Говорит мужчина

Man speaks

1. ИЕЗАВЕЛЬ

«Иезавель/ Jezebel/1993». Монолог театрального критика. История из жизни. Профсоюзы не зря отстаивали свои права. И если хотят защитить кого-то из своих, то обычно добиваются желаемого, каким бы весомым ни была причина для увольнения. Конечно, приводит это к вседозволенности, но кого это волнует, если поставленная цель достигнута. Вот и наш герой теперь пишет рецензии, не бывая на спектаклях.

Пьеса посвящается моим друзьям Анне Терезе Каскио и Пэту Скипперу, которые прислали мне старую газетную вырезку и позволили переночевать на диване в гостиной.

Один персонаж – ДЖЕЙМС ПРОФИТ[1], театральный критик, который говорит со зрителями из нью-йоркского бара в 1930-х гг.

(Один персонаж – ДЖЕЙМС ПРОФИТ, театральный критик. Он говорит со зрителями из нью-йоркского бара в 1930-х гг.)

ПРОФИТ. Многие думают, что у критиков нет сердца, но можете мне поверить – это чушь. У нас есть и чувства. Из нас течет кровь, мы нуждаемся в любви, нам нравиться ощущать собственную важность, как и любому другому. Просто у нас есть работа, и ее нужно выполнять. Разве вы не заглядываете в газету, чтобы посмотреть, что в ней написано, прежде чем потратить время и деньги на фильм, который слишком глуп даже для вашей собаки? Я выполняю важную общественную функцию. И что за это получаю? Кто-нибудь хоть раз скажет спасибо? И не мечтайте. Но я горжусь своей работой. Поэтому хочу объяснить, как случилась вся эта хрень с Иезавель, и тогда вы все поймете сами.

Все началось с того, что Макгонигл отправил меня на этот балетный концерт, сольник одной дамы, балерины, пик формы которой уже лет двадцать, как миновал. Я не хотел туда идти. В последнее время я практически не пишу об этом балетном дерьме, но в свое время это была моя специализация. Черт, да все когда-то было моей специализацией. О чем только я не писал для этой газетенки, от садоводства до убийств. Но мне особенно хотелось отделаться от этого задания, потому что танцовщицу я знавал лично, видел ее в Чикаго, когда она была куда как моложе и красивее. Она и тогда выступала в этой программой, под названием «Иезавель». Мне не сильно понравилось, и каковы были шансы, что понравится теперь, по прошествии стольких лет, когда на ее заду прибавилось достаточно жира, чтобы испечь двухлетний запас имбирных пряников? А кроме того, эта чертова шлюха отказалась переспать со мной. С той частью населения Чикаго, которая носила брюки, переспала, даже с некоторыми в юбках, но не со мной. Я легко представлял себе, какой увижу ее: старая, жирная задница, глупая улыбка на бледном, обрюзгшем лице, выдающая себя за женщину, которая в два раза моложе, пошатывающаяся, как закинувшийся наркотой лебедь, и старающаяся не пердеть. И еще толпа кретинов вокруг меня, прикидывающихся, будто им выпало счастье лицезреть чудо на сцене, тогда как на самом деле им скучно до смерти, и в зале они сидят лишь для того, чтобы другие видели, какие они культурные. Господи, смех, да и только.

И однако, я собирался пойти. Действительно собирался. Я хочу сказать, это работа, пусть в этом случае грязная работа, но ее нужно делать. До начала оставалось немного времени, вот я и заглянул в «Рико», чтобы пропустить пару стаканчиков, а там сидел этот сукин сын Джон Рис Пендрагон[2]. Господи, как я ненавижу этого парня. Мерзавец ездит по всему миру, всегда освещает какую-нибудь войну или скандал, берет интервью у всех, начиная от Генри Джеймса и заканчивая Джоан Кроуфорд, а тех, кто между ними, я не упоминаю. И этот сукин сын ненавидит меня. Думает, что я – низшая форма жизни.

«Откуда ты, черт побери, выполз, Джимми? – спрашивает Пендрагон. – Решил залиться галлоном вина, чтобы проспать всего Шекспира?»

Я предложил ему совершить неприличное деяние с овцой, но он лишь рассмеялся. Сидел с брюнеткой, блондинкой и рыженькой, и как обычно, прекрасно с ними ладил. Этот парень всегда пользовался невероятным успехом у женщин. Никак не пойму, как у него это получается и что они в нем видят. Я знаю, что ему уже никак не меньше семидесяти, но брюнетка, самая красивая из всех трех, вроде бы начинает проявлять ко мне интерес, да только Пендрагон что-то им говорит, они смотрят на меня и смеются, так что мне понятно: рассказал обо мне какую-нибудь гадость.

Я, конечно, соображаю: если хочу увести брюнетку, лучше подобраться к ним поближе, что и делаю. Все три женщины – ослепительные красотки, вот я и говорю: «А вы, дамы, часом, не актрисы?» И, разумеется, они актрисы. Точнее, танцовщицы, безработные, естественно. И им говорю: «Я – Джеймс Профит, знаменитый театральный критик», – и мои слова производят на них впечатление. Они спрашивают, иду ли я этим вечером в театр, вот я и говорю, что должен идти на балетный концерт, сольник этой старой, вышедшей в тираж когтеобразной стопы. Пендрагон смотрит на часы и говорит, слушай, а не пора ли тебе топать в театр, дружище? Шоу вот-вот начнется. Но чем больше я выпиваю вина, тем лучше выглядит брюнетка, да и две другие тоже, поэтому я говорю: «Черт, Пендрагон, мне совсем не обязательно идти туда. Я и так знаю, что там будет». И я красочно описываю им, как эта жирнозадая старуха будет ползать и спотыкаться на сцене, словно королева страусов, а в конце ее сбросят головой вниз с башни, а это моя любимая часть, потому что всегда есть шанс, что она не попадет на маты и сломает свою тощую шею. Девушки так смеются, что я даже боюсь, а не подпустили ли они в трусики, прикасаются ко мне, их волосы летают у моего лица. Боже, как сладко они пахнут. Пендрагон вновь указывает на часы, и я говорю: «Не пытайся избавиться от меня, Джонни. Черт, я напишу эту чертову рецензию, и не появившись в театре». Он говорит, что мне это с рук не сойдет, я предлагаю ему поспорить на двадцать баксов, что все у меня получится, и он говорит: «Заметано».

Я пребываю в чертовски хорошем настроении, ни облачка на моем горизонте, но Пендрагон говорит: «Эти козлы доберутся до тебя, Джимми. Они до тебя доберутся».

Но меня уже понесло. Я сочиняю рецензию на ходу, девушки смеются, у меня полное ощущение, что я произвел на них должное впечатление, но потом иду в сортир, возвращаюсь, а их нет. Бармен говорит мне, что Пендрагон ушел с брюнеткой, а блондинка ушла с рыженькой. Такой поворот событий, естественно, вгоняет меня в депрессию, я выпиваю еще пару стаканов вина, бросаю взгляд на часы и вижу, что уже половина одиннадцатого. Поэтому ловлю такси, еду в редакцию, пишу рецензию, сдаю, еду домой и ложусь в постель. Прямо скажу, это была одна из лучших моих рецензий. Я ей гордился.

На следующее утро я притаскиваюсь в газету с невероятным похмельем, и кто-то из театра звонит в редакцию, и они в ярости из-за моей плохой рецензии этой толстой старой заднице, и Макгонигл на телефоне, говорит: «Да, да-да, да-да-да», – как и всегда, а потом разражается короткой речью о свободе прессы, Первой поправке и прочего дерьма, но вдруг успокаивается и вновь возвращается к «да, да-да, да-да-да», а потом неожиданно добавляет: «Понимаю. Понимаю. Я разберусь и перезвоню вас». Идет к моему столу с мрачным выражением лица и говорит: «Джимми, их немного разозлила твоя отвратительная рецензия на вчерашний балетный концерт».

«Послушай, Мак, – говорю я, – у меня рвется сердце от жалости к ним, но если они не выносят жары, пусть уберут зад с этого чертова радиатора».

И слышу от Мака: «Возможно, в этом ты прав, Джимми, но дело в том, что вчера звезда неважно себя почувствовала, не смогла выйти на сцену и ее кем-то заменили. Поэтому этой старой толстой задницы, как ты, если я правильно понимаю, назвал ее в своей вызвавшей недовольство рецензии, вчера в театре просто не было».

Голова меня убивает, но я не паникую. Говорю: «Послушай, Мак, что в этом такого? Вчера я тоже неважно себя чувствовал. Наверное, что-то съел. Вот и пропустил объявление насчет замены. Значит, это дерьмо исполняла другая задница. Также дерьмово».

«Но, Джимми, – говорит Макгогнил, – когда старая толстая задница не появилась, они не заменили ее другой женщиной. Дублерши у нее нет. Она – единственная, кто исполняет «Иезавель», поэтому они выпустили двух парней, чертовых Фрика и Фрэка, с их программой «Каин и Авель».

«Двух парней? – переспросил я. – Это были два парня?»

«Так они мне говорят», – отвечает Мак.

«Что ж, – говорю я, – наверное, я оставил очки дома».

«Ты на концерт не ходил, так, Джимми?» – спрашивает Мак.

«Конечно, ходил, – упорствую я. – За кого ты меня принимаешь?»

«Джимми, – говорит он, – как ты мог принять двух здоровенных гребаных гомиков, изображающих Каина и Авеля, за одну толстую тетку, изображающую Иезавель?»

«Знаешь, Мак, у этой женщины зад такой же большой, как у двух мужчин».

Но я знал, что это не прокатит.

«Ты по уши, по уши в говне, – говорит Мак. – И я не знаю, удастся ли мне тебя вытащить».

«Думаю, волнения напрасны, – говорю я. – Все рассосется. На самом деле всем плевать».

Как выясняется, нет. Дикий крик подняли другие газеты, из некоторых я успел уволиться в прошлом, и уходил, сжигая мосты. Так эти говнюки только и ждали шанса посчитаться со мной, поэтому сейчас дали себе волю. Плюс театральное сообщество закусило удила, отчасти потому, что я иной раз с нелицеприятной честностью отзывался о некоторых его представителях, по праву крупнейшего в мире эксперта. А что самое худшее, кто-то докапывается до блондинки и рыженькой, и те клянутся, что слышали, как я похвалялся, что и не нужно мне идти туда, чтобы написать рецензию. В итоге Старик вызывает Макгонигла в свой кабинет, устраивает представление с криками, швырянием вещей и использованием очень образных идеоматических выражений, Макгонигл выходит оттуда в великой печали и говорит: «Извини, Джимми, но Старик требует, чтобы я указал тебе на дверь. Выбора у меня нет. Очисти стол».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Фамилия у критика говорящая: prophet – пророк (англ.).

2

Джон Рис Пендрагон – один из основных персонажей саги «Пендрагон-Армитейдж», действующее лицо множества пьес, наряду с Беном Палестриной и Джоном Роузом несет в себе автобиографические черты.