Око полуночи

Глава четвёртая. Приезжие геологи

Покинув больницу, Вершинин распорядился немедленно собрать сведения обо всех посторонних, кто мог появляться в окрестностях Усть-Цильмы за последние месяцы, — рассуждая, что пробуждение древней силы едва ли произошло само по себе, без внешнего вмешательства.

— Ваше высокоблагородие, — доложил исправник, вернувшись к вечеру того же дня с толстой конторской книгой под мышкой, — по записям постоялого двора, зимой к нам приезжала партия геологов — с виду люди учёные, снаряжение при них было солидное, буровые инструменты, ящики с образцами. Назвались представителями некоего "Северного горнопромышленного товарищества", искали, по их словам, месторождения меди в верховьях реки.

При слове "меди" Вершинин и Аглая невольно переглянулись — совпадение, слишком явное, чтобы счесть его случайным, учитывая название общества, чья тень преследовала их уже второй год кряду.

— Когда именно прибыла эта партия? — быстро спросил Вершинин.

Исправник сверился с записями.

— В конце декабря, ваше высокоблагородие, аккурат за пару недель до того, как Пименов впервые заметил свечение у урочища.

— А когда партия покинула ваш город?

— В том-то и странность, — нахмурился исправник. — Официально они так и не выехали — постоялый двор числит их постояльцами до сих пор, хотя вот уже три недели никто их не видел ни в городе, ни на самом постоялом дворе.

Вершинин почувствовал, как складывающаяся в его сознании картина обретает всё более тревожные очертания.

— Список этой партии у вас имеется?

Исправник протянул конторскую книгу, раскрытую на нужной странице. Вершинин, пробежав глазами список фамилий приезжих геологов, вдруг замер на одной из них.

— Аглая Романовна, — сказал он тихо, указывая на строку, — взгляните.

Аглая склонилась над книгой и, прочитав указанное имя, побледнела.

— «Инженер-геолог Аркадий Флегонтович Свешников», — прочитала она вслух, а затем перевела встревоженный взгляд на мужа. — Пётр Аркадьевич, это же...

— Отчество то же, что у Крамского, — задумчиво заметил Вершинин. — Совпадение — или намеренная маскировка человека, чьё истинное имя мы уже слышали прежде?

— А ещё, — добавила Аглая, всматриваясь в прочие имена списка, — здесь значится некий "консультант по историческим древностям" — Николай Аверьянович Голенищев-Дубровский. Помните, Пётр Аркадьевич, на суде упоминалось имя действительного статского советника Голенищева, чьё дело так и осталось незавершённым ввиду недостатка прямых улик?

Вершинин почувствовал, как холодная, хорошо знакомая ему по прежнему расследованию ярость поднимается в груди.

— Значит, — сказал он мрачно, — остатки Братства, ускользнувшие от полного разоблачения два года назад, не оставили своих амбиций, а лишь сменили направление поисков — с петербургских архивов на печорскую глушь.

— Но с какой целью? — спросила Аглая. — Если Око Полуночи — действительно нечто вроде Хранителя, только куда более грозное, зачем Братству вновь искушать судьбу после столь сурового урока, преподанного самим Свияжским?

Вершинин долго молчал, обдумывая этот справедливый вопрос.

— Полагаю, — сказал он наконец, — ответ кроется в самой природе людей, подобных остаткам Братства. Урок, преподанный поражением Свияжского, они, весьма вероятно, истолковали не как предостережение против самой идеи подчинения древних сил, а лишь как урок необходимой осторожности — мол, прежде мы действовали слишком грубо, слишком явно, а теперь попытаемся достичь той же цели более тонкими, менее заметными средствами.

— Значит, буровые инструменты и ящики с образцами, — заключил Гаврюшин, до этого молча слушавший разговор, — были лишь прикрытием для истинной цели экспедиции?

— Весьма вероятно, — кивнул Вершинин. — А исчезновение самой партии геологов, равно как и участившиеся пропажи местных охотников, может означать, что попытка эта, подобно прежним опытам Северцева и Свияжского, вышла из-под контроля тех, кто её затеял.

Аглая, обдумывая услышанное, вдруг заметила с тревогой:

— Пётр Аркадьевич, если Братство действительно вновь пытается подчинить древнюю силу — на этот раз печорскую, — а эксперимент вышел из-под контроля, это означает, что мы, возможно, имеем дело не просто с разбуженным духом-хранителем, но с силой, чья природа уже искажена неумелым, корыстным вмешательством. Подобная сила может оказаться опаснее и непредсказуемее, чем изначальный, неповреждённый Хранитель с Ояти.

Эта мысль, высказанная с профессиональной прямотой этнографа, заставила всех присутствующих замолчать, обдумывая всю глубину открывающейся перед ними опасности.

— В таком случае, — сказал наконец Вершинин, поднимаясь с решимостью человека, готового встретить опасность лицом к лицу, невзирая на её масштаб, — нам необходимо как можно скорее найти проводника, способного провести нас к самому урочищу, — и молиться, чтобы мы успели вмешаться прежде, чем искажённая сила Ока Полуночи причинит ещё больший вред, чем уже причинила.

— Я знаю одного такого человека, ваше высокоблагородие, — неожиданно подал голос исправник. — Зырянин по имени Педор Канев, лучший следопыт в здешних краях. Правда, услышав о цели вашего путешествия, он, боюсь, может отказаться — коми-зыряне, при всём своём мужестве в обычной охоте, урочище это чтят особо, и не всякий отважится вести туда чужаков.

— Тогда нам придётся его убедить, — твёрдо сказал Вершинин. — Ведите нас к этому Каневу немедленно — время, боюсь, работает не в нашу пользу.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава пятая. Педор Канев

Дом зырянина Педора Канева стоял на самой окраине Усть-Цильмы, ближе к лесу, чем к прочим городским постройкам, — невысокая, но крепко срубленная изба, увешанная снаружи многочисленными оберегами из кости и дерева, узор которых показался Аглае смутно знакомым по прежним, вожанским преданиям, хотя и отличался в деталях.

Сам хозяин, невысокий, но жилистый человек неопределённого возраста, с обветренным, изрезанным морщинами лицом истинного таёжного следопыта, встретил гостей настороженно, но без враждебности.

— Исправник сказывал, придут ко мне столичные господа, — сказал он, приглашая их войти. — Про урочище спрашивать будете, знаю уже.

— Именно так, Педор, — подтвердил Вершинин, присаживаясь на предложенную лавку. — Нам нужен проводник, способный довести нас до самого места, где, по словам местных жителей, видели свет из-под земли.

Канев долго молчал, разглядывая гостей с тем задумчивым прищуром, что свойственен людям, привыкшим принимать решения не спеша, взвешивая каждое слово собеседника.

— Не пойду, — сказал он наконец коротко.

— Отчего же? — спросила Аглая, стараясь придать голосу как можно больше уважительной мягкости. — Мы прибыли из самого Петербурга, дабы остановить беду, что уже унесла несколько жизней среди ваших земляков.

— Знаю, барыня, — кивнул Канев, — и сочувствую погибшим всем сердцем. Да только место то не для людей — ни для местных, ни для столичных, никаких. Отцы наши, деды наши испокон веков его стороной обходили, и я обходить буду.

— Педор, — сказал Вершинин, — если мы не остановим то, что происходит у урочища, исчезновения продолжатся — и не только среди охотников, что случайно забредут в опасные места, но, возможно, и среди мирных жителей окрестных селений, если сила эта продолжит набирать мощь.

Канев долго молчал, обдумывая этот довод с явной внутренней борьбой между привычным, унаследованным от предков благоразумием и растущим осознанием реальной опасности.

— А что вы там делать станете, коли я вас доведу? — спросил он наконец. — Воевать с Оком? Оружием его не возьмёшь, ваше высокоблагородие, я это знаю точно — сам видал, как урядник со стражниками с ружьями наперевес туда шли, а воротились двое, да не в себе, и без начальника своего.

— Мы не намерены воевать, — вмешалась Аглая. — Я этнограф, изучаю предания северных народов. Быть может, Око Полуночи, подобно иным подобным силам, о которых мне доводилось слышать, нуждается не в оружии, а в понимании — в уважительном, почтительном подходе, каким некогда подходили к нему ваши предки, прежде чем чужаки потревожили его покой неподобающим образом.

Канев, услышав это, впервые за весь разговор взглянул на Аглаю с некоторым подобием интереса, отличным от прежней настороженности.

— Вы про Ен-Ичета знаете? — спросил он с явным удивлением.

— Знаю немного, — призналась Аглая. — Что он хранит границу меж миром живых и миром иным, и что урочище это — одно из немногих мест, где граница эта истончается.

Канев долго смотрел на неё, а затем медленно, неохотно кивнул, будто её познания в местных преданиях перевесили чашу весов в пользу доверия.

— Верно говорите, барыня, — сказал он. — Только не всё так просто, как в книгах пишут. Ен-Ичет не злой дух, не станет он просто так людей губить. А вот коли кто границу ту потревожит неподобающим образом — раскопает, потревожит, попытается силу его подчинить...

— То он и отвечает соответственно, — закончила за него Аглая. — Мы полагаем, Педор, что именно это и произошло — прибывшая зимой партия геологов, что назвалась искателями меди, на деле пыталась подчинить силу урочища собственным корыстным целям, и потревоженный дух ответил на это гневом.

Канев долго молчал, обдумывая услышанное, а затем повернулся к Вершинину с прямым, испытующим взглядом.

— Коли вы, ваше высокоблагородие, действительно намерены не воевать с Ен-Ичетом, а понять его гнев да утихомирить по-доброму, как деды наши умели, — тогда, может, и соглашусь довести вас. Но при одном условии.

— Каком же? — спросил Вершинин.

— Прежде чем идти к самому урочищу, — сказал Канев, — вам следует испросить дозволения у нашего старейшины, Ондрея Степановича. Он один во всей округе ещё помнит старые обряды почитания, что деды наши совершали, дабы жить в мире с Ен-Ичетом. Без его благословения я вас туда не поведу — не моё это дело решать в одиночку, идти вам туда или нет.

Вершинин, вспомнив собственный опыт общения с Ефимьей Саввишной на далёкой Ояти, невольно улыбнулся — сходство ситуаций, при всём различии северных народов и их преданий, представлялось ему знаком того, что путь к истинному пониманию древних сил повсюду пролегает через одно и то же: уважение к тем, кто хранит память предков.

— Согласны, Педор, — сказал он твёрдо. — Ведите нас к Ондрею Степановичу — полагаю, его мудрость поможет нам подойти к этому делу с должным почтением, а не с той корыстной поспешностью, что уже стоила жизни нескольким несчастным.

Канев, услышав это согласие, впервые за весь разговор позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку.

— Хорошо сказано, ваше высокоблагородие. Собирайтесь — до дома старейшины путь неблизкий, а засветло добраться лучше, покуда солнце ещё держится над лесом хоть недолгими часами.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава шестая. Благословение Ондрея Степановича

Селение, где проживал старейшина Ондрей Степанович, оказалось небольшим зырянским погостом в нескольких вёрстах от Усть-Цильмы, — десяток изб, разбросанных вдоль замёрзшего притока Печоры, да небольшая деревянная часовня, соседствовавшая, как заметила Аглая с профессиональным интересом этнографа, с куда более древним, резным столбом, увенчанным изображением какого-то зверя — то ли лося, то ли оленя с непропорционально длинными рогами.

— Двоеверие, — тихо пояснила она Вершинину, кивнув на этот столб. — Так этнографы называют сочетание православной веры с прежними, языческими обычаями, что нередко встречается у северных народов, принявших крещение относительно недавно, но не забывших полностью веру предков.

Сам Ондрей Степанович — глубокий старик с длинной седой бородой и удивительно живыми, проницательными для его возраста глазами — принял гостей у порога собственной избы с той же неспешной, изучающей внимательностью, что и Канев накануне.

— Педор мне уже поведал о цели вашего визита, — сказал он, приглашая всех войти в тёплую, пахнущую дымом и травами горницу. — Столичные гости желают идти к Оку Полуночи.

— Желаем не праздного любопытства ради, Ондрей Степанович, — уточнил Вершинин, — а дабы остановить беду, что уже унесла несколько жизней, включая пропавшего без вести уездного урядника.

Старейшина долго молчал, разглядывая гостей с той же неторопливой основательностью, что и накануне Канев, а затем перевёл взгляд на Аглаю.

— А вы, барыня, — сказал он, — что за интерес у вас к нашим преданиям? Педор сказывал, будто вы кое-что о Ен-Ичете знаете.

— Я этнограф, Ондрей Степанович, — ответила Аглая. — Изучаю верования северных народов не из праздного любопытства, а из искреннего уважения к мудрости, что копилась поколениями прежде, чем столичная наука научилась её замечать. Мне доводилось уже однажды столкнуться с подобной силой — духом-хранителем народа вожан, что живёт близ реки Оять. Тамошняя история завершилась благополучно лишь потому, что мы подошли к делу с должным почтением, а не с корыстным принуждением, как поступили те, кто потревожил покой вашего урочища.

Ондрей Степанович, выслушав этот рассказ, задумчиво огладил бороду.

— Расскажите подробнее об этом деле, барыня, — попросил он. — Хочу понять, действительно ли вы понимаете природу той силы, к которой намерены приблизиться, или же явились сюда с той же слепой самонадеянностью, что и прежние ваши соотечественники.

Аглая, ощущая всю тяжесть этого испытания доверием, подробно, но без лишних прикрас пересказала историю Хранителя с Ояти — от первоначального тщеславия Северцева до окончательного, правильно проведённого обряда возвращения, что позволил успокоить пробуждённую силу, не подчиняя её принуждением.

Старейшина слушал внимательно, не перебивая, а когда рассказ был закончен, долго молчал, обдумывая услышанное.

— Похожая история, — сказал он наконец. — Только наш Ен-Ичет, полагаю, отличен от вашего Хранителя природой своей. Хранитель ваш, судя по рассказу, хранил волю умерших волхвов, передавая её живым. Ен-Ичет же — не вместилище человеческой воли, а страж границы, что отделяет мир живых от мира предков и духов. Задача его не в том, чтобы вести людей, а в том, чтобы не пускать через эту границу то, чему не следует её пересекать — ни в одну, ни в другую сторону.

— Значит, — уточнил Вершинин, — если некая сила из потустороннего мира попыталась бы прорваться в мир живых, Ен-Ичет воспрепятствовал бы этому?

— Именно так, ваше высокоблагородие, — подтвердил старейшина. — И полагаю, именно это и произошло минувшей зимой: приезжие чужаки, желая, по всей видимости, подчинить силу Ока собственной корысти, каким-то образом ослабили или повредили саму границу, что Ен-Ичет призван охранять. Теперь страж наш вынужден сражаться не только с непрошеными гостями, дерзнувшими приблизиться к урочищу, но, быть может, и с тем, что пытается прорваться через ослабленную им границу.

Это объяснение, куда более тревожное, чем первоначальные предположения Вершинина, заставило всех присутствующих ненадолго замолчать, осмысливая всю глубину открывающейся опасности.

— Ондрей Степанович, — сказала наконец Аглая, — что нам следует сделать, дабы не только не навлечь на себя гнев Ен-Ичета, но, быть может, и помочь ему восстановить повреждённую границу?

Старейшина долго молчал, а затем поднялся и, подойдя к небольшому, тщательно оберегаемому сундуку в углу горницы, извлёк оттуда старинный, потемневший от времени костяной амулет в форме оленьей головы с ветвистыми рогами.

— Возьмите это, барыня, — сказал он, протягивая амулет Аглае. — Оберег рода, что передаётся из поколения в поколение хранительницам знания о Ен-Ичете. Он не защитит вас от прямой опасности, но, быть может, позволит Ен-Ичету распознать в вас не корыстного чужака, а человека, пришедшего с честными намерениями.

Аглая бережно приняла амулет, ощущая, как и прежде с амулетом Аполлона Игнатьевича, тяжесть особой, почти сакральной ответственности, что налагает подобный дар.

— А что до самого обряда восстановления границы, — продолжал Ондрей Степанович, — этого я вам точно сказать не могу, ибо сам никогда подобного не совершал, — деды наши хранили эти знания в глубокой тайне, передавая лишь избранным, а последний из тех, кто действительно владел полным обрядом, скончался ещё до моего рождения. Однако помню я одно: в старых сказаниях говорится, что восстановить границу способна лишь жертва по доброй воле — не кровавая, но жертва подлинного, честного намерения, способная убедить Ен-Ичета в искренности пришедших.

— Жертва какого рода? — с некоторой тревогой уточнил Вершинин, невольно вспоминая собственный опыт участия в опасных обрядах, что уже не раз ставил под угрозу его жизнь и благополучие близких.

— Этого, ваше высокоблагородие, я и сам не ведаю в точности, — честно признался старейшина. — Полагаю, ответ на этот вопрос вам предстоит найти уже на месте, у самого урочища, — а быть может, сам Ен-Ичет укажет вам путь, коли распознает в вас достойных доверия людей.

Канев, до этого молча слушавший разговор, поднялся с явной решимостью.

— Что ж, — сказал он, — коли Ондрей Степанович дал своё благословение, я поведу вас к урочищу, как и обещал. Выступать лучше на рассвете — путь неблизкий, а засветло нужно успеть добраться хотя бы до полпути.

Вершинин, обменявшись взглядом с Аглаей, в котором читалась смесь тревоги перед неизвестностью и решимости довести дело до конца, кивнул с твёрдостью человека, уже не раз доказавшего собственную готовность встречать опасность лицом к лицу ради торжества справедливости.

— Хорошо, Педор. На рассвете выступаем.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава седьмая. Путь сквозь тайгу

Рассвет над Печорой в конце марта наступал поздно и неохотно, будто само солнце сомневалось, стоит ли пробуждать этот суровый северный край от зимнего сна. Экспедиция — Вершинин, Аглая, Гаврюшин и Канев в качестве проводника — выступила из Усть-Цильмы затемно, покуда исправник, вызвавшийся сопровождать их до половины пути, ещё раз пытался отговорить Вершинина от столь опасного предприятия.

— Ваше высокоблагородие, — говорил он, идя рядом с санями, — может, оставите хотя бы барыню здесь, в городе? Положение её деликатное, а путь неблизкий и, к тому же, весьма небезопасный.

— Благодарю за заботу, — ответила за мужа сама Аглая, прежде чем Вершинин успел вставить слово, — но я уже приняла решение сопровождать экспедицию, и решение это остаётся неизменным. К тому же, — добавила она с лёгкой, но твёрдой улыбкой, — без моего знания преданий вы, боюсь, рискуете допустить те же ошибки, что уже привели к исчезновению стольких людей.

Исправник, признав бесплодность дальнейших уговоров, лишь покачал головой и, простившись у развилки, где санная дорога сворачивала в сторону более обжитых селений, пожелал экспедиции удачи и благополучного возвращения.

Дальнейший путь пролегал уже без накатанной дороги — Канев вёл сани по едва заметным, известным лишь ему самому таёжным приметам, минуя завалы бурелома и предательски тонкий лёд на многочисленных лесных ручьях.

— Далеко ли ещё? — спросил Гаврюшин, поплотнее закутываясь в тулуп от усиливающегося к полудню мороза.

— К вечеру доберёмся до последнего перед урочищем зимовья, — ответил Канев, не оборачиваясь. — Там заночуем, а поутру — уже к самому месту, версты три всего останется.

Аглая, покуда сани медленно продвигались сквозь густой ельник, задумчиво разглядывала окружающий пейзаж — торжественную, суровую красоту северной тайги, столь непохожую на более обжитые, привычные ей южные леса вожанских земель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.