электричества в Новороссийске. Так что приезд «известного» сыщика из московского частного охранного предприятия «Глория» для бедной на кадры по причине летнего отпускного периода новороссийской городской прокуратуры оказался как нельзя кстати. Вы нам помогите, а мы – вам. Как, пропал сам Турецкий?! Да какой разговор! Из-под земли достанем!..

И ведь «достали»! И чуть было не сорвали ответственное мероприятие, запланированное Сашей и Линой. Что-то там «вякал» Антон по поводу того, что Саша в корне ошибался, а Ирина чиста, аки агнец Божий, что сам Антон – истинный страдалец, который стал невольным свидетелем... – короче говоря, это все для Турецкого являлось в настоящий момент ненужной беллетристикой. Скорей всего, и по той причине, что «сладкая месть», честно мог признаться себе Александр Борисович, уже частично притупила в нем «остроту душевной боли».

«Хотите, чтоб помог с расследованием вашей диверсии? Выполните мои условия касательно полковника Володи. Это лично для меня, – заявил Александр по телефону Меркулову, – куда более важная в настоящий момент проблема. Моральный мой долг, Костя, поскольку иных перед вами больше не имею... Сложно понять? А вы понимайте как хотите...»

Поняли. А куда денутся?.. Разослали фотографии по всем отделам милиции России. Но первая же родственница полковника Володи, примчавшаяся аж с Урала, не признала в аккуратном бомже своего горячо любимого родителя, пропавшего без вести больше полугода назад. Тот также без всякой причины просто ушел из дома и не вернулся. А ведь был до пенсии крупным милицейским чиновником. И, главное, никогда не страдал провалами памяти.

Этот же того отдаленно, конечно, напоминает, но при очной ставке узнан родной дочерью не был.

Что ж, для кого-то неудача, а Турецкому не привыкать было к временным трудностям. Первый блин, как правило, и бывает комом. Жаль, конечно, но это естественный процесс. Жарки блинов. И потом, у него на крайний случай уже была припасена прекрасная Лина, которая принимала участие при первом опознании и, видя, что Саша совершенно не расстроен и не обескуражен, а, напротив, полон энергии и желания продолжать свои поиски, да хоть и с нуля, готова была и сама оказать ему теперь любую помощь. Тем более что в городе ей были известны некоторые толковые психиатры, на консультацию которых при необходимости всегда можно рассчитывать. Опять же и стационары есть, – это уж совсем, как говорится, на «черный день». Пока лето, но ведь когда-то ж и зима настанет, и юг тут не спасет потерявшего дом и память человека...

Это то, что касалось непосредственно Володи. Но с приездом Плетнева Турецкий оказался, естественно, втянутым, помимо своей воли, и в главное расследование. В связи с отключением электричества, которое в городе уже прозвали «концом света», местной прокуратурой было возбуждено уголовное дело по статье 205 Уголовного кодекса, то есть, без всякого сомнения, здесь имел место акт терроризма. И о том, что это именно так, говорили следующие факты: и в городе, и в его окрестностях стали обнаруживать «свежие» трупы людей.

Опытного взгляда Турецкого вполне хватило на то, чтобы практически с ходу (чем он, кстати, привел в восторг прекрасную Лину, оказавшуюся «по чистой случайности» в качестве врача рядом с Сашей при его встрече с Плетневым и следователем прокуратуры) обозначить суть ситуации: определенно проводилась элементарная «зачистка». Вероятно, заказчик «по цепочке» убирал исполнителей и свидетелей.

Вот на этом этапе Александру Борисовичу, а также приданному ему Меркуловым в качестве «боевого помощника» Антону Плетневу и пришлось вступить в расследование уголовного дела. Хотя оно им обоим было совершенно лишним. Вот Меркулову – это понятно, он большой начальник, ему «конец света» в Новороссийске – удар по парадному мундиру его самолюбия.

И, говоря по чести, Турецкому было по большому счету наплевать на все «концы», он бормотал себе под нос, словно заведенный, привязавшиеся строчки поэта: «Никому не понравилось это...» – и в качестве печальной констатации собственного присутствия: «Но никто не ушел никуда...»

Глава первая

ЗАЧИСТКА

Пассажирский поезд уходил незадолго до полуночи. Куда он шел, было абсолютно неважно ни Хохлу, ни Логопеду, главной целью которых было как можно быстрее «сделать ноги». То есть уйти от возможно пущенной уже по их следу погони. А в том, что это действительно было так, Хохол не сомневался. За годы работы в органах безопасности, откуда он «свалил» в девяносто четвертом, он научился заранее предвидеть действия своего начальства, что, естественно, долго помогало ему и при работе на «вольных хлебах», – на индивидуальных теперь заказчиков. Оно и дальше длилось бы, кабы не это, последнее дело, на которое он сдуру, как неопытный юнец, подписался, – хорошие «бабульки» светили в перспективе, – а теперь искренне сожалел о своей «слабости», уже предвидя скорые последствия.

Был Хохол невысоким, даже внешне тщедушным, лысым человеком средних лет, прекрасно владевшим смесью русского языка с украинским, так называемым суржиком, распространенным на юге России, за что, вероятно, и получил в криминальной среде свое «погоняло». Одет он был в джинсы и двустороннюю куртку, белым наружу.

Вообще-то суржиком в старину называли нетоварную, пшенично-ржаную смесь. Случалось, что на полях этих злаков, посеянных рядом, во время цветения ветры перепутывали пыльцу, и тогда произрастало ни то ни се, – не рожь и не пшеница. Такое зерно отказывались принимать хозяева хлебных ссыпок, поскольку хлеб из такой муки получался не белый и не черный, а черт-те какой, – серый. Вот отсюда, наверное, и пошло название языковой смеси, чудовищно искажавшей и русскую, и украинскую разговорную речь.

Логопед, названный так за свое сильное заикание, очень сомневался в том, что Хохол прав. Лично у него не было оснований не верить своему бригадиру, который за «крутую зелень» выделил нескольких пацанов для небольшой зачистки после проведения конкретной операции. Кто там был заказчиком, Логопеда – высокого, стриженного наголо парня, в спортивном костюме и яркой бейсболке, совершенно не интересовало. Ему и в голову не приходило, что после зачистки, которую они с Хохлом провели, убрав Куратора, но, потеряв при этом Химика, то есть своего, над ними самими навис топор. Но Хохол – старше, опытнее, наверное, ему надо верить. Иначе почему бы они теперь оба втихаря «отваливали» ночным поездом из Новороссийска?

Этого Куратора, который один имел непосредственный, ну, то есть по мобиле, контакт с исполнителем, они догоняли весь день, с самого рассвета. Чем он рассердил заказчика, неизвестно, но последовала команда: убрать немедленно! И сделать все чисто! Однако тот ушел от них, со второго этажа выпрыгнул, как только почуял, что заказчик заколебался. Ушел, гад, унеся с собой какие-то диски, хрен его знает. Тут Хохол сечет. И на тех дисках вроде бы должен был находиться полный п...ц заказчику. Вот и мотались весь день Логопед с Химиком по городу, с одной точки на другую, где мог, по их понятиям, оказаться Куратор, который собирался незаметно исчезнуть из города, уже всякую надежду потеряли, пока наконец именно Хохол не вычислил беглеца. Ошибся Химик, и Куратор вмиг уделал его, – свернул шею, как куренку. Сильный, падла. Но Хохол оказался на месте в нужный момент и уложил Куратора одной-единственной пулей из пистолета с глушителем. Иначе и нельзя было, народу полно вокруг, автобус с минуты на минуту должен был отойти на Анапу. А тут два «жмурика». Хорошо еще, что ночь, кустарник... Короче, пришлось терять время и от них избавляться: вывозить к морю, на «дикие» пляжи. Вот тогда и выдал Хохол на тему «делать ноги». И теперь они стояли в тамбуре предпоследнего вагона уходящего ночного поезда, а на плече у Хохла болталась на ремне сумка Куратора с теми дисками.

Логопед не понимал, на хрена они им, но Хохол только сказал, что они больших «бабок» стоят. Правда, и конкретный риск имеется. А это уже – его «базар»... Раз ушли, Логопед больше в их разборки лезть не собирался. Его другое занимало сейчас: кто висит на «хвосте»? Свои пацаны не пойдут против него с Химиком, им же наверняка еще неизвестно, что пацан «отдыхает» на центральном городском пляже. Значит, заказчик должен иметь своих «чистильщиков», не известных никому в городе среди братвы. Но если так, то чего ж тогда они с Химиком пахали, а не те? Ни хрена не поймешь...

Вдвоем бы, конечно, «линять» запросто, но Хохол четко велел разбегаться и залегать, не светиться. И вот это уже не нравилось Логопеду. «Бабки» есть, не о них «базар», но от кого когти рвать?.. Никак не укладывалось в голове его, что надо просто бежать.

А еще Хохлу не понравилось, что Логопед не успел переодеться перед отъездом. Так когда ж было-то? Сам-то вон курточку перевернул наизнанку – и гуляй, а у Логопеда бейсболка не та, внимание, блин, привлекает! Ни хрена, пусть только попробуют... Нет, наверное, все-таки зря Хохла послушался, надо было со своими пацанами остаться, заказчик бы к ним и не сунулся. А теперь что?..

И Хохол, будто почувствовав раздиравшие Логопеда внутренние противоречия, чуть насмешливо предложил ему:

– В общем, кончаем болтать, давай разбегаться.

– А к-куда? – Логопед подергал боковую дверь, потом противоположную. – З-заперто!

– Не для нас... – Хохол достал из кармана джинсов обыкновенный ключ проводника – тройник и, вставив в замок, открыл дверь. Высунулся в скользящую мимо него темноту, и его словно передернуло, будто он поежился от холода, буркнул что-то про себя и аккуратно прикрыл дверь. – Давай, выскакивай на первом же полустанке. И постарайся, для своего же блага, чтоб проводница тебя не видела.

– С-спасибо, Хох-хол.

– Валяй, Логопед. Будь осторожен, ни с кем не базлай... Я, когда в девяносто четвертом менял профессию, тоже поначалу на мелочах прокалывался. Давай!..

Хохол поправил ремень сумки, хлопнул Логопеда по плечу и ушел в последний вагон, закрыв за собой переходную дверь.

Логопед остался один. Достал сигарету, закурил, зачем-то проверил, открывается ли наружная дверь. Все было нормально, а на душе отчего-то становилось все более скверно. Вспомнилось, что этот Хохол, еще как вошли в вагон, сразу спросил, приходилось ли Логопеду прыгать из поезда на ходу? Он ответил, что бывало, и Хохол как-то сочувственно поглядел на него. А потом сказал, – уже когда вышли в этот, противоположный от купе проводников, тамбур, – что на его, Логопеда, месте не стал бы дожидаться остановки, а выпрыгнул бы сразу, как отъехали от города. Выбрал бы место, где насыпь не такая крутая, и сиганул бы. Темно, правда, но тут уж как повезет... Тем более что и поезд пока еле тянется. Вышел бы на шоссе, взял любой грузовик и рванул в сторону Крымска, а оттуда – на север... Потому что на этом поезде до того же Крымска они вполне могут и не доехать... А почему легковую «тачку» нельзя? Да потому, опять же, что те, если выходы уже перекрыли, станут в первую очередь на трассе именно легковые «шмонать».

Вот это, наверное, и злило Логопеда: неопределенность собственного положения, к которой он не привык. Продолжая курить, он приоткрыл дверь, за которой было черно, и только вдали мерцали огоньки, но свету от них не было никакого...

Задумавшись, Логопед как-то сразу не обратил внимания на то, что за его спиной приоткрылась дверь. Но быстро опомнился, прикрыл свою дверь и стал к ней спиной. В тамбур, припадая на правую ногу и опираясь на палочку, выбрался дед в обвисших на коленях «трениках». Логопед внимательно посмотрел на него, но опасности для себя, во всяком случае, явной, не обнаружил и успокоился, продолжая курить. А дед между тем, отвернувшись к окну, что-то забормотал негромко, почти про себя, что курить охота, а старуха, стерва, криком орет, нельзя, мол, сдохнешь... Вот и приходится тайком, мать их всех тудыть и растудыть...

Затем он выудил из смятой пачки согнутую сигарету, расправил ее, сунул в рот и стал хлопать по карманам в поисках спичек. Потом он закашлялся, как от чрезмерного напряжения, и долго кашлял, в конце концов уронив на грязный пол сигарету. Кряхтя, нагнулся, чтобы ее поднять, но поезд качнуло, и дед нечаянно наступил на нее ногой. Что называется, и смех, и грех. Логопед невольно хмыкнул по поводу такой незадачи. А вот деду, видно, было не до смеха: может, она у него последняя была. Он все-таки ее поднял, не без труда распрямился, охая при этом, прислонился к двери и, постояв так, словно в изнеможении, обернулся к Логопеду. При этом в глазах его читалась такая мольба, что и пень бы растрогался. Жестом и взглядом спросил, нет ли огоньку?

Логопед сунул руку в карман своих спортивных шаровар, потряс в нем спичками и вынул коробок, протягивая старику. Тот, с кривой сигаретой в зубах, опираясь одной рукой на палочку, а другой придерживаясь за стенку, подошел ближе. Взял коробок, тоже потряс им и, привалившись боком к двери в вагон, стал дрожащими руками чиркать спичкой. Первая сломалась. Дед сунул руку в карман «треников» и достал нечистый носовой платок, вытер им руки и сунул его в боковой карман пиджака.

И тут поезд снова качнуло. Дед не удержался на ногах, его так и кинуло прямо на Логопеда. И тот, выставив вперед обе руки, спокойно и даже с осторожностью поймал падающее на него старческое тело. И тут же вздрогнул сам, будто его пронзило током...

Нет, это был не электрический ток, – в бок молодого, спортивного парня по самую рукоятку вошло длинное и узкое лезвие. Раньше блатные называли такие ножи финскими, или просто «финками». Хоть и примитивное, но страшное оружие в опытных руках... Нынче-то средства убийства, так называемое холодное оружие, делают с изощренной фантазией и повсюду продают в качестве дорогих сувениров. Ну а что лезвие не «дамасское», так кого оно волнует?..

Вздрогнув, Логопед замер, – всего на миг, – взгляд его остановился, а потом сам он стал медленно сползать спиной по двери, пока не сложился почти вдвое и не улегся – не без помощи оказавшегося весьма прытким и вовсе не хромым деда-пенсионера – боком на грязный, затоптанный пол. Убийца хладнокровно закрыл ключом-тройником дверь, через которую он вышел из вагона, и палочкой похлопал по оттопыренным карманам лежащего на полу. Там что-то звякнуло.

Дед легко наклонился, опорожнил карманы убитого, складывая находки рядом на полу. Пистолет с глушителем, обнаруженный у того на спине, под ремнем, сунул себе сзади за ремень, складной нож – в свой карман. Бумажник и толстую пачку денег, не разглядывая, – в карманы своего пиджака. Затем он отодвинул тело парня чуть в сторону, открыл боковую дверь и почти без особого напряжения, что выдавало в нем недюжинную силу, подтащил его к краю площадки. Выглянул, посмотрел направо, налево, а после этого спокойно столкнул труп в темноту. Туда же ногой вышвырнул пачку сигарет, дешевую зажигалку («Зачем таскал спички? В зубах ковырять?» – усмехнулся убийца), мятый носовой платок и связку обычных, домашних, вероятно, ключей, – они-то и бренчали, когда палкой трогал карманы. Невелик багаж у беглеца... Закрыл и запер дверь.

Откашлявшись и как бы прочистив горло, он взялся за ручку двери в последний вагон и... удивился. Дверь легко поддалась, она была открыта. И убийца немедленно снова превратился в старого, больного пенсионера: согнулся, даже штаны приспустил немного на домашние тапочки, которые были у него на ногах, после чего осторожно, покряхтывая при этом, перешел в соседний вагон...

Хохол, похоже, собрался прыгать в темноту. Он открыл дверь, поднял щиток над ступенями и, спустившись на последнюю, нижнюю, выглядывал вперед, высовывая голову, словно больше всего боялся, что, когда он оттолкнется от ступеньки и прыгнет, именно в этот самый момент мимо будет проноситься столб. А может быть, его останавливало от решительного действия что-то иное, и поэтому он не решался сделать жизненно необходимый ему шаг. Или это поезд, утомившись тянуться, наконец «раскочегарился», стал набирать ход? Вон и колеса застучали ровнее, все ускоряя свой ритм...