- -
- 100%
- +
Дядя Наум налил себе в третий раз и выпил, уже не закусывая. Я снова увидел небо и, не заметив на нем изменений, заскучал.
– Мы так и будем одни тут отмечать? – спросил я. – Неинтересно.
– Щас, – многозначительно ответил мой носитель и повертел головой по сторонам. – Одни в гробу только лежать будем, да и то если за забором похоронят… Серго? Ты ли это? Дорогой! – Он помахал рукой толстому мужику, который веселил двух кентаврих на соседней лавочке.
Серго обернулся на крик и, узнав в дяде Науме своего друга, совсем не радостно крикнул в ответ:
– С Первым мая!
– Мамая, – сострил дядя Наум, вставая и прихватывая с собой кулек мойвы.
Я успел отломить еще одну ветку сирени и, словно падишах, катающийся на слоне, водил ею по лысой башке дяди Наума.
Поздоровавшись с Серго и его спутницами, тетей Раей и тетей Фаей, мы стали вливаться в их коллектив.
– Вливаемся, – улыбнулся дядя Наум и поставил под лавку недопитую бутылку водки. – На стол! – Помахав мойвой, он аккуратно разложил кулек на лавке.
Я тоже изобразил участие в общем деле, протянув ветку сирени сразу двум тетям.
– Кавалер, – захихикали они. – Твой?
– Муратовых, – ответил дядя Наум. – Их сегодня телевизором награждают. Меня попросили присмотреть.
– Так ты нянь! – воскликнула тетя Рая с пиджаком Серго на плечах. – То-то я смотрю, еще трезвый. А мы сначала вино.
Тетя Фая сидела без пиджака. Я заметил, как она дважды оценивающе глянула на дядю Наума, и на третий раз он, все-таки сняв свой пиджак, накинул его ей на плечи, оставшись стоять в одной рубашке.
Вино они выпили быстро. За один присест. Я отломил новую ветку и считал количество лепестков на каждом сорванном цветке. Попадались одни четырехлапные.
– Так вы что там за аппарат удоя изобрели? – Серго, составив четыре граненых стакана в один ряд, разлил в них водку. – Как может в два раза больше тянуть?
– А вот так, – расхохоталась тетя Рая, наклонившись чуть вперед, и потрясла грудью. – Я тоже могу!
– Рая, совсем, что ли, – одернула ее тетя Фая. – Тут же дети.
– Дети? – осоловело посмотрела по сторонам тетя Рая. – Где дети?
– Выше глянь, – подсказала ей тетя Фая, – на ученом кто сидит?
– А-а-а… Так он знает уже всё! Да? Знаешь? Ты же уже взрослый! – Тетя Рая встала с лавки и подошла вплотную к дяде Науму. – Видал, как комбайн упал?
Говорила она мне, хотя смотрела на дядю Наума. Выходило, что обращалась все же к нему, а ответил все равно я:
– Видал! Хлеборобы!
– Хлеборобы, итить твою за ногу, – засмеялась тетя Рая. – Да в нашей стране все падает! Да? Верно же говорю? – Она неожиданно протянула руку к дяде Науму и схватила его за пояс штанов. – И тут тоже небось шатко-валко! Да?
От ее движения дядя Наум дернулся, и я чуть не слетел с плеч, но в последний момент ухватился за его уши, растянув их со всей силы в разные стороны.
– Вот и проверим вечером, – выпрямившись, сказал дядя Наум, – что падает и где доить.
Все быстро выпили, закусили мойвой, закурили.
– Что он у тебя сирень лопает постоянно? – удивилась тетя Фая. – Как ни посмотрю на него – ест цветы. Голодный, может? Мойву будешь? – Она откусила голову от рыбешки и протянула ее мне. – С хлебом вкусно, но хлеба нет.
– Спасибо, – ответил я, – не хочу.
– Держи, пацан. – Серго достал из кармана бублик и сунул его мне под нос.
– Да не голодный он, – сообщил им дядя Наум, – пятый лепесток ищет.
– А-а-а, ну это дело небыстрое, – уважительно проговорил Серго. – Еще по одной? Так что за аппарат-то, серьезно? У меня теща в колхозе мучается, может, вынести можно?
– Нет никакого аппарата, – произнес дядя Наум, держа стакан как микрофон. – В том году нам поставили задачу разработать механизм для удоя. А как ты удои увеличишь, если коровы те же и молоко точно такое же. Вот как?
– А вот так. – Тетя Рая только собралась показать, как это можно сделать, но ее остановила тетя Фая.
– Не знаю, – пожал плечами Серго. – Но вы же что-то придумали?
– Придумали, – туманно ответил дядя Наум. – Дояркам тоже поставили план – удвоить. Нам и им. Вот вместе и придумали. Молоко водой бодяжим и все.
– А аппарат?
– Модель тринадцать восемьдесят пять в красный цвет перекрасили да резинки на присоски потолще сделали.
– Молодцы! – радостно воскликнула тетя Рая и залпом осушила стакан. – Вот можете, когда хотите! А когда хотите – хер вас поймешь!
– Рая! – вновь дернула ее за руку тетя Фая. – Ну дети же.
– Да пусть идет погулять! Чего он прилип на шее? – возмутилась тетя Рая. – Ты чего его, вечно таскать на себе будешь?
– Нельзя отпускать – сбежит! – сказал дядя Наум и тоже опорожнил стакан. Пил он, уже не запрокидывая голову, и я перестал следить за облаками.
Народу в скверике стало полным-полно. Пришел курчавый тип с Танькой. Они покружили по лавкам, выпили возле нашей и ушли дальше. Музыка на площади перестала звучать, лишь шум поливальных машин доносился с проезжей части. Город начал готовиться к массовым гуляньям. По скверу прошелся милицейский патруль с повязками на руках. Все отмечающие праздник быстро попрятали стаканы и бутылки и с серьезными лицами стали говорить о чем-то важном.
– Главное сейчас в Москве! – сказал Серго. – Там демонстрация ого-го! Миллионы людей на площадях. Горбачев стоит. О перестройке говорит… Говорите со мной, – прошептал он, – чтоб мимо прошли.
Тетя Рая громко икнула. Патруль взглянул на нас.
– С Первым мая! – радостно сказал я, протягивая им ветку сирени.
– С первым. – Молодой патрульный внимательно оглядел нас и, засунув большой палец за ремень, двинул дальше.
– Прошли… – выдохнул Серго. – На работу сразу катают. Пиво даже нельзя.
– Сухой закон, – напомнила тетя Фая, – сухари можно.
Все замолчали и сидели в тишине до тех пор, пока не появился шатающийся мужик в разодранной до пупа рубахе. Мужика заносило из стороны в сторону, и он еле держался на ногах.
– Нальете? – присаживаясь к нам, спросил он. – Худо.
– Да какое худо? – удивился Серго. – Еле стоишь!
– Вот. – Мужик достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и расстелил на лавке. Затем достал бутылку водки, яблоко и пару конфет. – Давайте! А то худо! Заберут все равно. Успеть бы!
– Ну, давай, – согласился Серго. – А это кто? Из Политбюро новый кто-то? – Он указал на развернутый лист бумаги с напечатанным портретом. – Не видел раньше по телику.
– Да хер его знает. Новый, старый… – Мужик тяжело задышал. – Выдали на парткоме каждому, сказали нести. Я рамку сломал и для дела оставил.
– На… На… Ну этот же, наш новый, – узнала на портрете кого-то тетя Фая. – Ну недавно, после русского встал. Насыбаев вроде. Из металлургов, кажется.
– Хер его знает, – разом повторили за мужиком Серго и дядя Наум и, стукнувшись стаканами, выпили водку.
– Меняются каждые полгода, – занюхивая яблоком, заметил Серго, – запоминай их. Я уже вас не помню, как зовут, а его и подавно забуду.
– Это точно, – горестно сказал мужик, – я вас и не помню! Ну, бывайте! – Он поднялся и, зашатавшись, пошел дальше.
– Давай, – сказал дядя Наум и тоже засобирался домой. Я нарвал еще сирени, устроился поудобней у него на шее. – Пацана отведу домой и приду. Рая! Вечером, не забыла, проверка гидравлики? Ко мне пойдем проверять.
– Не забыла, – смотря куда-то в землю, ответила тетя Рая и снова икнула.
– Пиджак потом заберу, – обратился дядя Наум к тете Фае. – Мигом туда – обратно!
Наш миг растянулся до позднего вечера. Путь домой через празднующий город оказался непростым. Вышли из скверика мы вроде бы правильно – в сторону Ишима. Но сразу же свернули в другую сторону, потому что дядя Наум решил зайти к своему другу Жасику. От Жасика мы пошли к Петру. От Петра к Вахе, от Вахи к Алику, и как назло никого из них не было дома. Покружив по району, мы вернулись к скверику с сиренью. На нашей лавке уже никого не было. Серго и две кентаврихи куда-то делись. Лишь портрет лежал на скамье. Я попросил дядю Наума нагнуться, поднял лист и запихал его в куртку.
Стало темнеть. Отломив еще три ветки сирени, я стал усиленно объедать с них цветки в надежде встретить пятилистник.
Дядя Наум, то шатаясь, то плывя, наконец-то добрался до нашего дома и пришвартовался у подъезда.
– Где вас носило? – закричала мама с балкона. – Ничего доверить нельзя. Попросили же один раз в жизни!
– Я его не потерял, – прошептал дядя Наум и, сняв меня с шеи, лег на лавку. – Не потерял…
Быстро заскочив домой, я сунул ветку сирени в карман штанов и уже на балконе, приделав к палке прищепку, прицепил на нее лист бумаги с портретом. Засунув конец палки между перил, стал внимательно разглядывать оставшуюся ветку сирени.
Мама с кухни позвала ужинать.
– Ну, давай, пятилистник… Ну где же ты?
– Кушать, – донеслось до меня приказание мамы. – Живо руки мыть!
– Ну пожалуйста… – Доедая остатки цветков, я уже почти потерял надежду встретить его, как вдруг, просчитав четыре лепестка, увидел: пять!
– Считаю до трех! – уже грозно сказала мама. – А то «Спокойной ночи» не включу!
– Пять, ма! – заорал я, забегая на кухню. – Я его нашел.
– Кого? – удивилась мама. – Кого ты нашел? Ты нас с папой видел в колонне?
– Видел, – сказал я, и ударивший в нос запах котлет, тушеной капусты и сладкого компота вывернул мои внутренности наизнанку.
– Ты что ел?! – ужаснулась мама и подхватила меня за руки.
Всю ночь возле меня простоял тазик. Утром приехала скорая помощь, и врачиха, щупая мой живот, радостно сообщила:
– Ничего страшного! Вот от мойвы по городу отравление – там да. А этот всего лишь сирени переел. Выживет.
От слова «сирень» меня вывернуло опять. Вытирая пол, мама причитала:
– Это ж надо додуматься… Это ж надо так…
Через день мне стало легче. Я отдал засохший пятилистный цветок сирени дяде Науму, который болел и не вставал с кровати.
– Поможет! – Я протянул ему цветок. – Волшебный!
– Спасибо, друг… – вымученно улыбнулся дядя Наум. – Теперь уж точно поможет. Только в магазин сгонять надо. Сможешь? К Райке… Она даст!
– Смогу, – кивнул я и, получив от него горсть монет, выбежал на улицу.
Ветер, неожиданно задувший с утра, завывал на улице, поднимая пыль с земли и кружа ее по двору. Среди летающего мусора я увидел лист с портретом, который прицеплял на балконе. Портрет то взмывал вверх, то крутился у самых луж. Пытаясь поймать его, я бегал за ним по всему двору, пока лист окончательно не закрутило и не унесло в небо, по которому плыли фетровые облака.
Глава 4
Донор
Кошка под нашим балконом орет так, что ее вопли слышны даже на другом берегу Ишима. Кошку зовут Сиама, она уже неделю так орет, призывая дядю Наума открыть ей дверь и пустить домой.
– Что ж ты, фашист, ее не пустишь? – возмущаются соседи.
– Она провинилась, – отвечает дядя Наум, – не плодится! Как расплодится – сразу пущу.
– Ненормальный! – крутит пальцем у виска тетя Хеба. – Где была твоя мама, когда ты рос?
Дядя Наум уже неделю в запое. После майских праздников его уволили с работы, и он стал тунеядцем.
– Тунеядец, – говорит тетя Таня Пиркина, – лучше бы из города выгнали.
– А я партию не просил меня из Витебска на целину отправлять! – парирует дядя Наум. – Я бы дома уже давно человеком стал.
– И тут станешь, – мирно говорит моя мама, – для начала пусти кошку домой.
– Не пущу, – отрезает дядя Наум и уходит с балкона. – Алкаш, – говорит тетя Хеба.
– Пропащий человек, – добавляет тетя Таня Пиркина. – Домой заходи! – зовет меня мама. – У нас совет будет.
Домашний совет назначили на три часа дня. Раздвинули стол, постелили клеенку с фиолетовыми розами и поставили чайник с пиалами. Тетя Хеба принесла хворост. Тетя Таня сайку с изюмом. Мама разлила чай.
– Он месяц пил этот отвар, – начала мама. – Календулы!
В это мгновение в дверь постучали и сразу открыли ее. В квартиру зашел папа, потом дядя Ставрос Иваниди и дядя Наум.
– Этого зачем? – удивилась тетя Хеба. – Он же синий!
– У него педагогическое образование, – сказал папа и подтолкнул дядю Наума вперед.
Тот, пошатываясь, прошел в зал и осторожно присел на диван. Следом за ним, так же пошатываясь, пролез в комнату дядя Ставрос и сел рядом с дядей Наумом. Последним зашел папа. Шатался он так же, как и другие.
– Совет в Филях, – икнул дядя Ставрос. – Кого судим?
– Моего, – ответил папа.
– Главное, чтоб не вышка! – мрачно произнес дядя Наум.
– Так! – подскочила со стула тетя Хеба. – А ну живо отсюда! – Она замахала руками и стала орать так, что кошка Сиама от испуга замолкла и перестала истошно мяукать.
– Гласности у нас никогда не будет! – воскликнул дядя Наум и потащился к выходу.
– И демократий тоже, – добавил дядя Ставрос.
– Я с ними, – сказал папа и тоже вышел из зала.
В коридоре мужики о чем-то быстро договорились и вышли на улицу. Мама разлила в пиалы чай, и совет продолжился.
– И что, помогло? – поинтересовалась тетя Таня.
– Врать меньше стал? – Тетя Хеба густо намазала сайку маслом и протянула ее мне. – Сколько лет?
– Шесть! – ответил я.
– Как фамилия? – спросила тетя Таня.
– Муратов, – пожал я плечами.
– В школу когда идешь? – спросила меня мама.
– Через три месяца! – Словно разведчик-предатель, я раскрывал все карты противнику.
Неожиданно из-за двери выскочила голова моего друга Коли Иваниди:
– Кого больше любишь, папу или маму?
– А ну брысь отсюда! – кинула в него тряпку тетя Хеба. – Давай иди, а то и до тебя очередь дойдет.
Кудрявая башка моего друга нырнула обратно за дверь, и я услышал, как футбольный мяч скачет по ступенькам нашего подъезда.
Сколько продлится этот совет, я не знал. Месяц исправно пил настойку от вранья, которую дал мне врач, и пытался говорить правду. Получалось не всегда. То есть я не всегда хотел ее говорить. Например, зачем говорить то, что и без тебя всем прекрасно известно. Это все равно что в поддавки играть. Дяде Науму правда вообще не нужна. А тете Хебе нужна, но выборочная. Мама и папа и так про меня всё знают. А тете Тане Пиркиной, по-моему, вообще фиолетово, что я говорю. Она даже не слушает. Бабай с Абикой слушают всегда, слушают внимательно и верят, от этого врать им неудобно. Врать всегда неудобно, когда тебе верят искренне. Еще есть тетя Валя – воспиталка. Ей врать скучно. Всегда один и тот же ответ: «Вот все будут играть, а Муратов в углу стоять». Двух своих друзей, Иваниди и Пиркина, я в расчет не беру – у нас с ними договор! Мы не врем друг другу ни при каких правдивых обстоятельствах.
– Я считаю, еще один поход к врачу обязателен! – подвела итог совета тетя Хеба. – Нужно закрепить начатое. Врет он уже меньше. Хотя вчера насочинял мне, что в «Целинном» колбасу дают! Так что лучше сводить.
Мама взглянула на тетю Таню.
– Я тоже так считаю, – кивнула та. – Он своим враньем Давида путает. Всякую ересь ему несет. Сказал, что Шимон Перес его дядя, а Нетаньяху – тетя, хоть и притворяется дядей, и скоро они поженятся. Давид всю ночь плакал, пока я ему валерьянки не дала. Так что своди, пусть еще раз проверят. Может, он нам тут врет, что он не врет?
– Свожу. – Мама погладила меня по голове. – Иди поиграй, а мы пока тут чай попьем.
До темноты мы с пацанами гоняли во дворе мяч. Я был Фетисовым, Пиркин – Яшиным, Иваниди считал себя Гераклом и Марадоной одновременно. Мне разрешали играть допоздна только в тех случаях, когда назавтра нужно было идти к стоматологу или вырвать что-нибудь из гланд. Понимая это, я справедливо считал, что последняя просьба приговоренного к расстрелу – закон, и пытался как можно дольше пользоваться этим законом. Отец нашел меня возле футбольных ворот и занес спящего домой.
Утром мы с мамой пошли в больницу.
Свежевыкрашенный желтой краской коридор детской психиатрической больницы напоминал початок вареной кукурузы, на который налепили таблички «Не прикасаться». От обилия этих табличек желание прикоснуться было настолько велико, что я сразу же сделал это пальцем.
– Написано же, – с горечью сказала мама. – Ну ты как специально, что ли? Палец теперь твой не отмоется! Понимаешь?
– Зато вот! – Я показал на отпечаток указательного пальца, оставшийся на стене. – Это печать!
Мама вздохнула и постучала в дверь.
Врач был тот же.
– А, фантазер! Помню. Помню! Ну как дела? – Он пожал мне руку, как взрослому, и указал на стул маме. – Присаживайтесь. Рассказывайте!
– Что? – спросила мама.
– Да хоть что, – сказал Анатолий Иванович. – Что хотите, то и говорите.
Мама смутилась. Сначала посмотрела на меня. Затем взглянула на врача и уставилась в окно.
– Ну-с, – Анатолий Иванович открыл тетрадь и взял ручку, – если мама не знает, что говорить, давай тебя послушаем. Тебе есть что сказать? Как этот месяц провел?
– Нормально, – сухо ответил я, понимая, к чему ведет этот хитрый дядька. Рано или поздно я сорвусь, и он поймает меня на вранье. И, как обещал в прошлый раз, положит в больницу к той девочке. Главное не сорваться! – А как та девочка поживает?
– Какая девочка? – не поднимая глаз от тетради, спросил Анатолий Иванович. – Ты про кого спрашиваешь?
– Ну та… – Я поерзал на стуле, вспоминая ее имя. – Которая бабушку хочет съесть.
– Бабушку съесть? – удивленно переспросил Анатолий Иванович. – Какую бабушку?
– Алиса! – вспомнил я имя девчонки с бантом, которую видел в больнице месяц назад. – Мы с ней в песочнице игрались! Вы не помните, что ли?
Анатолий Иванович отодвинул тетрадь в сторону, скрестил руки на груди и усмехнулся.
– Надо же, помнишь… Вы, мама, можете выйти. Мне с вашим сыном один на один поговорить надо, – каким-то глухим голосом прибавил он. – Идите!
– Хорошо, – словно под гипнозом, сказала мама. – Я за дверью буду.
Оставшись вдвоем с врачом, я немного оробел. Высокий, в очках, похожий на лысую гориллу, врач приоткрыл окошко и закурил, выпуская дым в окно.
– А что тебе Алиса? – спросил он. – Ты почему про нее спросил?
– Запомнил просто, – пожал я плечами, понимая, что лучше отвечать коротко.
Ну не будешь же действительно говорить врачу, что девочка Алиса запомнилась не просто и календулу называть ноготками ты решил неспроста. Алиса вызывала интерес. И не потому, что хотела съесть бабушку, а потому, что смотрела не так, как другие. Она смотрела оценивающе. Будто бы изучала твое лицо, скользила по нему, считывая все неровности, впадинки и родинки. Я так на букашек смотрю. Веточкой расправляю им лапки, на спину переворачиваю и смотрю. Так и Алиса смотрела на меня – словно я букашка!
– Запомнил, значит, – прищурил глаза Анатолий Иванович. – А не врешь ли ты, часом?
– Каким часом? – не понял я.
– Таким часом! Что ты в Алисе увидел? – щелчком отправив докуренную сигарету в окно, спросил Анатолий Иванович. – Если честно не скажешь, то всё! Понял?
– Что всё? – опять не понял я.
Анатолий Иванович подошел ко мне и, подняв за подмышки, уставился мне в глаза. С минуту он разглядывал меня, и я все понял. Взгляд его был такой же, как у Алисы. Точь-в-точь! Только смотрел он на меня как на засушенную букашку, которую уже прикололи к листку альбома. Разница была невелика. Просто у Алисы я был живой, а у Анатолия Ивановича уже мертвый и интерес мог вызывать лишь как возможный экспонат коллекции. Мурашки побежали по моему телу, и я задрыгал ногами.
– Значит, вот что! – Анатолий Иванович опустил меня на пол. – Слушай внимательно. Слушаешь? – Он снова закурил, но уже не у окна, а сидя за столом.
– Да, – кивнул я и выпучил глаза. – Тайна?
– Тайна, – затягиваясь, хрипло сказал Анатолий Иванович. – Это дочь моя. Дочка, понимаешь?
– Да!
– Жить она среди людей одна не может. Понимаешь?
– Да!
– Что да? Что ты можешь понять в шесть лет? Ей либо здесь всю жизнь провести, либо лучше… – Он осекся и вытер рукой пот со лба. – Либо ей нужен человек, который сможет ей помочь. Человек ее возраста. Понял теперь?
– Понял, – таинственно сказал я, хотя ничего на самом деле не понял.
– Она не сумасшедшая, – продолжил Анатолий Иванович, – вернее, не совсем сумасшедшая. Такие дети рождаются редко. Один на сто миллионов. Ей нужен донор! Понимаешь?
– Конечно! – с готовностью кивнул я. – Я все понимаю.
– Что такое донор? – требовательно спросил он.
– Это тот, кто нужен вашей дочке, – выкрутился я, – с кем она не будет совсем сумасшедшей. Если вы про меня говорите. Я готов! А бабушка?
– Бабушка… Это не бабушка. Это няня ее. – Лицо у Анатолия Ивановича стало серым. Жилки на висках набухли, казалось, вот-вот лопнут. – Она не старая еще. И шестидесяти нет. Алиса все высосала… А мама ее при родах умерла. Сможешь ли ты?.. – Он опять уставился на меня и как будто бы оценивал, способен ли я быть тем самым донором его дочке.
Что мне оставалось сделать? На моем месте любой Фетисов сказал бы, что сможет.
– Смогу, – сказал мой Фетисов, – даже не переживайте! Что делать-то?
– Прости меня Боже, – прошептал Анатолий Иванович и поднял трубку телефона.
Глава 5
Шахматы
Фамилия у Алисы была красивая – Бениславская.
– Бениславскую приведите, – сказал Анатолий Иванович в телефон, а потом мне: – Смотри, Муратов, внимательно смотри. А вдруг не сможешь?
Я стал озираться и разглядывать кабинет врача. Ничего особенного, чего бы я раньше не заметил. Кушетка, стол, два стула, зеркало, шкаф с какими-то книгами…
– На Алису смотри, – заметив мое замешательство, уточнил Анатолий Иванович. – Сейчас приведут.
– Понял, – перестав оглядываться по сторонам, ответил я и развернулся к двери.
Послышались шаги, и дверь кабинета открылась. На пороге возник худощавый дядька в белом халате, за руку он держал маленькую девочку, одетую в полосатую больничную пижаму.
– Заходи, Гриша, – вставая из-за стола, произнес Анатолий Иванович и добавил: – Алиса, встречай друга.
Я краем глаза увидел в коридоре маму. Словно забыв про меня и не замечая ничего вокруг, она читала лежащую у нее на коленях брошюру.
Гриша слегка подтолкнул девочку в кабинет, перешагнул порог и закрыл за собой дверь. Мама так и не отвлеклась от брошюры.
– Вот, – непонятно кому сказал Анатолий Иванович, – думаю, сами разберетесь. Гриша, выйдем!
Державшийся за дверную ручку Гриша открыл дверь и, пропустив Анатолия Ивановича, захлопнул ее, оставив нас с Алисой вдвоем в кабинете.
«Смотри, Муратов, внимательно смотри. А вдруг не сможешь?» – вспомнил я слова врача и, со всей силы выпучив глаза на девочку, стал ее рассматривать. Она, не сдвигаясь с места, тоже смотрела на меня. Ее взгляд я помнил с прошлой встречи, да и ее саму хорошо запомнил, чего опять смотреть-то? Одного раза в жизни хватает, чтоб запомнить человека.
Мы с Иваниди по фильму «Два капитана» так память тренируем. Мне хватает пяти секунд, чтоб понять, какую конфету он стащил со стола, а какую доложил. Пиркин, правда, это считает баловством и предлагает сыграть с ним в шахматы. Но с ним играть неинтересно – он не играет, а этюды учит по книжке, и я должен ходить так, как сто лет назад ходил Ботвинник. А если я не хочу ходить, как Ботвинник? Хочу ходить, как сам хожу, что тогда?
– Тогда ты дугак, – говорит Пиркин, – чтоб научиться, нужно учить пгавила.
– Правила я и без Ботвинника знаю, – говорю я, – папа научил.
В спор вступает дядя Наум:
– Чтоб научиться играть, надо забыть, что это игра!
– А когда проиграешь? – спрашиваю я, двигая пешку навстречу ладье Пиркина.
– Тогда надо вспомнить, что это была всего лишь игра, – отвечает дядя Наум.
– Живи играя, проигрывая играй?
– Что-то типа этого, – улыбается дядя Наум и встает со скамейки. – И вообще лето на дворе, а вы с шахматами. Кто купаться идет?
Алиса подошла ко мне вплотную. Зрачки ее то сужались, то, наоборот, расширялись, становясь похожими на кружевные салфетки. Тетя Хеба такие салфетки вечерами плетет, потом на столе раскладывает. Словно паучиха паутину расставляет гостям. Не дай бог в эту паутину попасть.
– Да что же вы за люди такие? – орет она на меня и своего сына Колю. – Вы разве не видите, что тут салфетки лежат! Кто варенье над ними лопает? Вандалы!
Так и у Алисы, глаза словно паутинки – подбирают жертву по размеру, фокус ловят.
– О чем ты все время думаешь? – Алиса взяла мои руки и стала рассматривать их. – Никак не могу к тебе подвязаться. Где ты вот сейчас был? Я смотрела и не могла понять тебя. Обычно я сразу цепляюсь к людям.
– За что? – искренне удивился я и, чтобы перевести разговор, тоже стал рассматривать свои руки. – Вот от жабы. Видала?
– Что от жабы? – не поняла Алиса. – Ты не ответил на мой вопрос. У тебя как будто два лица. Какое из них настоящее?