Взлетная полоса

Пролог

Человек тоскует по небу. Он пытается удержать небо в руках. Он пришивает небо к земле стремительными стежками рукотворных механизмов, которые хотя бы отчасти способны возместить ему отсутствие врожденной способности парить в вышине. Глоток близкого неба кажется ему глотком свободы, запретно-сладкой для существа, обреченного постоянно передвигаться на двух неуклюжих подпорках, вместо того чтобы пользоваться стремительным размахом вольных крыльев. Не потому ли так страдают летчики, вынужденные по возрасту или состоянию здоровья оставить профессию?

Не потому ли так манят аэродромы – эти странные места, где небо вплотную притянуто к земле?..

По территории аэродрома в сторону здания диспетчерской, состоящего из отблескивающего на солнце стекла и серого кирпича, неторопливо продвигались двое, по пути дружески беседуя. Внешне они если и не являли собой полную противоположность, то, во всяком случае, демонстрировали явное несходство. Один был худ, подтянут, сед; несмотря на возраст, держался со строгой, почти военной выправкой. Второй, лет пятидесяти пяти, походил скорее не на военного, а на спортсмена, давно оставившего, но не забывшего любимое занятие: крепкий, коренастый, мускулистый, с особенными, точными и ухватистыми, движениями. Коренастый был одет в куртку с символикой аэроклуба, и на лацкане у него красовалась надпись: «Руководитель полетов». Что касается первого, его худощавую фигуру облегал обычный серый легкий плащ вместо форменного мундира, на который заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов имел полное право.

– Володь, вот рассказываешь ты, – сокрушенно качал головой Меркулов, – а я думаю: что за судьба у тебя такая? Постоянно тебе всякие чиновные подонки попадаются…

– Костя, один случай раз в двадцать лет – еще не судьба, а небольшое отклонение от курса. – Улыбка у мускулистого Володи была тоже как у бывшего спортсмена: звездная, ослепительно-белозубая, предназначенная притягивать объективы кинокамер – хотя от возраста, надо полагать, слегка приугасшая. – И вообще, тогда это был не чиновник, а диспетчер. Коллега, маму твою за ногу… Авиатор…

– А я тогда, в восемьдесят седьмом, помню, получил материалы дела и сразу подумал: порядочный диспетчер и негодяй-летчик… – Костя Меркулов покачал седовласой почтенной головой, сокрушаясь о той давней опрометчивости. – В общем, сделал поспешные выводы. Молодой был и глупый. Хорошо, потом мозгов хватило разобраться…

– Не! – мотнул головой Володя. – Я на тебя тогда посмотрел и сразу понял: этот парень из прокуратуры докопается до правды, не даст меня засудить…

Как бы в поисках того, что можно было бы ответить на это лестное утверждение, Костя Меркулов взглянул в небо – и оно накрыло его своей близкой, как всегда на аэродромах, голубизной. Безбрежной и спокойной. А ведь, если задуматься, спокойствие-то мнимое: за тонкой голубой ширмой скрываются атмосферные разряды, тревожные перемещения воздушных масс, скрежещущая космическая чернота, пронизанная метеоритными потоками. А мы тут на земле стоим и восторгаемся: ах, какое небо! На самом деле неба, каким оно нам представляется, просто нет. И никогда не было – даже в древние века, когда люди верили, что над ними простирается твердый непробиваемый купол, выкрашенный богами в чистейшую лазурь… Созвучие слов «небо» и «не было», в котором крылась какая-то горькая истина, сразило Костю настолько, что он на секунду замер с разинутым для продолжения диалога ртом.

– Костя, что такое? – заботливо спросил руководитель полетов. – С сердцем плохо? Валидольчику дать?

– Нет, спасибо, я здоров. Так…

Возможно, Меркулов и поделился бы со старым знакомым своими мыслями по поводу мнимого спокойствия небес, но диалог был прерван посторонним вторжением. Навстречу им в сторону летного поля упругой походкой людей, готовых к встрече со всеми неожиданностями, шли двое мужчин лет сорока. Оба небольшого роста, полноватые, в комбинезонах; один из них нес под мышкой летный шлем, обнажив голову с первой сединой в коротких, жестких, курчавых волосах. Завидев Володю, приветственно замахали руками. Особенно старался поприветствовать руководителя полетов тот, кто был без шлема – и улыбка его была неподдельно-искренней, как у ребенка, увидевшего мороженое. Его напарник, на куртке которого выделялась табличка «инструктор», рукой помахал сдержанно, улыбнулся вымученно и кисло, прежде чем впасть в прежнюю задумчивость.

– Привет, ребятки! – радушно обратился к этой паре Володя. – Ну что, Кирилл, самостоятельно вылетаешь? Готов?

– Да я давно готов! – доложил тот, кого назвали Кириллом, и радостная детская улыбка его стала еще шире. – Это Сережа все страховался…

– Хватит, пойдем, – поторопил Кирилла его желчный напарник, то ли кем-то или чем-то с утра обиженный, то ли в принципе недовольный существованием этого мира.

И они ушли к видневшемуся вдали на летном поле самолету, в то время как Меркулов и руководитель полетов продолжили путь к диспетчерской.

– Кирилл – хороший парень, будет летать, – прокомментировал Володя, очевидно чувствовавший необходимость сказать хоть несколько слов по поводу встреченных. – И инструктор, Сережка Воронин, у меня лучший. Они даже чем-то похожи: полноваты, но в тонусе! Скажи, а?

– Переживаешь за них? – догадался Меркулов.

– Как не переживать! Я ведь не для одного себя, для них стараюсь. Ради всех наших помощи прошу. Скажи ты мне на милость, что за напасть такая – экологическая милиция?

– Экологическая милиция? Ну как тебе, Володя, объяснить… Она хоть и эмвэдэшная структура, но как бы сама по себе. Есть там порядочные ребята, а есть – такие уроды…

– Вот-вот! – подхватил больную тему Володя. – Я говорю – предъявите мне результаты замеров уровня шума! Во всех населенных пунктах нормы по шуму не превышены. Я-то знаю…

– Да нет у них никаких замеров. Взятку вымогают…

– Нет, Кость, тут дело серьезнее. – Руководитель полетов широким жестом словно обнял все пространство вокруг. – Ты посмотри, сколько земли! Вот они на что глаз положили…

– Ты считаешь?

– Уверен.

– Очень может быть. Запрет на полеты, лицензию отберут, землю по дешевке скупят – и будет здесь коттеджный поселок…

За разговором они незаметно добрались до диспетчерской. Отворив плотно прикрытую, обитую коричневым дерматином дверь, Володя пригласил Меркулова пройти к пульту, за которым диспетчер вел переговоры с пилотами. Косте мельком припомнилась недавняя передача по телевизору – о российском пассажирском лайнере, потерпевшем крушение по вине швейцарского диспетчера. Погибло много детей… «Да что с тобой сегодня, Костя? Отличный день, отличное ясное небо, на аэродроме все в порядке, а тебе какие-то смурные мысли лезут в голову!»

– Ноль один два полсотни девять к взлету готов! – пробубнил голос из рации, и диспетчер деловито отозвался:

– Два полсотни девять, взлет разрешаю!

– Что же тогда получается? – Володя не оставлял темы, которая мучила его в последнее время. – Это, значит, все – под бульдозер? Это же аэродром! Костя, понимаешь – а-э-ро-дром! – В запале Володя воздел к потолку руки, и этот жест получился у него не смешным, а патетическим. – Мы его пять лет строили, тут чертова уйма людей летает, здесь наша сборная на первенство Европы готовится – и все это коту под хвост?

– Найду я на этого энтузиаста-эколога управу, не волнуйся, – попытался успокоить его Меркулов. Из попытки не вышло ничего хорошего: Володя, впадая от расстройства в буйное возбуждение, подвел, почти подтолкнул Костю к диспетчеру и указал на пульт:

– Я ведь столько сил сюда положил… Вот! Смотри, какое оборудование закупил, не во всех портах такое есть…

Меркулов добросовестно уставился на пульт, не зная, что же, собственно говоря, он – неспециалист – должен увидеть. А вот специалист-диспетчер, очевидно, увидел нечто, не вписывающееся в нормальную картину полета… Потому что в его голосе зазвучало напряжение:

– Два полсотни девять! Сообщите место! Два полсотни девять, ответьте вышке!

Меркулов и Володя, которые направились было в соседнюю комнату, застыли на пороге.

– Два полсотни девять! – Диспетчер уже кричал в микрофон. – Два полсотни девять!! Ответьте вышке!

К голосу диспетчера присоединился, нарастая и стремительно заглушая его, истошный рев двигателя. Костя и Володя, не сговариваясь, рванулись к окну. У Меркулова похолодело в груди, когда он увидел, как маленький спортивный самолет, крутясь в воздухе, падает с высоты вертикально вниз. Миниатюрный, ярко раскрашенный, отсюда он казался детской игрушкой. Но Костя знал, что это не игрушка, что там – люди… Володя разъяренной пантерой бросился к пульту, вырвал микрофон у диспетчера.

– Убери газ! – рявкнул в микрофон. – Штурвал нейтрально!

– Он не отвечает, – простонал диспетчер. Глаза у него сделались жалобными, капли пота ползли по бледным, изрытым порами вискам.

– Кирилл, убери газ! Давай! Штурвал нейтрально!

Володя продолжал кричать и тогда, когда – Меркулов весь превратился в зрение, словно у него отказали другие чувства, – самолет, крутясь, упал носом в землю за летным полем. Ослепительный взрыв. Грохот. Черный дым, смешанный с огнем.

«Они ушли в небо, – мысленно произнес Костя ту фразу, которая совсем недавно наклевывалась, словно предчувствие, и лишь теперь обрела завершение и смысл. – Они ушли в небо – и как будто их и не было…»

Они – это люди, которых Меркулов несколько минут назад видел живыми и здоровыми. Одного звали Сергей, другого – Кирилл.

Если точнее, одного звали Сергей Воронин, и он был, как упоминалось, инструктором. А вот второй – тот, что держался так просто и даже слегка по-ученически, – был широко известной в узких кругах личностью и возглавлял рекламное агентство «Гаррисон Райт»…

Глава первая

Карлсон и его веселые друзья

За дверью со скромной табличкой «Креативный отдел» открывалось помещение, совсем не похожее на офисное, – и сотрудники рекламного агентства «Гаррисон Райт» обычно наслаждались удивлением, которое отражалось на лицах посетителей, входивших сюда впервые. По правде говоря, было чему удивляться! Зрение клиента сразу же поражал хор красок, которыми были расписаны стены, – хор отчаянно громкий, но, как ни странно, гармоничный, в котором бешеные сочетания красного, зеленого, черного и желтого не резали, а ласкали глаз. Следующее, что обращало на себя внимание, было закрепленным на одной из стен, под самым потолком, стулом, а возле него надпись шрифтом, вызывающим в памяти «Окна РОСТа» и эпоху романов Ильфа и Петрова: «Садитесь, пожалуйста». И лишь короткое время спустя ошарашенный посетитель замечал, что вокруг него стоят огромные удобные диваны и кресла, а также журнальные столики с пепельницами – и стоят они нормальным образом, как и полагается, на полу. Имелись и стол с компьютером, и проекционный экран, и белая маркерная доска. Помещение выглядело как обитель безумцев, однако безумцев, любящих и умеющих работать. Иначе «Гаррисон Райт» не входило бы в число самых респектабельных и преуспевающих российских рекламных агентств. Ведь чтобы преуспевать, требуется точный расчет плюс свободная творческая сумасшедшинка. До сих пор возглавлявшему агентство Кириллу Легейдо удавалось сочетать эти трудносводимые компоненты.

Ну точный расчет с первого взгляда не разглядишь. А вот что касается сумасшествия, креативный отдел в данную минуту напоминал палату номер шесть или, скорее, отвязную тусовку обдолбавшегося молодняка. Отсюда доносился многоголосый хохот, следовавший тотчас за фразой:

– …и – баба-а-ах! И такой БЭМС! И слоган! Ну как?

Изрекший эти гениальные слова долговязый парень лет двадцати пяти посреди волн всеобщего смеха стоял, скромно и сдержанно улыбаясь, с видом победителя. Так же скромно и сдержанно улыбался череп с сигаретой в зубах, украшавший его черную рубашку. Под черепом – надпись: «No smoking!»

– Да… Нормально так. Ужасненько, – прокомментировала сказанное парнем сидевшая за столом девушка на вид тоже лет двадцати пяти, коротко стриженная под мальчика, одетая в джинсы и майку. – Народ страшилки любит. А еще идеи есть?

Обстановку органично дополняли висящие на стене шаржи на сотрудников, выполненные быстрыми штрихами цветных карандашей. Под шаржами красовались подписи, указывающие, кто есть кто. Дельно! По крайней мере, сразу можно определить, что девушка за столом, вопреки молодости, носит титул «Креативный директор». На шарже ее майка искрила угловатой надписью: «Таня»… Долговязый парень, очевидно, «Копирайтер». Вон тот бородатый осанистый мужик, похожий на средневекового боярина, переодетого в модное шмотье, – не кто иной, как «Арт-директор». Ряд шаржей продолжался еще несколькими рисунками и заканчивался двумя, висящими отдельно от остальных. На одном был строгий маленький человечек в очках, похожий на усохший одуванчик. Подпись – «Исполнительный директор». На другом – толстый кудрявый весельчак, парящий в воздухе с пропеллером за спиной, как Карлсон, – «Генеральный директор».

– Слушайте, а эти конфеты вообще как? – не дождавшись поправок и возражений, спросил копирайтер, почесывая в заросшем длинном затылке. – Ну есть-то их можно?

– Ага! – хохотнул арт-директор. – Но – строго одноразово! Пробовал я, к зубам прилипают намертво.

– Может, в этом и есть их УТП? – улыбнулась Таня, а точнее говоря, креативный директор Татьяна Ермилова. Аббревиатуры вроде «УТП» – уникальное торговое предложение – были для нее повседневной данностью, она употребляла их машинально, находясь среди коллег, которые, подобно ей, плавали в речевом контексте рекламного бизнеса вольготно, как акулы в водах Атлантического океана.

– Стопудняк! – поддержал Таню арт-директор. – И слоган: «Нет зубов – нет проблем: радикальная защита от кариеса…»

Новый приступ хохота. Трое творцов рекламы были так увлечены своим занятием и так громко при этом высказывались и смеялись, что не сразу услышали многозначительное покашливание со стороны приоткрывшейся двери. Но когда новый человек вошел в помещение, веселье прекратилось сразу, точно перекрыли кран. Вошедший был исполнительным директором, очень похожим на свой карикатурный портрет. Невысокий, худой, бледный, со светло-пепельными волосами, в строгом костюме и неярком галстуке. Губы его подрагивали, пальцы правой руки без нужды поправляли дужку очков.

– Вот… по конфетам брейнсторм проводим… – пролепетала Таня, отчего-то смутившись так, словно ее застали за чем-то нехорошим.

– Ленчик! – пытаясь вернуть прежнюю дружески-веселую атмосферу, в нарочито приподнятом тоне заговорил арт-директор. – Ты даже серьезнее, чем обычно. Лично я за тебя волнуюсь. Не заставляй волноваться старика…

Натужная приподнятость в голосе арт-директора постепенно сникала, пока не иссякла. Теперь всем стало очевидно, как бледен Леня. Он ослабил узел неяркого галстука. Присел на диван. Снова встал.

– Сейчас… мне сообщили… Кирилл погиб.

Ольга Легейдо, вдова гендиректора «Гаррисон Райт», обладала редкой внешностью, возвышенно именуемой «нежный цветок». Сливочно-белоснежная кожа, голубые, как речная вода в ясный день, глаза, безукоризненный пухлый ротик с чуть выступающей, привлекательной для поцелуев нижней губой. Ольга относилась к редкому типу женщин, которым идет прямой пробор, и, конечно, именно прямым пробором она и разделяла свои золотистые волосы, спадающие ниже плеч, довершая тем самым ангелоподобие.

Но сейчас Ольга скорее походила на гневного ангела. Стоя посреди аэродрома, высокая, с европейским шиком одетая, она кричала, стискивая пальцы:

– Что? Что вы сказали? Этого не может быть!

Руководитель полетов, Володя, маялся перед этой гневной красавицей, переминался с ноги на ногу, бормотал:

– Ваш муж… такая трагедия… все очень быстро произошло… ничего нельзя было сделать…

Заглянув в глаза Ольги, занимавшие пол-лица, он осекся, но продолжил – еще тише и неувереннее:

– Потерял скорость. Свалился в штопор. Может, двигатель отказал. Сейчас невозможно назвать причину…

– Двигатель сам отказал? – Ольга обхватила ладонями, стиснула свое лицо, словно пытаясь его раздавить. – Да? Сам взял и отказал? Да его убили! Уби-и-или-и-и-и!

Володя не мог перекричать этот отчаянный вопль. Он и не пытался. Стоял, облизывал пересохшие губы, зачем-то поглядывал то на небо, то в сторону диспетчерской. Если у каждого человека есть свой предел прочности, то Володю вплотную приблизил к нему этот безумный, этот убийственный день. Убийственный… в буквальном смысле… Лицо у Володи побагровело, на глазных яблоках проступили кровавые жилки. Сердце бубухало где-то в горле. Резкой перемены в своем физическом состоянии Володя не замечал – точнее, было не до того, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Как любой здоровый, сильный мужчина, руководитель полетов не привык беспокоиться о своем здоровье. Он думал лишь о том, что, возможно, если бы присоединился к Кириллу, был бы счастливее: по крайней мере, не пришлось бы иметь дело с женщиной, потерявшей мужа. Не дай боже! А тут еще эти распроклятые экологи… Все один к одному, и некуда деваться!

Когда к ним подбежали два запыхавшихся парня в униформе сотрудников аэродрома, Володя чуть приободрился. Разговаривать с ними явно было для него легче, чем утешать вдову.

– Ну? Игорь? Паша? Вы нашли Воронина?

Где он?

– Владимир Александрович, – пропыхтел тот, что был повыше ростом, – нету… Нигде нету…

– Везде искали, – поддержал его низенький плотный Паша.

– Воронин… – Ко всеобщему облегчению, услышав это имя, Ольга перестала кричать. – Воронин… Это его инструктор, да? И его нигде нет?

Володя кивнул.

– Инструктор сбежал! – торжествующе припечатала Ольга. – Кто он такой, этот ваш инструктор? Может, это все подстроено?

– Пока рано делать выводы. – До сих пор державшийся молчаливо в стороне Константин Дмитриевич заговорил, и все взоры обратились в его сторону. – Не сомневайтесь, мы обязательно во всем разберемся.

– Кто это «мы»? – Праведному негодованию Ольги не было границ. – Да вы сами кто такой?

– Я – заместитель генерального прокурора. Ольга, так случайно получилось, что я оказался здесь… И я обещаю вам подключить лучших специалистов к расследованию гибели вашего мужа. Мы обязательно во всем разберемся, мы вам поможем…

Краем глаза Меркулов заметил, что Володя, прижав руку к груди чуть пониже надписи «Руководитель полетов», каким-то неуместно изысканным жестом, точно рыцарь, собирающийся поклониться прекрасной даме, оседает набок. А вот подхватить его, предотвратить падение мощного Володиного тела на землю Костя уже не успел.

«Прекрасная квартирка, – сказал себе Турецкий, очутившись в жилище покойного Кирилла Легейдо. – И, провалиться мне на этом месте, прекрасная хозяйка! Хотя и вдова…»

Вдова по имени Ольга (она сразу попросила называть ее по имени, без отчества) не рыдала и не закатывала истерик; очевидно, горе подтолкнуло ее в другую сторону – в сторону безмолвия и отрешенности, что еще больше усиливало Ольгино сходство с ангелом. Ангелоподобная Ольга, одетая по-домашнему во что-то белое и ниспадающее широкими складками, без особых эмоций приняла пояснение Турецкого, что Константин Дмитриевич Меркулов попросил его помочь следствию, и без лишних слов проводила в гостиную, отличавшуюся хорошо продуманным авторским дизайном и богатой, со вкусом подобранной обстановкой. Ольга указала Турецкому на кресло, сама же устроилась напротив, на большом круглом диване. Александр Борисович обратил внимание на суетливый жест, которым Ольга нащупала подлокотник дивана. Как будто боялась сесть мимо…

– Спрашивайте, пожалуйста, – произнесла Ольга мелодичным голоском. – Я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Я понимаю, чтобы установить причину смерти Кирилла, вы должны проанализировать ситуацию…

Саша Турецкий анализировал в данный момент не ситуацию – он анализировал вдову. Редкой классической красоты блондинка все время смотрела куда-то мимо собеседника, в сторону, чуть выше или чуть ниже, как бы не в состоянии зафиксировать взгляд на его лице. Эта манера слегка покоробила Турецкого: он не считал себя уродом, чья внешность невыносима для взгляда, и привык, чтобы женщины смотрели на него во все глаза. И в то же время в этом намеренном, казалось бы, пренебрежении, в этом соскальзывающем взгляде широко раскрытых, опустелых, отрешенных от всего мира глаз было что-то, приковывающее внимание. Что-то, раздразнившее в Александре Борисовиче мужчину. Если бы не Ирина Генриховна, которой он давненько уже поклялся в кристальной безукоризненной верности и держал свое слово… да, если бы не Ирина, он, пожалуй, занялся бы более подробным анализом вдовы!

И, вероятно, это принесло бы пользу следствию. Ольга Легейдо – женщина-загадка, или, правильней сказать, она битком набита загадками. Возможно, среди этих загадок отыщется та, которая поможет отыскать убийцу ее мужа…

Только если смерть Кирилла Легейдо не была обычным несчастным случаем. Ведь заключение специалистов еще не пришло.

– Вы не замечали, что Кирилла что-то тревожит? – расспрашивал Турецкий. – Странные телефонные звонки были?

Ольга слегка покачивала головой – отрицательно. При этом ее золотистые кудри перемещались по белым плечам, как бы наделенные самостоятельной жизнью. Роскошные волосы, даже если крашеные. А если у этой блондинки все натуральное – просто с ума сойти!

– Нет. Ничего такого.

– Оля, может быть, муж от вас что-то скрывал?

– Может быть, – все с той же грустной пассивностью согласилась Ольга. – Я теперь никогда не узнаю об этом.

– Простите меня… Он рассказывал вам об аэроклубе? Вы там бывали?

– Никогда. По-моему, у мужчины должны быть свои мужские увлечения, своя территория… Правда ведь?

Голубой взгляд широко раскрытых глаз на какой-то краткий миг соприкоснулся с глазами Турецкого – и, возможно, Ольга прочла, что было написано в них. Александр Борисович вспомнил об Ирине. Которая не способна была примириться с тем, что мужчины и женщины – два разных биологических вида, вынужденных поддерживать мирное сосуществование. Которая то и дело переходила границы, заступая на его мужскую территорию…

– Правда! Подтверждаю целиком и полностью! Но вернемся к Кириллу. Он говорил вам, что готовится к первому полету без инструктора?

– Да. Очень радовался. Он вообще бредил полетом. У него даже кличка на работе была – Карлсон. Глупая, да? А ему нравилась…

Произнося эти слова, Ольга все больше и больше наклонялась вперед, по направлению к Турецкому, приближая к нему свое лицо.

– Вот как? – рассеянно сказал Турецкий, следя за Ольгиным взглядом. Ее лицо совсем близко – такое же идеальное, нежное, белое, как и на расстоянии. Не исключено, что секрет ее красоты заключался в особом типе кожи, совершенно гладкой, матовой, не блестящей, а как бы светящейся, точно неглазурованный фарфор. Турецкому казалось, что он рассматривает с очень близкого расстояния прекрасную куклу в рост человека. Это было необычно… завораживающе… Саша попытался представить, каково ощутить соприкосновение с этой матово-нежной щекой…

– Ой! – Соприкосновения не произошло: Ольга, вскрикнув, отпрянула. – Простите, что я вас так разглядываю… У меня минус семь. И я потеряла линзы. Вот хотела узнать, как же вы выглядите, какие глаза у вас.

– Говорят, серые. – Турецкий не знал, радоваться или печалиться тому, что так и не узнал, какова ее кожа на ощупь.

– Серо-голубые, – уточнила Ольга. – И такие… вдумчивые…

Турецкому показалось, что в какую-то секунду она собиралась его поцеловать… Но нет, он всего лишь ощутил возле своих губ ее дыхание. Чистое и душистое, как у ребенка.

…Аэродром героически пытался жить своей прежней налаженной жизнью, не желая признаться, что прежней жизни не будет… По крайней мере, в лучшем случае – некоторое время. В худшем случае – никогда. Об этом летчикам и подсобному персоналу непрерывно напоминал режим усиленной охраны, и в этих условиях невозможно было проникнуть на работу, не пройдя в течение получаса системы сложных проверок. Люди нервно посмеивались, кое-кто из них возмущался, но не слишком громко и не слишком зло. Перед глазами у некоторых еще стояли останки Кирилла Легейдо, напоминающие скорее не человеческое тело, а обугленный полурастерзанный мешок с тряпьем. Режим усиленной охраны ни у кого не вызывал любви, но все, так или иначе, понимали его необходимость. Разумеется, возникает масса трудностей, зато преступник – если он, конечно, существует – на аэродром не проникнет.

Однако не все возможно предусмотреть. Существуют люди, для которых ни один режим не писан. Для них все карантинные мероприятия – сущие семечки. Конечно, таких людей не может быть много – ведь они чрезвычайно редки… В данный момент на территории аэродрома находился всего один.