Воронцов. Перезагрузка

Глава 1

Алексей впечатал кулак в стол. Стакан подпрыгнул, вода выплеснулась на распечатки, и отчёты, ради которых он три недели ложился под утро, начали расползаться прямо у него на глазах.

— Игорь Семёнович, вы хоть примерно понимаете, сколько я в это вложил? Цифры настоящие! Прибыль будет, я всё пересчитал раз двадцать!

Генеральный директор «МосИнвест» от смартфона не оторвался. По экрану ползла лента мемов какого-то развлекательного канала. Игорь Семёнович досмотрел ролик до конца, хмыкнул и только после этого поднял на Алексея скучающие глаза.

— Алексей Владимирович, — процедил он, — вы у нас три года. А ведёте себя так, будто что-то из себя представляете. — Телефон лёг экраном вниз, и это, видимо, следовало считать великой милостью. — Ваша презентация — бумажка. Совет директоров похоронит её за десять минут.

— Да вы в расчёты даже не заглянули! — Алексей ткнул пальцем в мокрые листы. — Их проверял ваш зам по финансам. Их подтвердили независимые эксперты, трое!

Игорь Семёнович демонстративно отвернулся к панорамному окну и заговорил куда-то в стекло:

— Вы не понимаете, Романов. Проект уже согласован с «вышестоящими инстанциями», — он изобразил в воздухе кавычки; маникюр у него был аккуратнее, чем у секретарши. — И реализовывать его будет «АртСтрой». Весьма перспективная фирма, должен я вам сказать. Принадлежит, между прочим, племяннику нашего глубокоуважаемого вице-губернатора.

Вот теперь дошло. Полгода работы уезжали в мусорную корзину: переговоры с поставщиками, разрешения, которые он выбивал со скрипом, пересчитанная десять раз смета, две командировки за свой счёт. Проект отдавали очередному блатному, чья контора по традиции разворует бюджет, провалит сроки, а потом получит ещё миллионов сорок на «доработку». Пьеса шла по накатанной, менялись разве что декорации.

— Значит, так, — сказал Алексей.

Внутри поднималось знакомое злое тепло. Из-за него трудовая книжка Алексея напоминала список покупок, который жена сунула мужу в карман: длинный и весь в зачёркнутых пунктах.

— Предлагаю поговорить начистоту.

Игорь Семёнович закатил глаза и вздохнул на весь кабинет:

— Слушаю вас внимательно, но быстро. У меня через десять минут встреча с людьми, которые действительно важны.

— Какой процент отката вы получаете с этой сделки?

Алексей сказал это почти шёпотом. В кабинете стало так тихо, что на сороковом этаже «Москва-Сити» пробился гул машин далеко внизу.

— Что вы себе позволяете? — выговорил генеральный по слогам.

— То, что надо было сказать года полтора назад. — Алексею вдруг стало легко, будто с плеч сняли рюкзак с кирпичами. — Вы обыкновенный взяточник. Контора по уши в откатах, проекты уходят тем, кто умеет делиться, а делать их пусть кто-нибудь другой умеет. И меня от этого дерьма тошнит, если вам интересно.

Игорь Семёнович поднялся и упёрся костяшками в стол.

— Вы уволены. Немедленно. Пропуск оставите на стойке охраны. И считайте, что вам несказанно повезло, если я не подам заявление за клевету.

Алексей нарочито медленно взял портфель, дошёл до двери и на пороге обернулся:

— Не трудитесь, заявление скину по электронке. И да, Игорь Семёнович… идите на хер. Искренне ваш, Алексей Романов.

***

В вагоне было не протолкнуться. Алексей висел на поручне, адреналин гулял по венам и утихать не собирался. Квартира с видом на парк, куда они с Машкой собирались переезжать в октябре, отменялась. Кредит за машину — нет. Господи, о чём он только думал.

«Станция Баррикадная. Будьте осторожны при выходе из вагона».

Вагон дёрнуло так, что толпу швырнуло вперёд единой массой. Пальцы соскользнули с поручня, и Алексей на полном ходу встретился головой с металлической стойкой.

В глазах полыхнуло белым. Потом пришла темнота и низкий гул откуда-то издалека, будто к нему приближалось что-то очень большое.

Последняя мысль оказалась такая: «Маша меня убьёт, если я опоздаю на ужин знакомства с её родителями…»

***

— Господин Егор! Господин Егор, просыпайтесь, Христом Богом молю, батюшка с матушкой уже все глаза проглядели!

Веки разлеплялись с трудом. Меня тряс за плечо кто-то невысокий и круглый — женщина в длинном тёмном платье и платке, повязанном не по-нашему. Мозг выдал первую версию: косплей, ролевой фестиваль.

— Чего тебе? — просипел я и осёкся.

Голос был не мой.

Я сел. Кровать тоже была не моя: громоздкая, с резными спинками и балдахином, какие я до сих пор видел только в кино. Комната оказалась чужая насквозь. Высокий потолок, обитые тканью стены. Дубовый шкаф занимал места примерно как половина моей московской кухни. В углу перед тёмной иконой горела лампада, и тени по стенам ходили туда-сюда.

— Что за хрень? — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

— Ох, опять браниться изволите с утра пораньше, — женщина всплеснула руками и торопливо перекрестилась. — А ведь Прасковья Никитична сказывала, вы с колыбели ангелочком были…

Я уставился на свои руки. Они тоже оказались чужими: узкие, с длинными пальцами, без мозолей от штанги и без сбитых после спаррингов костяшек, зато со старым шрамом у безымянного. Часов Garmin на запястье не было, а я с ними практически сросся.

— Я… где я? Кто ты?

Между лопаток стало мокро. Спина, к слову, тоже чувствовалась иначе — уже в плечах, но жилистее.

— Господи, да никак вы опять не в себе? — Женщина заглянула мне в глаза и понизила голос. — Это я, Агафья, нянька ваша, Агафья Петровна. Вы в родительском доме… пока что. Сами знаете, батюшка гневается страшно. Мне велено вас одеть да к столу проводить.

Она полезла в шкаф и стала выкладывать на сундук рубаху из тонкого полотна, брюки, чулки и какую-то удлинённую жилетку непонятного назначения.

— Постой. — К горлу подкатило, я сглотнул. — Какой сейчас год?

Агафья моргнула.

— Лето тысяча восемьсот седьмое от Рождества Христова, как и вчера было. Ох, неужто вы так сильно головушку зашибли, когда с квартальным сцепились? Николай сказывал, вы на ногах еле держались, когда домой заявились…

Ещё вчера я, Алексей Романов, менеджер среднего звена в крупной IT-компании, послал начальство к чёрту и поехал домой в метро. Хорошо, видать, приложился головой.

Жёсткое бельё щекотало кожу, от стен несло деревом и свечным воском. Солнце лезло в окно с частым переплётом и раскладывало на полу светлые клетки.

— Агафья. — Я постарался, чтобы голос не дрожал. — А я… кто?

— Ну вы и впрямь умом тронулись. — Женщина покачала головой. — Вы — Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Петровича и Марии Фёдоровны. Двадцати лет от роду, не женаты, хотя давно пора бы.

Она сунула мне одежду, словно беспомощному ребёнку.

— Одевайтесь скорее, не то батюшка ещё пуще разгневается. И так беда: по дому слух ходит, будто вас нынче из семьи выгонят за вчерашнее буйство. Помилуй нас всех Господи!

Для сна было слишком подробно, а на розыгрыш никто не стал бы тратить таких денег — одну эту лампаду в углу на реквизит не выпросишь. Выходило, что я сижу в чужом теле и чужом веке, и положение у меня довольно поганое.

— Мне нужно одеться? — Я оглядел вещи. Инопланетный артефакт был бы понятнее. — А… как это надевается?

Агафья округлила глаза до размера чайных блюдец:

— Да вы точно не в себе! Ну-ка, давайте помогу, как в детстве, когда вы ещё от горшка два вершка были.

Дальше был цирк. Агафья, причитая и крестясь, натягивала на взрослого мужика рубаху и застёгивала ему штаны, а я стоял столбом. Разобраться самому в этих завязках и крючках, придуманных нарочно, чтобы испытывать человеческое терпение, у меня не было ни единого шанса.

Волосы оказались гораздо длиннее, чем я носил всю жизнь. Я кое-как пригладил их ладонью и пошёл за Агафьей по длинному коридору. Со стен на меня смотрели хмурые предки.

— Нянюшка, — прошептал я, — а что вчера случилось? За что меня хотят выгнать?

Агафья оглянулась и зашептала, едва шевеля губами:

— Ох, грехи наши тяжкие… Вы ж вчера опять в трактире пировали, в карты проигрались вчистую — говорят, чуть не тыщу рублей спустили! А потом квартального надзирателя поколотили, когда тот вас усовестить пытался. Насилу откупились, чтоб под арест не взяли. Батюшка вне себя от гнева!

Замечательно. Получается, что тело, в которое меня занесло неведомой силой, принадлежало редкостному дебилу с талантом находить неприятности.

Мы спустились по широкой лестнице в зал, где за длинным столом уже сидели трое. Бородатый мужчина во главе стола глядел на меня в упор и, кажется, не моргал вовсе; борода у него была окладистая, седеющая, подстриженная кем-то умелым. Справа сидела женщина средних лет в строгом тёмном платье, с высокой причёской, затянутой в сетку, будто на приём к императору собралась. Напротив пристроилась сухощавая старуха, щурилась недобро и водила крючковатым носом. Ведьма из детской книжки, только без ступы.

Повернулись они ко мне разом, и у меня появилось стойкое ощущение, что приговор давно написан, а мне сейчас дадут последнее слово.

— Явился, голубчик. — Бородатый говорил ровно, только пальцы на скатерти сжимались и разжимались. — Изволь сесть, нам предстоит серьёзный разговор. Весьма серьёзный.

Я сел на край стула. Объяснять этим людям, что внутри их сына сидит посторонний, было бы чистым самоубийством: меня сочтут сумасшедшим или, того хуже, бесноватым. Костры, положим, уже не жгли, но смирительные рубашки наверняка водились, а к ним прилагался какой-нибудь монастырский подвал.

Больше всего меня ужасала мысль, что всё это реальность. Что моё сознание каким-то невероятным образом перенеслось на два столетия назад, в тело молодого дворянина-дебошира. Читал я иногда на самиздате про такое, посмеиваясь над фантазией авторов. Вот и досмеялся.

— Егор Андреевич. — Отец (а это, несомненно, был отец Егора) тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Терпению моему пришёл конец. Вчерашний твой поступок переполнил чашу. Почти тысяча рублей карточного долга за последние три года, попойки, драки, распутство, срам, о котором мне доносят чужие люди. Ты позоришь наш род, и я не могу более этого терпеть.

— Мы столько лет молились о твоём исправлении, — подхватила женщина (очевидно, мать), прижимая к глазам кружевной платочек. — Нанимали лучших учителей, возили за границу…

— И всё впустую. — Отец ударил ладонью по столу. — Посему я принял решение: ты более не являешься сыном своего рода. Фамилии тебя пока не лишаю. До первой весточки позорной. Но надела и всякого содержания считай, что и не было. Бумаги уже готовы.

Я сидел оглушённый. Меня, то есть Егора, только что официально лишили наследства и выгнали из семьи. В двадцать первом веке это тянуло бы на громкую семейную ссору и пару вспыльчивых постов в соцсетях, но в тысяча восемьсот седьмом…

— Что… что теперь будет? — прохрипел я, и собственная гортань меня не слушалась.

— Теперь? — Отец поджал губы. — Теперь ты волен идти на все четыре стороны. Ты уже не ребёнок, чтобы я за тобой надзирал. Хочешь — иди в услужение, хочешь — в монастырь. Мне всё едино.

Я не знал, что сказать. Ситуация была настолько чудовищно нелепой, что слова застряли в горле рыбьей костью.

Тут заговорила старуха, и голос у неё скрипел, как несмазанная дверь:

— Андрей, мальчишка — дурак и повеса, кто ж спорит. Но всё ж тебе не чужой. Я так мыслю — пусть едет в Уваровку. Я ему ту деревню отписала, что мне от дядюшки Прохора досталась. Там и имение имеется. Пущай сидит, хлеб растит. Может, на свежем-то воздухе да за сохой ходючи, за ум возьмётся.

— Маменька. — Отец развернулся к старухе всем корпусом. — Вы опять его балуете. После всего, что он натворил!

— Не перечь. — Старуха стукнула по столу костлявой рукой, приборы зазвенели. — Моё имение — моя воля. Отписала, значит отписала. Деревня, конечно, дрянь, всего-то дворов пятнадцать, да и те едва концы с концами сводят. Изба того хуже: полвека никто не жил, крысы да тля хозяйничают. Но крыша над головой будет, на большой дороге не околеет.

Она нашла меня взглядом:

— Слышал, оболтус? Будешь в Уваровке сидеть, пока не образумишься. Хоть каторжный труд тебя уму-разуму научит, коли университеты не смогли!

Я медленно поднялся. В голове крутилось одно: кажется, меня повысили. Хлопнул дверью в крупной компании — и через сутки сделался землевладельцем. Пятнадцать дворов и полный подпол крыс.

Смеяться тут было нельзя, и я не стал.

— Благодарю вас… бабушка. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Изумление на трёх лицах вышло такое, что я и сам слегка растерялся. Крик, слёзы, битая посуда, мольбы о прощении — вот чего от меня ждали. Вежливое спасибо в программу не входило.

— Экипаж будет готов через час. — Отец встал, давая понять что разговор окончен. — Прощай, Егор. Дальнейшая твоя судьба в твоих руках.

«Да уж, — подумал я по дороге к двери. — В моих руках, которые, кстати, даже не мои».

Что меня ждёт в Уваровке, я представлял себе слабо. Гнилая изба да пятнадцать нищих дворов. Зато там не было Игоря Семёновича с его мемами, и это я готов был засчитать за стартовый капитал.

А голова у меня, между прочим, осталась своя. Двести лет форы над каждым в этом доме — если я, конечно, вспомню из школьной программы хоть что-нибудь полезнее теоремы Пифагора.

Глава 2

Агафья металась между сундуком и баулами. В сундук аккуратно складывались шёлковые рубахи, кафтаны, штаны, жилеты и прочее имущество беспечного юного дворянина, чьё тело я теперь незаконно оккупировал.

— Сюртук берёте, господин Егор? Почитай три года как из Парижа привезли, а надевали только раз, на именины графини Протасовой. — Агафья бережно разложила на коленях тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами и разгладила его ладонью. — Такая вещь, а пылится!

У окна возился мужик лет сорока, коренастый и бородатый, с руками в застарелых мозолях. Николай. Дворовый, его приставили помочь опальному барину переехать в почётную ссылку.

— А книги? — Я шарил глазами по комнате, выискивая хоть что-нибудь полезное. — У меня должны быть книги.

Николай хмыкнул. Агафья всплеснула руками:

— Какие книги, Егорушка? Вы ж их все в трактире позакладывали да в карты проиграли! Только и осталось что Евангелие от матушки да тетрадка с французскими стихами. Весь ваш, с позволения сказать, университет!

Я прикусил губу. Прежний владелец тела играл, дебоширил и вдобавок оказался редкостным идиотом. Отличное наследство. На случай зомби-апокалипсиса я как раз всю жизнь мечтал иметь под рукой французские стихи.

Одежда и Евангелие меня в деревне не спасут. Я ещё раз обвёл глазами комнату.

— Николай, а инструмент какой-нибудь взять можно? Топор, пилу, гвозди, верёвку?

Говорить я старался как барин, у которого всё под контролем. Получилось, судя по лицу Николая, не очень.

Мужик вздохнул и почесал бороду:

— Не велено, господин. Батюшка сказал — только одёжку. А инструмент — это хозяйское добро. — Он глянул на меня и отвёл глаза. — Да и зачем вам? Вы ж молотка в руках не держали отродясь.

— А оружие? Пистолет или хоть охотничий нож?

— Господь с вами! — Агафья часто-часто закрестилась. — После того как вы в прошлом году чуть целую улицу не перестреляли? Батюшка все ваши пистолеты под замок упрятал, а палаш на чердак забросил. Слава богу, что руки у вас кривые, а то б полгорода уже на погосте лежало!

Прекрасно. Меня отправляют в глухомань без инструментов и оружия. Только модный гардероб, Евангелие и тетрадь с французскими стихами.

— Агафья Петровна, — я решил зайти с другой стороны, — а помощник мне полагается? Дядька какой-нибудь? Холоп?

Нянечка аж ахнула, округлив глаза:

— Какой холоп ещё?! Что ты такое говоришь, Егорушка? Срамота какая! Дядька был у тебя, как положено, Федотом звали, да не выдюжил — ушёл. Сказывал, даже каторга спокойнее, чем с тобой день провести. — Она понизила голос до шёпота. — Месяц потом ещё заикался, как вспоминал ваши похождения.

И тут меня вдруг осенило. Что-то категорически не сходилось в этой картине. Холопы, бояре… 1807-й год. Из ещё не вытесненной пивом школьной программы я помнил, что Пётр Первый ликвидировал Боярскую думу, заменив её Сенатом, и холопство отменил. Екатерина II модернизировала государственную систему Табелью о рангах.

Бояр не было. Откуда же тогда «сын боярина»?

Я осторожно присел на краешек сундука, лихорадочно перебирая в голове всё, что помнил из школьного курса истории, которого, как назло, оказалось преступно мало.

— Агафья Петровна. — Я постучал себя пальцем по виску. — А кто сейчас правит-то? Со вчерашнего память отшибло напрочь.

Нянька укоризненно поджала губы, но отвечать не отказалась.

— Государыня-матушка наша, Екатерина Алексеевна Вторая. — Она продолжала укладывать вещи. — Беспокоится только народ: который год хворает. Говорят, совсем плоха стала. Наследник-то, Павел Петрович, уж извёлся весь, ждёт своего часа. Иные болтают — не по-христиански так о матушке-государыне думать!

У меня пересохло во рту.

— Екатерина Вторая? Великая? Сейчас правит?

— А кто ж ещё? Ты ж в Смоленском институте учился, почти первый курс кончил, а там небось по истории не одну розгу получил. Уж должен знать, кто на престоле-то сидит. Или опять всё пропускал, по постоялым дворам шлялся?

Екатерина Великая на престоле в тысяча восемьсот седьмом. Она умерла в девяносто шестом, после неё был Павел, потом Павла убили в Михайловском замке, и трон занял Александр Первый. Я это у доски отвечал, мне за это четвёрку поставили.

Одиннадцать лет разницы. На оговорку это не тянуло: Агафья назвала имя-отчество, помянула наследника и его нетерпение, а про хворь государыни рассказывала с подробностями, какие на пустом месте не берутся.

Выходило либо что всю мою историю кто-то выдумал, либо что меня закинуло в прошлое, которого в моих учебниках отродясь не было. Куда-то, где на одном из перекрёстков всё поехало иначе.

И тут же посыпалось дальше. Если Екатерина жива, Павла никто не убивал. Если Павла не убивали, то и Александр на престол не садился, а без Александра вся возня с Наполеоном шла как-то по-другому, если шла вообще. Аустерлиц, Тильзит, двенадцатый год с пожаром Москвы, декабристы на Сенатской — всё это я знал обрывками, а теперь и обрывки годились разве что на растопку. Я сидел на сундуке и перебирал в уме школьные карты, понимая, что опереться мне здесь не на что вообще.

В дверь стукнули так, что я подскочил. На пороге стоял мажордом.

— Время истекло. Экипаж подан. Извольте отбыть.

Осознать масштаб открытия мне не дали, меня уже выпихивали из дома. Агафья, причитая и крестясь, волокла баул, Николай взвалил на плечи сундук, я семенил между ними и повторял про себя одно: я в чужой истории.

Во дворе выяснилось, что «экипаж» — слишком громкое слово. Перед крыльцом стояла обычная деревенская телега, запряжённая одной очень усталой лошадью. Ливрейные лакеи в комплект не входили.

— Это… экипаж? — Я оглянулся на Агафью. — А где кучер?

Нянька шикнула:

— Радуйся, что с лошадью будешь. Зорька — спокойная лошадка, не то что ты. Управишься. Не впервой тебе, чай, не барышня кисейная.

Ну хоть так. Из всего населения этого мира на моей стороне пока была одна Зорька, да и та по недоразумению. Зато не пешком.

Возница, впрочем, нашёлся. К телеге подошёл мужичок в косоворотке и лаптях, привязал повод второй лошади и полез на своё место.

— Велено вас доставить, барин. — Почтения в голосе не было ни на копейку. Он взял кнут и устроился возле люшни. — Забирайтесь, Егор Андреевич, не гоже батюшку злить, а то ж и пешком можете пойти. Мне-то что? Сказали — правлю, нет — другим делом займусь.

Я неуклюже влез на телегу. Вещи были увязаны, прощаться со мной никто не собирался. В собственном доме я числился персоной нон грата, и дом этот, между прочим, был боярский, а на престоле сидела Екатерина, в 1807 году.

Агафья всхлипнула и перекрестила меня:

— Господь с тобой, Егорушка. Не пропади там. Пиши хоть иногда… Если грамоту не забудешь в своей глуши!

Телега тронулась, колёса заскрипели по гравию. Я оглянулся на огромный дом, который достался бы мне в наследство, не будь «я» таким кретином.

Амортизация в этом веке заключалась в пучке соломы, брошенном на дно телеги, так что кочки я пересчитал позвоночником все до единой. Пахло лошадиным потом. Скрипели колёса, звенели мухи, солнце пекло сквозь тонкую ткань сюртука, надетого поверх рубахи. Где-то наверху надрывался жаворонок, и я поймал себя на том, что не могу вспомнить, когда в прошлой жизни слышал жаворонка вживую. Возница посвистывал и пощёлкивал кнутом, на живой груз внимания не обращая.

Мир был настоящий до последней мухи. Ни один сон не выдаёт такой мелкой моторики: заусенец на борту телеги, налипшая на сапог глина, вытертая до блеска рукоять кнута, оса, минут пять деловито гулявшая по узлу с моими шёлковыми рубахами. Только история в этом настоящем мире шла другая. В какой момент она свернула, я понятия не имел, и что теперь делать с грудой обесценившихся знаний, тоже.

Забавно выходило. Все эти книжки про попаданцев, которые я читал в метро между двумя совещаниями, держались на одном допущении: герой знает, что будет дальше. Он помнит даты, помнит, кто кого разобьёт и в каком году, и торгует этим знанием, как инсайдом. У меня инсайд был, и он оказался фальшивым.

Оставалась ещё версия про кому и бред после аварии в метро. Легче от неё почему-то не становилось.

— Далеко до Уваровки? — спросил я.

— День пути, барин. — Возница не обернулся. — К вечеру доберёмся, коли Бог даст. Да, дорога нынче не ахти, мосток размыло после дождей. Придётся кругаля дать, через Верхние выселки.

Я поёрзал, устраиваясь на досках поудобнее. Впереди был целый день тряски, а дальше целая жизнь в чужом теле и чужом веке.

Поля и леса тянулись по обе стороны дороги без конца и края, и до меня наконец дошла простая вещь: обратно я не поеду. Дорога у меня теперь одна — в Уваровку, где ждут гнилая изба и пятнадцать нищих дворов.

Менеджер Алексей Романов остался в том вагоне на Баррикадной. Дальше жить предстояло Егору Воронцову, опальному сыну боярина, в мире, где Екатерина Великая пережила девяносто шестой год.

Телега подпрыгивала на ухабах, и на каждом ухабе моя многострадальная пятая точка заново ощущала всю несправедливость мироздания. На очередном толчке я едва не взлетел и вцепился в борт.

— А скажи-ка, любезный, есть ли по дороге какой постоялый двор?

Возница головы не повернул:

— Не.

Ну просто Цицерон.

— А разбойники в здешних лесах водятся?

— Бывает. — Он сплюнул на дорогу.

— Хорошая сегодня погода.

— Бывает и хуже.

Я почти сдался, а потом сообразил, с чего надо было начинать.

— А как тебя звать-величать? Негоже ехать с человеком и не знать его имени.

— Митрохой кличут, — выдавил он неохотно, будто у него выпытывали военную тайну.

— А давно у батюшки моего служишь?

— С покрова третий год пошёл.

Ого, целых шесть слов подряд. Прогресс.

— Скажи, Митроха, а кто у нас сейчас на престоле сидит?

— Ась? — Он обернулся и вытаращил на меня глаза. — Вы что ж, барин, из ума выжили? Кто ж на престоле-то, как не матушка наша Екатерина, упаси Господи. Сорок-то годков почитай правит уже.

Сорок лет. Кое-что, хотя и негусто.

— А вот говорят, будто в Америке бунт случился, это правда? — спросил я, чтобы прощупать, как тут обстоят дела с американской независимостью.

— Нешто, — Митроха снова отвернулся, явно теряя интерес к беседе. — Не наше крестьянское дело. Бояр спрашивайте, они грамотные.

С каждой попыткой начать разговор крестьянин замыкался всё сильнее. То ли он в принципе не любил болтовню, то ли конкретно ко мне — вернее, к Егору — испытывал какую-то неприязнь.