- -
- 100%
- +
– Бородавка от жабы, – ткнул я подбородком в сгиб указательного пальца. – За домом болото, там жаб полно. Тростинкой надували, одна какнула на палец. От какашки вылезла бородавка. Если хочешь ее вывести, нужна нитка и цыганская игла… – Я стал нести галиматью, чтоб не отвечать на ее странные вопросы. – Нужно замотать ниткой бородавку и сильно стянуть. А потом воткнуть иглу!
– Жаб надували? – недоверчиво спросила Алиса. – Тростинкой?
Я хотел показать руками, как нужно надувать жаб, но мои руки держала Алиса, и поэтому я просто стал надувать щеки, все сильнее и сильнее, и, когда они стали видны мне самому, шумно выпустил воздух, вытянув губы вперед. В этот момент Алиса внезапно сжала мои руки, потянула их вверх и, не давая мне опомниться, вонзила зубы в кончики пальцев. От боли я хотел заорать и даже попытался это сделать, но после того, как выпустил наружу весь воздух, в легких не осталось и намека на крик.
– Дура, что ли? – на остатках дыхания фальцетом произнес я и со всей силы оттолкнул ее.
Пижама на Алисе сбилась, воротник съехал в сторону, но сама она удержалась на ногах и чуть пригнулась, напоминая сжатую пружинку.
– Ты чего? – Я сжал кулаки и двинулся на нее. – Чего как девчонка кусаешься?
В эту секунду дверь кабинета распахнулась, и Анатолий Иванович в два прыжка оказался между нами.
– Так она и есть девочка, – миролюбиво сказал он, – они же все кусаются. Так, Муратов?
Я разжал кулаки и оглядел свою левую руку. Сразу на трех пальцах чуть ниже ногтей алели следы от зубов. Шли они неровно, на среднем пальце укус выделялся сильнее.
– А чего она? Я ей про жабу рассказывал, хотел показать. А она укусила! Ладно бы я обзывался или за косу дернул. А так?.. – Я досадливо пожал плечами.
Алиса стояла позади Анатолия Ивановича и молча смотрела на меня. Ее молчаливые взгляды не то чтобы раздражали или пугали, но вообще малоприятно, когда на тебя кто-то постоянно пялится.
– И пусть не пялится! А то заеду в ухо! – предупредил я больше ее, чем Анатолия Ивановича. – Кто будет пялиться, того как ту жабу надую! Понятно?
– Понятно, понятно, – чему-то улыбаясь, сказал Анатолий Иванович и поцеловал Алису в лоб. Потом крикнул в открытую дверь: – Гриша!
Тот же самый худой и молчаливый дядька в белом халате зашел в кабинет, взял Алису за руку и увел. Я снова увидел сидящую за дверью маму, которая продолжала читать брошюру. Странно было не то, что Алиса меня укусила, и не то, что Анатолий Иванович про донора какого-то полдня мне рассказывал или что немой Гриша ходил туда-сюда, – странно, что мама всего этого не видела или не замечала и сидела себе спокойно, читала какую-то книжку.
– Мама! – не выдержал я, пытаясь окрикнуть ее, пока дверь не закрылась. Но мама даже не шелохнулась.
Анатолий Иванович достал из шкафа липучку с насосом.
– Давление померяем. Не больно!
Он мне померил давление, затем послушал мое сердце, прикладывая к груди холодную плоскую железячку, постучал по коленке, оттянул веки и, наконец, сел за стол и начал что-то записывать в медицинскую карточку, периодически закуривая. Тушил он сигареты в пепельнице из кости в виде небольшого черного черепа.
– Настоящий череп? – спросил я, устав сидеть молча на кушетке.
– Из Ялты привез, – не поднимая голову, сказал Анатолий Иванович, продолжая писать. Наконец он захлопнул карточку и, выйдя из-за стола, опустился на корточки возле меня. – Ну что, договорились?
– О чем? – В голове у меня начала складываться картинка, что донор – это не совсем то, что я думал.
– Ты с Алисой. За это я тебя в больницу не положу на лечение. Идет? – Анатолий Иванович вытер пот со лба. – Как пацан пацану обещаю. Но и ты должен пообещать, что все останется между нами. – Он протянул мне руку.
Пацан пацану. Все останется между нами. Что все? Что меня его дочка укусила? Или что я ее хотел надуть, как жабу. Мама еще делает вид, что нет ее тут. Папы нет. Иваниди тоже… Были бы рядом, живо бы тут всё на место поставили, а так один. Одному, с одной стороны, проще, с другой – труднее. Но делать ход все равно тебе самому.
– Живи играя, проигрывая играй, – сказал я, протянув руку навстречу. – Слово пацана! Чё делать-то надо?
– Особо ничего, – Анатолий Иванович пожал мою руку, – надо быть всегда рядом с ней. Сидеть рядом, гулять рядом. Находиться недалеко от нее все время. Она девочка хорошая… Многое ей нельзя только! Раз в месяц мы с тобой будем видеться, чтоб мерить давление. Она это знает, ты знаешь, я знаю. Это и будет наша тайна…
– Кусать меня, что ли, будет? – перебил я Анатолия Ивановича. – Как бабушку-няню свою? Не, я на это не согласен. То есть сразу говорю: будет кусать – в лоб получит!
– Ведь не надувал ты жабу, верно? Наврал ей? – сухо спросил он. – Наврал, я знаю. А она это чувствует. Врешь ей – кусает. Не врешь – не кусает. По-моему, честно.
– Честно, – согласился я и сознался: – Не надувал. А откуда тогда бородавка?
– От верблюда, – вздохнул Анатолий Иванович, поднимаясь с корточек. – Ты, главное, запомни, что если что, то место тебе в палате с тем ссыкуном обеспечено. Помнишь?
– Помню, – тоже вздохнул я. – Как только мне с ней быть все время рядом, если она тут в больнице лежит? Да и не могу я все время рядом быть. У меня скоро школа.
Анатолий Иванович открыл дверь и, изменив голос на глухой бас, громко сказал:
– Ну все, мама! С сыном все в порядке! Он здоров, если будут обострения, то обязательно ко мне. Можете не волноваться!
Мама, словно все это время не читала брошюру, а была с нами, подняла голову, улыбнулась и встала со скамейки.
– Календулу давать?
– А? – нахмурил брови Анатолий Иванович. – Какую календулу?
– Ну, вы ему прописали в прошлый раз. Отвар пить. Нам скоро в школу, мне нужно будет учительницу попросить, чтоб давала ему.
– Уже лишнее. – Он зачем-то погладил меня по голове и подмигнул: – В школе как раз и увидимся! Ну всё, свободны.
На крыльце мама взяла меня за руку и о чем-то расспрашивала. Говорила, что я заслужил мороженое и в «Целинном» она обязательно купит.
– А можно два? – спросил я и, словно почувствовав что-то, обернулся.
В крайнем от крыльца окне в форточку курил человек. Рядом с ним на подоконнике стояла маленькая девочка в больничной пижаме и смотрела на нас с мамой.
– Мама, – резко одернул я руку, – мне надо тебе сказать.
– Что, сынок? – удивленно спросила она, прикладывая ладонь к моему лбу. – Что сказать?
Я вновь посмотрел назад. В окне уже никого не было. Лишь штора, задернутая до середины, колыхалась от ветра.
– Два это много. Одного хватит.
– Умница, – обрадовалась мама и, заметив наш автобус, торопливо спустилась с крыльца.
Глава 6
Первый
И вот настал самый важный день в моей жизни! Важнее всех предыдущих, важнее даже будущих дней. Ну кто скажет, что пятнадцатое сентября важнее первого? Никто! Тем более последний год мне только и говорили про первое сентября, а сегодня все собрались, чтоб напомнить.
– Сынок, – говорит папа, – первое сентября – это как Юрий Гагарин перед стартом!
– Первое сентября, – хмурит брови Бабай, – это как День Победы в сорок пятом!
– Мы все будем гордиться тобой, – целует меня в лоб Абика. – Ты наш Лобачевский!
Только мама молчит, смотрит на меня и молчит. То портфель достанет, то тетрадки в него сложит, то вынет и пересчитывает. Ручки, ластик, карандаши, пенал…
– А промокашку? – вскидывая руки, с оханьем прерывает она свое молчание. – Мы забыли промокашку! Как он в школу пойдет без промокашки?!
Все, кроме меня, начинают носиться в поисках промокашек, которые я давным-давно израсходовал на самолетики. Я делаю вид, что без промокашки в школу идти глупо, бесполезно, и самое главное – все будут сидеть с промокашками, а я без. Как убогий, бишара!
– Что он у нас, бишара, что ли? – сокрушается мама. – Все будут сидеть с промокашками, а он без!
Папа смотрит на часы и выбегает на улицу.
Весь дом напоминает пчелиный улей. У нас ищут промокашки. Из квартиры Иваниди доносятся крики: «Я тебе говорила, в этих туфлях в футбол не играть! Говорила? Что ж ты, ирод-то, наделал?!» У Пиркиных дела всегда после еды, а еда у них больная тема: «Дава, школа еще никогда не была важнее завтрака, и кто скажет тебе иначе – не слушай! Ты помнишь тетю Варю, так вот тетя Варя – директор школы, и она всегда завтракает». Даже из квартиры дяди Наума доносится что-то, связанное со школой:
– Да, Светлана Ивановна, конечно! На линейке я буду обязательно в галстуке. Понял, Светлана Ивановна. Мячи, конечно, принесу! Пока! То есть до свидания, извините, не привык еще!
Ровно через час во дворе дома возле наваленной строителями кучи песка собирается наш отряд первоклашек с гладиолусами и портфелями в руках. На всех синие костюмы, белые рубашки, черные туфли. На Коле Иваниди кепка, которую тетя Хеба зачем-то напялила на его кудрявую голову. От этого Коля стал похож на важного карлика, который собирается жениться.
– Все в сборе? – осматривает собравшихся дядя Наум. – Тогда песню запева-а-ай! Раз – два! Шагом марш в школу!
– Совсем там с дуба рухнули, – крутит у виска тетя Хеба Иваниди, – алкаша в физруки взяли. Посмотреть бы на того, кто это придумал. Завтра же в гороно пойду.
– С другой стороны, свой человек в школе за детьми присмотрит. Блат! – резонно замечает дядя Владик Пиркин.
– Тоже мне блат – он уже хороший! Даром что пиджак надел и галстук у Ставроса выпросил. Все равно схожу в гороно!
Наверное, это единственный случай на моей памяти, когда мы всем двором идем вместе, держась за руки. Я держу маму и Абику, Бабай идет рядом и держит гладиолусы, слева от него шагают тетя Хеба, дядя Ставрос и их сын Иваниди. Чуть позади нас семья Пиркиных наставляет Даву на все одиннадцать предстоящих лет учебы. Справа от них, в галстуке и пиджаке, несет за спиной сетку с футбольными мячами дядя Наум. Мы идем самой лучшей дорогой от дома до школы. Той дорогой, по которой мне предстоит еще много раз пройти, стирая на ней чьи-то следы и оставляя свои. Тропинка огибает заросли полыни и кусты боярки, подводя нас все ближе и ближе к асфальтной улице. Все когда-то идут в первый раз в школу. Абика с Бабаем вели в школу мою маму, их, в свою очередь, отводили их родители, а тех…
– Куда он делся? – крутя головой по сторонам, спросила мама сразу всех. – Сына в школу ведем!
– Найдется, – ответил за всех Бабай, – я его знаю!
Перед школьными воротами наша делегация сделала остановку. Мне вновь поправили воротник, Даве объяснили, кому дарить цветы, а Иваниди погрозили пальцем.
– С богом, – выдохнул дядя Наум и, перетаскивая сетку с мячами через крутящийся турникет, протиснулся во двор школы.
Мы последовали за ним.
Вдоль всего парадного входа на бетонной площадке стояли празднично одетые дети. Рассортированные согласно своему росту школьники о чем-то живо разговаривали и смеялись. Я огляделся по сторонам, ища знакомые лица.
– Вон наши, – подтолкнул меня в плечо Коля, – и воспиталка тут уже.
– Где? – Я не заметил, куда он указал пальцем.
– Да вон! У крыльца. Давай туда. Догоняй, – сказал Иваниди и юркнул в толпу, пробивая себе путь локтями.
Я посмотрел на маму. Уговор был, что на линейке я стою один. Без родителей. Это важно! Это архиважно, и мы об этом договаривались.
– Я помню, сынок, – сказала мама. – Давай! Иди к друзьям!
– Спасибо. – Я обнял ее и, забрав гладиолусы у Бабая, рванул следом за Иваниди. За мной побежал и Дава Пиркин.
Добравшись до своей группы, мы поздоровались со всеми пацанами и даже девчонками, что случалось довольно редко. Обычно это бывало или на день рождения, или когда ты сильно обидел их. Сегодня это произошло спонтанно и, скорее всего, завтра уже не повторится. Тетя Валя, нарядная, в синем платье, вся нагруженная цветами, стояла рядом с нами и с любовью смотрела на всех. Увидев меня, она слегка улыбнулась и, получив предназначенный ей букет гладиолусов, сказала спасибо. Если это и есть школа, если так всегда и будет – то я готов стать отличником. Я готов не баловаться и дарить цветы. Здороваться и стоять со всеми на линейке. Я согласен не врать, да и зачем врать, когда так ярко светит солнце и твои друзья светятся еще ярче. Мои мысли прервал писк микрофона: женщина с тугой, словно канат, косой вышла на середину линейки.
– Здравствуйте, дети! – громко сказала она. – Меня зовут Светлана Ивановна! Я завуч начальных классов! – Женщина сделала паузу и обвела взглядом всех нас. – Сегодня, дети, вы вступаете в новую жизнь! Еще не совсем взрослую, но ответственную! Ответственность – это то, чему вы должны научиться с первых дней учебы! – Светлана Ивановна вновь оглядела нас и продолжила: – Все мы, и я в том числе, когда-то давно пошли в первый класс. Все мы учились! И сегодня это право – право учебы, право новых знаний и побед принадлежит вам! И от вас требуется учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал… – Завуч в третий раз замолкла, и я понял, что молчать она будет до тех пор, пока не услышит, кто нам это завещал.
– Ленин! – раздался звонкий крик слева от меня.
Вся линейка услышала этот возглас и дружно подхватила его:
– Ленин! Дедушка Ленин! Владимир Ильич!
– Ленин, – тихо прошептал я от удивления.
Первый крик принадлежал девочке с двумя красными бантами. Школьная форма с белым фартуком, розовые колготки, чуть скривленный правый уголок рта. Алиса стояла сзади и смотрела на меня. Я обомлел. Значит, Анатолий Иванович сдержал свое слово, и «это» началось. Значит, слово пацана, которое я дал ему, тоже надо было держать свято, как самураи дорожат своей честью. Вот только самураям тысяча лет, а пацанам – то есть мне – всего шесть.
«Сможешь держать честь – значит, пацан! Значит, самурай! А нет – полицай», – напутствовал меня дядя Наум и еще добавил, что в будущем самураи в Японии останутся, а вот пацаны у нас сгинут – перестройка растопчет. И мы якобы последние, кто так называет себя.
– А тех, кто не будет слушаться, – услышал я голос над головой, – мы оставляем на второй год! Как фамилия? Почему отвернулся и не слушаешь?
Я поднял голову. Светлана Ивановна с микрофоном в руке нависала надо мной, желая знать, кто я такой и откуда. Стоявшая рядом тетя Валя что-то сбивчиво ей объясняла.
– Понятно. Муратов, значит. Разберемся! – прищурив глаза, сказала завуч. – А теперь, дети, все по своим классам! Первый урок и первый звонок! Удачи вам!
С трелью звонка началась сутолока. Потеряв из виду Алису, я попытался догнать свой класс, проталкиваясь через толпы одинаковых костюмов, букетов, портфелей. Со всех сторон лезли незнакомые лица детей и провожающие их взрослые. Заметив кепку Иваниди, я побежал к нему. Дорогу мне преградил отец.
– Уф, успел, – запыханно сказал он. – Звонок только что был! Где портфель?
Не успел я расстегнуть портфель, как возле нас оказалась мама.
– Вы меня вдвоем убьете скоро! – чуть не плача, сказала она. – Один первый звонок сына пропустил, второй на линейке в обратную сторону развернулся и уснул. Ты где был? – спросила она папу. – А ты чего там увидел? – сразу же последовал вопрос ко мне.
– Вот… – Отец достал из кармана стопку тетрадок. – Во всех промокашки! Успел!
– Ладно, – пожал я плечами. – Я пошел?
– Беги быстрее! – закричала мама. – На первый урок не хватало опоздать!
Я метнулся к парадному входу. Залетев на ступеньки, обернулся. Мама вытирала платком слезы, папа махал рукой с кипой тетрадок, и я, потянув на себя массивную дверь, вошел в школу.
– Опаздываем, – как-то иначе, чем в садике, сделала замечание тетя Валя. – Проходи и садись на свободное место.
– Спасибо, тетя Валя, – сказал я, заходя в класс.
– Валентина Павловна Карамысова, – поправила она меня. – Мы уже не в детском саду!
Все передние парты были заняты. Второй и третий ряд тоже. Лишь на самом последнем, у стены со шкафами, остались свободные места. Иваниди с Пиркиным сидели на первой парте, разложив перед собой тетради с ручками.
– Сегодняшний наш начальный урок посвящен Родине! Все мы знаем, что столицей нашей Родины является… Какой город? – спросила нас Валентина Павловна.
– Москва! – хором ответил класс.
– Правильно, Москва!.. Муратов? Ты сядешь когда-нибудь?
Я все никак не мог выбрать себе место. Одна пустая парта стояла возле окна, другая возле стенки, и с обеих доску не было видно нормально.
– У окна, – наконец выбрал я место, где мне предстояло учиться всю дальнейшую жизнь. – Можно?
– Садись, – разрешила Валентина Павловна и продолжила: – Так вот. Мы с вами должны знать не только столицу нашей Родины, но и многое другое. Наша Родина самая большая в мире и самая справедливая. Как называется наша Родина?
– Советский Союз! – снова хором ответил класс.
– Верно! И состоит она из?..
Тут класс промолчал. Из чего состоит наша Родина, точно никто не знал.
– Из городов?
– Нет.
– Из стран?
– Тоже нет. Ребята, вы можете найти ответ в названии Родины! – подсказала Валентина Павловна.
– Из советских! – догадался Иваниди. – Родина состоит из советских.
– Ну… ты на верном пути. – Учительница прошла к доске и начала что-то рисовать.
– Советских Союзов? – неуверенно проговорил Иваниди.
– Республик! – закричал я, вспоминая уроки географии Бабая. – Пятнадцать республик! Греческой среди них нет.
Класс на слове «греческой» рассмеялся. Иваниди развернулся и кинул в меня ручку. Я бросил в него пенал, но промахнулся и попал в Пиркина. Дава, изобразив смертельное ранение, свалился со стула. В классе начался хаос, все стали кидаться друг в друга тетрадями, карандашами, в ход пошли портфели. Валентина Павловна от неожиданности сначала забилась в угол и ошалело смотрела на эту вакханалию, затем стала истошно орать. На крик прибежала Светлана Ивановна, следом за ней в класс втиснулся дядя Наум с сеткой мячей.
– А ну-ка! – грозно прикрикнула на нас завуч. – Это что такое? Вы в школе. Мигом по местам!
Класс словно только и ждал этого окрика. Разом все успокоились и расселись за свои парты, аккуратно сложив руки.
– Кто зачинщик? – Светлана Ивановна обвела взглядом класс. – У кого хватило ума на первом школьном уроке в своей жизни устроить такое? – Она остановилась на мне.
Дядя Наум, стоявший рядом с ней, сказал:
– Это от перевозбуждения у них. Искать виновных непедагогично.
– И все же виновные должны быть наказаны, – игнорируя его слова, произнесла завуч. – Кто?
Никто не хотел говорить. Молчала даже моя бывшая воспиталка тетя Валя, а теперь учительница Валентина Павловна. Молчал и класс. Но молчать – это одно, а смотреть – совсем другое. Когда на тебя смотрят и молчат, вывод сделать нетрудно.
– Встать! – глухим басом приказала Светлана Ивановна. – За мной!
Я встал, не зная, собрать вещи с парты или оставить. Решил, что лучше все же оставить, и, провожаемый сочувствующими взглядами одноклассников, вышел из класса. Через секунду за мной выскочил Иваниди.
– Куда нас? – шепотом спросил он.
– Не знаю, – так же шепотом ответил я, – наверное, выгоняют из школы.
В учительской было шумно. В одном углу за столом толстый дядька размахивал руками и возмущался:
– Курят уже! Как паровозы. Поймал двоих за школой. Родителей вызвал. А им что – стоят ухмыляются.
– Время такое, – сокрушенно покачала головой старушка в массивных очках, – хорошо хоть не пьют.
– Начнут, – убедительно сказал дядька. – Помяните мое слово: еще года два – и начнут!
– Куда катимся, – вздохнула старушка и, приподняв очки, взглянула на нас.
Дядя Наум зашел в учительскую, не выпуская сетку из рук.
– Вот новая парочка хулиганов, – развела руками Светлана Ивановна, – на первом же уроке устроили свару, напугали новенькую учительницу… довели до слез.
– Она не новенькая, – сказал я.
– А есть разница, какую доводить до слез? – удивленно спросила старушка. – То есть вы считаете, молодые люди, что старых учительниц можно?
– Они больше так не будут, – вступился за нас дядя Наум. – Не будете же?
– Не будем, – согласились мы с Иваниди. – В первый и последний раз!
– Поверим? – с надеждой повернулся к старушке и толстому дядьке дядя Наум. – Светлана Ивановна, дадим будущему шанс?
Старушка вновь приподняла очки, рассматривая дядю Наума.
– А вы, собственно…
– Новый учитель физкультуры Наум Вячеславович Миник, – не дав ей закончить, представился дядя Наум. – Витебский педагогический. Выпуск семьдесят второго.
– Надо же… – подозрительно сказала старушка. – Откуда такие кадры? Светлана Ивановна, а как же Альберт Михайлович?
– Альберт Михайлович уже сдал свои документы. Уезжает Альберт Михайлович! Физруков нету. Не-ту! А тут с образованием. – Светлана Ивановна подошла к столу, взяла папку с документами и стала внимательно их читать. – В какой класс определили?
– Да, вот в какой? Везде полный комплект! В первый «Ж», там еще одно место оставалось, – вытирая пот со лба, затараторил толстый дядька. – Как раз в их класс и отправили, – кивнул он на нас с Иваниди.
– И писать и читать уже умеет, – добавила старушка. – Вообще любопытная девочка, вам бы на нее взглянуть, Светлана Ивановна.
– Нагляжусь еще. – Завуч захлопнула папку. – Ну что с этими делать? Намучаемся с ними. Может, сразу в садик обратно?
Учительская поплыла у меня перед глазами. Толстый дядька, старушка, завуч, физрук, отличницы, двоечники… Первое сентября, которое я ждал всю свою жизнь, заканчивалось. И заканчивалось совсем не так, как представляли его мои родные и я сам. Ладно, понятно, что я не Юрий Гагарин, конечно, мне далеко до Лобачевского, и даже День Победы – это праздник, до которого мне еще предстоит тысячу раз проиграть, чтоб понять его смысл. Никто ничего великого от меня пока не ждал… но не так же проигрывать – в первый день учебы с позором вернуться в садик!
– Не-е-т! – закричал я. – Последний шанс!
– Последний шанс, – спохватился Иваниди, имея неплохой навык выпрашивания таких шансов перед батиным ремнем, – самый что ни на есть последний.
– Дадим им шанс, – соскочил со стула присевший было дядя Наум. – Под мою ответственность!
Светлана Ивановна недоверчиво посмотрела сначала на нас, затем на дядю Наума, подумала и, прихватив с собой папку, двинулась к двери со словами:
– Под вашу. И чтоб никаких больше драк!
– Никаких! – клятвенно заверил дядя Наум. – Они у меня лучше всех будут учиться!
Пока мы шли от учительской до классного кабинета, дядя Наум учил нас жизни в школе:
– Здесь не все зависит от оценок. Понятно? Какие бы вы умные ни были – поведение важнее! Запомните: кто балуется, не слушается, ведет себя как ему вздумается – тот первый кандидат на вылет!
– А второй? – поинтересовался я.
– А второй тот, кто задает неудобные вопросы, – подмигнул мне дядя Наум и открыл дверь в класс.
Изменения там были налицо. Внушительная педагогика Светланы Ивановны подействовала. За партами все сидели тихо, Валентина Павловна что-то рисовала мелом на доске и не спеша объясняла классу:
– Когда кто-то хочет ответить или что-то сказать, то он?..
– Поднимает руку, – сказала Вика Разина, которая еще в садике научилась поднимать руки по команде. – Вот так! – Она подняла правую руку, приставив локоть к пальцам лежащей на столе левой руки так, чтобы образовался прямой угол.
– Правильно, – расцвела Валентина Павловна. – Вике за урок ставим пять!.. Заходите, – прибавила она, заметив нас с Иваниди.
Мы молча прошли в класс. Иваниди, подойдя к своей парте, обнаружил на своем месте Алию Махметову и стал недоуменно озираться по сторонам. Пиркин молча сидел рядом с Алией и делал вид, что она всю жизнь сидела рядом с ним и никакого Иваниди и в помине рядом не было. Алия, подражая Пиркину, тоже притворялась, что знать не знает, почему к их парте подошел этот кучерявый мальчик. Вообще, весь класс делал вид, что все так и было.
– Я запомню, – зло сказал Иваниди и пошел выбирать себе другое место.
За моей партой сидела Алиса. В принципе, я еще в учительской понял, кто такая девочка, которая умеет читать и писать. Еще бы не уметь. Семь лет. В семь лет я тоже буду уметь читать и писать, уже практически умею, диафильмы Давиду с Колей озвучиваю, и они верят.
Алиса расположилась ближе к проходу, оставив мне место возле окна. Тетради мои она сложила в стопку, аккуратно разложив рядом с ними ручки и цветные карандаши. Пенал, который я кинул в Иваниди, лежал на краю парты.
– Привет, – сказала она как ни в чем не бывало. – Садись, будем учиться.
– Тоже мне, – не найдя ничего лучше, ответил я и, обойдя ее стул сзади, сел на свое место.
– Не обижайся за тот случай, – шепнула Алиса, – я не специально, понимаешь?
– Какой случай? Ты о чем? – Я прикинулся, что не понимаю, о чем она говорит. – Не помню.