Око полуночи

Пролог. Депеша из Усть-Цильмы

Отдел по делам тайных обществ и мистических явлений при Особой следственной канцелярии занимал во флигеле трёхэтажного здания на Гороховой всего две комнаты — тесные, заставленные шкафами с папками, что множились с каждым месяцем куда быстрее, чем позволяло пространство. Пётр Аркадьевич Вершинин, вот уже полтора года возглавлявший этот отдел, давно смирился с теснотой, полагая её меньшим злом по сравнению с прежней теснотой собственного неведения о том, какие силы порой скрываются за самыми обыденными петербургскими происшествиями.

В то мартовское утро тысяча восемьсот девяносто пятого года снег на Гороховой уже начинал оседать грязными, ноздреватыми кучами вдоль тротуаров, а с Невы тянуло сырым, обманчиво весенним ветром, когда на стол Вершинина легла депеша, доставленная срочной эстафетой из уездного города Усть-Цильма, что затерялся где-то в верховьях далёкой северной реки Печоры.

— Ваше высокоблагородие, — доложил Гаврюшин, входя в кабинет с телеграфным бланком в руке, — из Усть-Цильмы. Тамошний исправник просит содействия Канцелярии — дело, по его словам, «выходящее за пределы обычного полицейского разумения».

Вершинин отложил перо и протянул руку за депешей.

— Читайте вслух, Никита Фомич, у вас это выходит быстрее моего.

Гаврюшин, за полтора года службы в отделе успевший из робкого просителя превратиться в уверенного, хотя и по-прежнему почтительного помощника, откашлялся и начал читать:

— «Исправнику Усть-Цилемского уезда стало известно о серии загадочных исчезновений среди печорских промысловиков близ урочища, именуемого местными жителями Полуночным Оком. За минувший месяц пропало без вести четверо охотников, тела не найдены, а последний из пропавших, старик Аникей Пименов, чудом выбравшийся из тайги живым, но повредившийся рассудком, твердит о некоем "оке", что глядит из-под земли и забирает тех, кто осмеливается тревожить покой урочища. Учитывая специфический характер происшествия, ходатайствую о направлении сведущего в подобных делах чиновника для расследования на месте».

Вершинин долго молчал, глядя на бланк депеши, а в памяти его невольно всплыло имя, произнесённое почти два года назад в камере предварительного заключения человеком, чья карьера в Братстве Медного Круга закончилась столь бесславно.

— Крамской, — произнёс он вслух. — Он упоминал это название на допросе. Око Полуночи, урочище в верховьях Печоры.

— Помню, ваше высокоблагородие, — кивнул Гаврюшин. — Тогда мы решили, что это дело для будущего, не для того дня.

— Похоже, будущее наступило раньше, чем мы предполагали, — заметил Вершинин, поднимаясь из-за стола и подходя к окну, за которым по Гороховой медленно тащилась гружёная углём телега, влекомая парой лошадей, привычных к городской суете куда больше, чем к безмолвию северной тайги.

В этот момент дверь кабинета отворилась без стука — так, как позволяла себе входить единственная во всей Канцелярии женщина, чьё присутствие в стенах этого сурового ведомства уже давно никого не удивляло.

— Пётр Аркадьевич, — сказала Аглая Романовна, снимая на ходу шубку и присаживаясь на край стола с той непринуждённостью, что была ей свойственна ещё с их первой встречи, — швейцар сказал, вам пришла депеша с севера. Неужели наконец объявилось то самое Око, о котором столько времени молчали архивы?

Вершинин невольно улыбнулся — жена его, помимо прочих достоинств, обладала и удивительным чутьём на важные новости, а быть может, попросту хорошо изучила выражение его лица за полтора года совместной жизни.

— Оно самое, Аглая Романовна. Исправник Усть-Цилемского уезда просит нашего содействия — исчезают охотники, а единственный уцелевший свидетель повредился рассудком, твердя о некоем оке, что глядит из-под земли.

Аглая тут же посерьёзнела, вся её лёгкость сменилась знакомой Вершинину сосредоточенностью учёного, почуявшего запах подлинной тайны.

— Печора, — задумчиво повторила она. — Земли коми-зырян, а ещё севернее — ненецкие кочевья. Совсем иная мифология, чем у вожан на Ояти, но, полагаю, не менее древняя и не менее опасная для тех, кто сунется в неё без должного уважения.

— Вы уже что-то слышали об этом урочище?

— Слышала краем уха, — призналась Аглая, — от одного из корреспондентов Императорского географического общества, с которым состою в переписке. Он упоминал легенду о некоем оке, что смотрит на мир из-под полуночной звезды и карает тех, кто нарушает границы дозволенного знания. Я тогда не придала этому значения, полагая обычным местным поверьем, вроде тысяч прочих, что записаны в моих архивах.

— Теперь, судя по всему, придётся придать этому куда большее значение, — сказал Вершинин, вновь берясь за депешу. — Собирайтесь, Аглая Романовна. Полагаю, нам предстоит новое путешествие — на этот раз куда дальше, чем берега Ояти.

Аглая, услышав это, не смогла сдержать лёгкой, взволнованной улыбки — той самой, что появлялась на её лице всякий раз, когда очередная тайна древних преданий манила её сильнее самого предусмотрительного благоразумия.

— А как же... — начала она, невольно опустив взгляд на собственный уже заметно округлившийся живот, — как же наша дочь, Пётр Аркадьевич? Доктор говорит, до родов остаётся не более двух месяцев.

Вершинин на мгновение замялся, ощутив знакомую тяжесть выбора между служебным долгом и заботой о семье, — выбора, что не раз вставал перед ним за годы службы, но теперь приобретавшего особую, куда более личную остроту.

— Полагаю, — сказал он наконец медленно, — в столь деликатном положении вам разумнее остаться в Петербурге, Аглая Романовна, покуда я отправлюсь в Усть-Цильму с предварительным осмотром. Как только прояснится характер угрозы, я немедленно телеграфирую о дальнейших действиях.

Аглая, услышав это предложение, нахмурилась с той решительностью, что Вершинин уже успел изучить как безошибочный признак приближающегося несогласия.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она твёрдо, — я понимаю ваше беспокойство, и ценю его. Но два месяца до родов — не приговор к затворничеству, а разумная осторожность, которую я вполне способна соблюсти и в дороге, если поездка не потребует, подобно прошлой, ночных погонь по заснеженному лесу. К тому же, — добавила она с лукавой, но непоколебимой улыбкой, — кто, помимо меня, сумеет разобрать печорские предания и не позволить вам вновь, как в истории с Северцевым, недооценить силу, с которой вы имеете дело?

Вершинин долго смотрел на жену, взвешивая её доводы против собственной тревоги, а затем, признавая справедливость сказанного — и, чего таить, собственную беспомощность перед её непреклонностью, — со вздохом кивнул.

— Хорошо, Аглая Романовна. Но при одном условии: как только положение станет опасным, вы немедленно возвращаетесь в столицу, не дожидаясь моих уговоров.

— Согласна, — тут же ответила Аглая, и в глазах её мелькнуло уже знакомое Вершинину предвкушение нового, полного тайн путешествия.

Гаврюшин, наблюдавший за этим коротким, но выразительным диалогом супругов, позволил себе робкое замечание:

— Ваше высокоблагородие, а меня возьмёте с собой на этот раз? Полагаю, лишние руки в подобном деле никогда не помешают.

Вершинин задумался, оценивая, насколько молодой помощник, обретший за минувшие полтора года немалый опыт, готов к путешествию, что, судя по одной лишь тревожной депеше, обещало быть не менее опасным, чем их прежние северные приключения.

— Возьму, Никита Фомич, — решил он наконец. — Полагаю, отделу по делам тайных обществ пришла пора доказать, что имя своё он носит не для одной лишь красоты канцелярской вывески. Собирайте вещи, все трое — выезжаем послезавтра. Путь до Печоры неблизкий, а Око Полуночи, боюсь, не намерено ждать нашего удобства.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава первая. Совет старого следователя

Прежде чем отправиться в столь дальнюю и неопределённую поездку, Вершинин почёл своим долгом заехать в Коломну — не столько за практическим советом, сколько за тем душевным напутствием, что неизменно умел давать старый учитель, каким бы обыденным или, напротив, пугающим ни казалось новое дело.

— Печора, — задумчиво протянул Крутицын, выслушав рассказ о депеше из Усть-Цильмы. — Далёкий край, Пётр, куда как дальше твоей прежней Ояти. Признаться, о тамошних преданиях мне известно немного — Братство Медного Круга, покуда я имел несчастье соприкасаться с его делами, интересовалось преимущественно землями поближе к столице.

— Значит, вам ничего не известно об Оке Полуночи? — с некоторым разочарованием спросил Вершинин.

— Кое-что известно, — возразил старик, — хоть и обрывочно. В архивах, что я в своё время успел просмотреть, мельком упоминалось о некоем печорском урочище, интересовавшем Мирошина ещё в молодые годы, — но, сколько помню, дело тогда не пошло дальше первоначальной разведки: то ли местные жители оказали слишком упорное сопротивление, то ли сама природа урочища отпугнула тогдашних агентов Братства сильнее, чем строптивость Аполлона Игнатьевича Северцева.

— Природа урочища? — переспросила Аглая, внимательно слушавшая разговор. — Что вы имеете в виду, Аполлинарий Егорович?

Крутицын пожал плечами с видом человека, чьи сведения слишком скудны, чтобы делать уверенные заключения.

— Точно не скажу, барыня. Помню лишь одну фразу из старого донесения агента Братства, посланного тогда на разведку: «место сие не терпит взгляда, обращённого к нему с корыстью». Больше в архиве ничего по этому предмету не сохранилось — либо агент погиб, не успев составить подробный отчёт, либо сведения эти изъяли задолго до того, как я получил доступ к архиву.

Вершинин задумчиво побарабанил пальцами по столу, обдумывая скудность этих сведений.

— Значит, отправляемся почти вслепую, — заключил он. — Не самое приятное начало для расследования.

— Не самое приятное, — согласился Крутицын, — но, полагаю, тебе не привыкать начинать дело с меньшим количеством сведений, чем хотелось бы. К тому же, — добавил он, посмотрев на Аглаю с той теплотой, что успел проникнуться к ней за годы знакомства, — на этот раз с тобой едет человек, чьё знание преданий северных народов уже однажды спасло не одну жизнь. Полагаю, и на Печоре её умение слушать землю и её обитателей окажется не менее полезным.

— Благодарю за доверие, Аполлинарий Егорович, — с искренней теплотой отозвалась Аглая. — Постараюсь его оправдать, хоть коми-зырянские предания и не входят покуда в число моих основных изысканий.

— Именно поэтому, — заметил Крутицын, — я бы посоветовал вам обоим по прибытии на место прежде всего отыскать не следствие в привычном смысле — не допрашивать перепуганных охотников с пристрастием следователя, — а найти того, кто способен рассказать о самом урочище на языке предания, а не полицейского протокола. Насильственные методы редко приносят плоды там, где земля хранит память древнее самой империи.

Вершинин кивнул, признавая мудрость этого совета, уже неоднократно подтверждённую опытом их прежнего расследования.

— Хорошо, Аполлинарий Егорович. Мы будем действовать осторожно, прислушиваясь прежде, чем действовать.

Прощаясь с гостями у порога своего дома, Крутицын неожиданно придержал Вершинина за рукав, как и прежде, перед их первой совместной поездкой на Оять.

— Пётр, — сказал он тихо, чтобы Аглая, уже направившаяся к поджидавшим саням, не расслышала, — помни: три года назад ты выучил меня одному важному уроку — что молчание из страха рано или поздно оборачивается против того, кто молчит. Теперь я хочу дать тебе иной совет, не менее важный: не всякая тайна нуждается в разгадке, обнародованной перед целым светом. Есть тайны, что лучше оставить земле, их хранящей, — особенно теперь, когда у тебя есть жена на сносях и дочь, что вот-вот появится на свет. Умей отличить необходимую справедливость от простого любопытства, способного стоить тебе куда больше, чем ты готов заплатить.

Вершинин долго смотрел на старика, обдумывая эти неожиданно тревожные слова.

— Вы полагаете, Око Полуночи опаснее Хранителя с Ояти?

— Не знаю, Пётр, — честно признался Крутицын. — Но чутьё старика, повидавшего на своём веку немало тёмных дел, подсказывает мне: чем меньше сведений сохранилось о некоей тайне в архивах могущественного общества вроде Братства, тем осторожнее следует к ней приближаться. Возможно, дело там не в отсутствии интереса, а в том, что даже самые бесстрашные агенты предпочли не оставлять письменных свидетельств о том, что они там обнаружили.

Эти слова, произнесённые с несвойственной старику тревогой, ещё долго звучали в сознании Вершинина, покуда сани уносили их с Аглаей обратно в сторону Николаевского вокзала, откуда предстояло начать долгий путь на север — навстречу тайне, что тридцать лет назад отпугнула даже самых решительных слуг Братства Медного Круга.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава вторая. Долгая дорога

Путь до Печоры оказался куда более утомительным, чем прежняя поездка на Оять, — от Петербурга до Вологды удалось добраться по железной дороге за двое суток, но далее, от Вологды до Усть-Сысольска, а затем и до самой Усть-Цильмы, приходилось пробираться уже на перекладных, минуя места, где паровая машина ещё не потеснила привычного гужевого транспорта.

— Никогда не думала, что империя настолько велика, — заметила Аглая на четвёртый день пути, кутаясь в тёплую шаль поверх дорожного платья, покуда сани медленно продвигались по едва накатанному тракту среди густого, местами непроходимого леса. — В Петербурге, среди паровых карет и электрических огней, легко забыть, сколь много земель за пределами столицы по-прежнему живут в ритме, что не менялся веками.

— Полагаю, именно в этом контрасте и заключается истинный облик нашей империи, Аглая Романовна, — отозвался Вершинин, придерживая жену за руку на очередном ухабе. — Столица рвётся вперёд, к паровым машинам и электричеству, а окраины хранят прежний уклад — не по отсталости, а, быть может, по мудрости, недоступной торопливому столичному уму.

Гаврюшин, ехавший в соседних санях вместе с немногочисленным багажом экспедиции, то и дело сверялся с картой, раздобытой через Императорское географическое общество ещё в Петербурге.

— Ваше высокоблагородие, — крикнул он, когда сани ненадолго остановились для смены лошадей на очередной почтовой станции, — по карте выходит, что от Усть-Цильмы до самого урочища ещё вёрст сорок вверх по реке, а зимней дорогой туда не всякий ямщик отважится.

— Значит, придётся искать проводника на месте, — заключил Вершинин, разминая затёкшие от долгой езды плечи.

Аглая, воспользовавшись остановкой, извлекла из дорожного саквояжа потрёпанную тетрадь — копию переписки с географом, упоминавшим печорские предания, — и погрузилась в изучение немногочисленных пометок, сделанных ею ещё в Петербурге.

— Судя по этим сведениям, — сказала она, когда сани вновь тронулись в путь, — коми-зыряне, населяющие верховья Печоры, чтят некоего духа-хранителя, именуемого Ен-Ичет — "младшим сыном неба". По преданию, он охраняет границу между миром живых и миром потусторонним, а урочище, что местные называют Оком Полуночи, полагают одним из немногих мест на земле, где эта граница истончается настолько, что через неё можно увидеть — или быть увиденным.

— Быть увиденным кем? — с невольной тревогой уточнил Гаврюшин.

— Преданиях об этом говорится туманно, — призналась Аглая. — Одни толкуют, что через Око смотрит сам Ен-Ичет, оценивая достоинство тех, кто приближается к границе. Другие — что оттуда смотрит нечто менее благожелательное, некая сила, что коми-зыряне предпочитают не называть по имени, дабы не привлечь её внимания понапрасну.

Вершинин, слушая это, невольно вспомнил слова Крутицына о том, что "место сие не терпит взгляда, обращённого к нему с корыстью".

— Полагаю, — сказал он, — люди Братства Медного Круга тридцать лет назад как раз и обратили к этому месту взгляд, полный корысти, а урочище, судя по скудности сохранившихся сведений, не слишком благосклонно отнеслось к подобному вниманию.

— Боюсь, — тихо добавила Аглая, — что и нынешние исчезновения охотников могут быть связаны с чем-то похожим — быть может, кто-то из местных или пришлых людей вновь потревожил границу неподобающим образом, и урочище, как и прежде, ответило на это по-своему.

К исходу седьмого дня пути, когда усталость от долгой дороги начинала сказываться даже на неизменно бодром расположении духа Гаврюшина, экспедиция наконец достигла Усть-Цильмы — небольшого, но оживлённого по местным меркам городка, раскинувшегося на высоком берегу Печоры, чьи воды, скованные крепким зимним льдом, тянулись на север, к тем самым таинственным верховьям, где, по слухам, скрывалось Око Полуночи.

Исправник, встретивший их у единственной в городе гостиницы, оказался немолодым, усталым человеком с явными следами бессонных ночей на измождённом лице.

— Слава Богу, дождались, — сказал он, пожимая Вершинину руку с неподдельным облегчением. — Признаться, ваше высокоблагородие, я уже начал сомневаться, придёт ли вообще помощь из столицы — места у нас глухие, депеши идут долго, а тем временем...

Он не договорил, но по его тревожному взгляду Вершинин понял: за время пути на север что-то произошло.

— Что случилось, покуда мы были в дороге? — быстро спросил он.

Исправник тяжело вздохнул.

— Пропал ещё один человек, ваше высокоблагородие. На этот раз не промысловик, а сам урядник, посланный мною для проверки урочища три дня назад. Ушёл с двумя стражниками — вернулись только двое, оба в состоянии, весьма схожем с тем, в каком нашли старика Пименова: живы, но рассудком повреждены, и о судьбе урядника не могут сказать ничего вразумительного.

Аглая и Вершинин обменялись тревожными взглядами.

— Где сейчас эти стражники? — спросил Вершинин. — Мне необходимо переговорить с ними как можно скорее.

— В городской больнице, ваше высокоблагородие, — ответил исправник. — Только предупреждаю: то немногое, что они способны сказать, звучит настолько дико, что я сам засомневался в их рассудке ещё прежде, чем врач подтвердил моё подозрение.

— Мы привыкли к дикости, — мрачно заметил Вершинин, вспоминая ледяную полынью на Неве и капище на реке Оять. — Ведите нас к ним немедленно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава третья. Слова обезумевших

Городская больница Усть-Цильмы оказалась скромным, деревянным зданием на две палаты, где кроме двух стражников, о которых говорил исправник, лежал ещё и старик Пименов — тот самый охотник, что первым принёс весть о таинственном урочище.

— Осторожнее, ваше высокоблагородие, — предупредил земский врач, невысокий, усталый человек в некогда белом, а теперь изрядно застиранном халате, — все трое в крайне возбудимом состоянии. Малейшее упоминание урочища или того, что они там видели, вызывает у них приступы неконтролируемого страха.

Вершинин кивнул, входя в палату вслед за Аглаей, покуда Гаврюшин остался снаружи, ведя протокол предстоящего разговора.

Один из стражников, молодой, но уже совершенно седой парень, сидел на койке, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперёд с монотонностью, свойственной людям, чей рассудок пытается защититься от невыносимого воспоминания.

— Как вас зовут? — мягко спросил Вершинин, присаживаясь рядом.

Стражник долго не отвечал, а затем прошептал едва слышно:

— Фёдор... Фёдор Кузьмич...

— Фёдор Кузьмич, я следователь из Петербурга, прислан разобраться в том, что случилось с вами и урядником. Можете рассказать, что вы видели у урочища?

При упоминании урочища стражник вздрогнул всем телом, а взгляд его заметался по палате, будто в поисках несуществующего укрытия.

— Не смотрите на него... не смотрите... — забормотал он. — Оно смотрит в ответ, коли на него посмотришь...

— Что смотрит, Фёдор Кузьмич? — тихо, но настойчиво спросила Аглая, присаживаясь с другой стороны.

— Око... — прошептал стражник. — Огромное, чёрное, посреди леса, будто прореха в самой земле, а из глубины его — свет, холодный, синий, будто зимняя звезда упала под землю и там застряла.

— А что случилось с урядником? — спросил Вершинин.

Стражник вновь задрожал, на этот раз сильнее.

— Он подошёл ближе... хотел рассмотреть получше, для донесения... а Око... Око моргнуло. Моргнуло, будто веко у него было, огромное, каменное веко, и когда открылось снова — урядника уже не было. Ни следа, ни крика — только сам он исчез, будто его там никогда и не было.

Вершинин и Аглая обменялись мрачными взглядами — рассказ этот, при всей своей фантастичности, поразительно напоминал обстоятельства гибели Северцева на Неве: внезапное, необъяснимое исчезновение, оставляющее после себя лишь недоумение и ужас свидетелей.

— Фёдор Кузьмич, — продолжила расспросы Аглая, — вы можете описать, как выглядело само урочище? Были ли там какие-либо знаки, резные изображения, следы древних построек?

Стражник задумался, явно силясь вспомнить детали сквозь пелену пережитого ужаса.

— Камни там были, барыня... высокие, вроде столбов, расставленные кругом, а посреди — то самое Око. И ещё... — он замялся, — ещё снег там не лежит, вот что странно. Кругом сугробы по пояс, а на самой поляне у Ока — голая земля, будто тёплая, хоть мороз и трещал в тот день лютый.

Это последнее замечание заинтересовало Вершинина особо — тёплая земля посреди зимнего леса представлялась деталью, куда более пригодной для рационального расследования, чем мистические прорехи и каменные веки.

— Благодарю вас, Фёдор Кузьмич, — сказал он, поднимаясь. — Вы очень нам помогли.

Второй стражник, куда старше по возрасту, оказался ещё менее разговорчив — он лишь беспрестанно крестился, бормоча обрывки молитв, и на все вопросы отвечал лишь испуганным мотанием головы, так что Вершинин, не желая усугублять его и без того тяжёлое состояние, вскоре оставил дальнейшие расспросы.

Старик Пименов, первым принёсший весть об урочище, оказался неожиданно более собранным, чем оба стражника, — то ли возраст и жизненный опыт позволяли ему справляться с пережитым ужасом лучше молодых служивых, то ли миновавшие с момента происшествия недели немного притупили остроту потрясения.

— Вижу, не сидится столичным господам на месте, — заметил он с невесёлой, но отчётливо ироничной усмешкой, когда Вершинин и Аглая подошли к его койке. — Знать, депеша моя всё же дошла куда следует.

— Дошла, — подтвердил Вершинин. — Расскажите нам, Аникей, всё, что помните об урочище, — как можно подробнее.

Пименов долго молчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил — медленно, но на удивление связно для человека, чей рассудок, по словам исправника, был серьёзно повреждён пережитым.

— Охотился я там сызмальства, ваше высокоблагородие, — начал он. — Места глухие, но добычливые — соболь, куница, порой и лось забредает. Урочище же то само — место особое, деды наши его стороной обходили, а мы, по молодости да по жадности до пушнины, порой всё же захаживали, коли зверь в ту сторону уводил.

— Значит, вы бывали там прежде, до нынешних происшествий? — уточнила Аглая.

— Бывал, барыня, не единожды, — кивнул старик. — И скажу вам: прежде место это было тихим, безобидным — просто поляна средь леса, круг камней, да пятно голой земли посреди снега. Странное, да, а всё ж не злое. А нынешней зимой всё переменилось.

— Что именно переменилось? — быстро спросил Вершинин.

— Свет, ваше высокоблагородие, — ответил Пименов. — Прежде на поляне той было просто пусто, лишь камни да голая земля. А тому месяца два как забрёл я туда по старой памяти — гляжу, а посреди поляны свет пробивается из-под земли, синий, холодный, будто там, в глубине, звезду кто-то закопал. Испугался я тогда, поспешил уйти, да только с той поры, слыхал, и другие охотники стали пропадать — видать, любопытство их сгубило, потянулись поглядеть на диковину, да не воротились.

Вершинин почувствовал, как в его сознании начинает складываться первая, пока ещё смутная гипотеза о происходящем.

— Аникей, — сказал он, — вы говорите, свет появился лишь два месяца назад, хотя само урочище известно вашему роду с незапамятных времён. Значит, произошло нечто, разбудившее это место — подобно тому, как некое действие способно разбудить спящую до поры силу.

Пименов задумчиво кивнул, соглашаясь с этим предположением.

— Может, и так, ваше высокоблагородие. Только кто ж мог его разбудить, коли место то испокон веков люди стороной обходили?

Этот вопрос, при всей своей простоте, представлялся Вершинину ключевым для всего дальнейшего расследования, — и ответ на него, судя по всему, предстояло искать не в стенах усть-цилемской больницы, а непосредственно у самого таинственного урочища, сколь бы опасным ни было подобное путешествие.