Твоё сломанное чудовище

2. Фрагмент первый. Сортировщик

Виски в бокале с приятным шорохом скользит по барной стойке. Тихий хлопок – и он в моей ладони. Прохладное, влажное стекло приятно ощущается в руке. Делаю глоток. Ненадолго прикрыв глаза. Почти хорошо. Почти спокойно. Ровно до того момента, пока я не открываю веки.

Мой телефон вибрирует. Перевожу на него внимание и вижу на экране имя, которое я два дня назад мысленно перечеркнул жирным красным крестом. Иван Лубский. Блять, ну серьёзно? Эта пиздоблядина звонит мне? Отдам должное – звонит через мессенджер. Правильно. Боится, что обычный звонок быстро выведет на него. Очко жмётся – и не зря.

Нажимаю на зелёный значок. Молчу. Пусть первым тявкает.

– Аким, – он пытается звучать твёрдо, но слышно, как сглатывает слюну. Идиот. – Поговорить надо. Срочно.

Смотрю на свой бокал. На медленно тающий лёд в янтарной жидкости. Этот долбоящер даже не подозревает, что и его минуты сейчас медленно тают.

– Ну говори, чудо. Внимательно слушаю.

– Давай не по телефону, – мнётся он, а затем прочищает горло. – Встретимся? Тебе будет интересно.

– Не думаю, – коротко роняю в ответ.

– Я собрал неплохую папку: копии скриптов, записи на диктофон, фотографии...

Он делает паузу. Для чего? Ждёт, моей реакции? Напрасно. Какой же он хлам.

– Цена вопроса – двадцать лямов. И я ухожу тихо. Не будет денег – утром всё будет у тех, кому надо получить новые звёздочки на погоны. Всё, о “ферме”.

– Мне глубоко пох.

– Аким… Не советую применять силовые методы. Я позаботился о страховке, понимаешь?

О, я понимаю, перхоть, ты, подзалупная.

– Почему двадцать? – задаю вопрос без интереса. Ответ я знаю. Семнадцать – это стоимость его конуры в ипотеку. И ещё три он хочет сверху. На ремонт что ли?.. Так, маловато будет. Просил бы сразу полтос.

– Неважно. Это моя цена, – отвечает он с нервными нотками. – Готов обсуждать. Встретимся?

Снова взгляд на виски. Лёд почти растаял. Как и его шансы, которых не было.

– Скинь мне адрес места и время, – бросаю в динамик и скидываю звонок.

Через минуту в мессенджер прилетает сообщение.

404-й: Завтра. Тусовка у Дена Ермакова. Ты ведь не думал, что я выберу безлюдное место.

И тупорылый улыбающийся смайлик. А после него адрес его будущего места захоронения.

Завтра? Так даже лучше. Есть время на подготовку.

Ставлю бокал, постукиваю пальцами по стойке. Ермаков – наш же, из охраны. Но старше Лубского, тише, опытнее. Ванечка безмозглая вошь, думает, что на “нейтральной” территории его тушка в безопасности и там ему ничего не грозит. Ошибочка. А что касается Дена… Он первым поможет вынести труп, если его попросят. И даже совесть не зачешется. Простая истина: на “ферме” не работают святоши.

Киваю бармену. Он подгребает ко мне с терминалом, и я оплачиваю счёт. Пора на улицу. Шум в баре слишком давит мне на уши, а запах: алкоголя, перегара, еды и человеческого пота, лишний раз напоминают о том, что скопление людей – это не что иное, как гнилая свалка.

Забираю из гардероба куртку, накидываю её на ходу и наконец-то вываливаю на улицу. Дверь бара захлопывается за мной, отсекая шум и вонь. Ночной воздух бьёт в лицо, сбивая дыхание. Хорошо. Подхожу к своей тачке, припаркованной за углом бара. Сажусь на водительское, но движок не запускаю. Просто гоняю в голове мысли – сделать всё самому или… позвонить Каю.

Кай – это всегда вариант “быстро и навсегда”. У него своеобразная репутация. Не каждый готов работать с ним. Как и он, не готов работать с каждым. Мы не друзья – по крайней мере, ни он, ни я так не говорим. Это что-то другое. Симбиоз. Я даю ему деньги и цель, он даёт мне… чистоту. Иногда встречаемся в баре за бокалом виски и говорим о чём-то незначительном. Дружба ли это? Хуй знает.

Проблема в другом.

Кай работает быстро. Без вопросов. Но иногда у него свистит крышка – и тогда вместо одной цели ложится десяток. Не потому, что надо. Потому что понесло или весело. Весело, блять!

Простыми словами работа с ним – это гарантия результата и лотерея по последствиям одновременно. Сегодня он может незаметно для всех убрать одного человека и исчезнуть. А завтра – оставить после себя такой шлейф, что отмываться будут все, кто стоял рядом. И хер знает, какую спичку ты вытащишь.

Вопрос остаётся тем же. Нужен ли мне Кай… или нет?

Сука. Нужен. Потому что идти в этот сарай в одно рыло даже я не совсем кретин. Взять с собой брата? А собственно, из-за него всё и случилось.

Дорофей или Дор. Мой дорогой братец. Он же Куратор на “ферме”, который умудрился сцепиться с Лубским. Был ли там серьёзный повод? Не факт, Дор в принципе способен доколупаться до любого, если встал не с той ноги. Что и произошло, а впоследствии запустило этот маховик. Он не просто оштрафовал Лубского. Он методично ломал его на протяжении двух месяцев. Зачем? А хер бы его знал. Но, как мне показалось из-за тёлки из колл-центра. Первый штраф – на нарушение протокола охраны. Нарушение было. Но не на ползарплаты. Это был акт показательной порки. Второе – за утерю служебной ключ-карты. Кстати, карту спустя несколько дней нашли. В прачечной. Лубский просто забыл её в заднем кармане своей формы. Идиот тупорылый.

Достаю телефон. Набираю Кая. Он поднимает трубку после второго гудка. Никаких приветствий.

– У нас на “ферме” завелась крыса. Наглая такая. И тупая. Убрать, – усмехаюсь. – И ещё… – выдерживаю паузу. – У крысы есть девушка и квартира – тоже под зачистку. Всё, что с ним связано, в мусорку. Ты в деле?

– Когда? – лениво зевает он.

– Завтра. Тусовка у одного из “наших”. Судя по картам, это какой-то посёлок, загородный дом. Не СНТ, а что-то благородное. Я пробью, но процентов на девяносто – там будут только свои, – выдаю всё ровным, безэмоциональным тоном.

– Ха! Благородное… – ржёт Кай. – Ну, раз благородное, то добавим им благородного красного. Я в деле. Сначала там, потом квартира или похер?

– Не, в том и фишка. Сначала ты едешь в квартиру, а я на тусовку. Делаешь всё красиво и подгребаешь ко мне. Поясню. У крыски, возможно, пруфы хранятся дома. А ещё тёлка. Уверен, он ей проболтался. Так что… в утиль.

– Харэ… потише. Мне похер. Главное, я понял. Адрес кидай, – уже совершенно серьёзным голосом говорит Кай.

– Кай, самое главное… Ты понял, да? Будь в дерьмовом настроении, потому что когда оно у тебя хорошее, обычно происходит какая-то дичь.

– Да, да… мамочка. Я понял. Не переусердствовать. Хорошо, “Кимчик”.

– Квартиру сам зачистишь или отправить кого-нибудь?

– Да хрена там делать. Сам справлюсь. Время, место. Жду.

– Уже скинул.

– Чао, Ким.

Чёртов Уборщик достал меня так называть. Но у меня тоже всегда наготове его “любимое прозвище”.

– Адьос, Герда.

Скидываю звонок и усмехаюсь, качая головой. Нет, когда-нибудь я точно его убью. Или он меня.

Час спустя сворачиваю в свой посёлок. “Строящийся” – громко сказано. Скорее “заброшенный в процессе”. Место оказалось совершенно непопулярным. Именно поэтому его и выбрал. Мой дом – в самом конце, одноэтажная коробка в скандинавском стиле, что прижалась к лесу. Соседи есть, но на достаточном расстоянии. Почти не видно. Почти не слышно. Идеально.

Глушу двигатель. Тишина здесь особая – пустая, не имеющая границ. Из звуков, только ветер, скрип качающихся деревьев и снега под ботинками. Открываю дверь, переступаю порог. Прохладно. Воздух пахнет привычно – бетоном. Щёлкаю выключателем. Светодиодная подсветка по потолку заливает пространство приглушённым, холодным светом.

Прохожу в спальню. Беру с тумбы пульт. Одно нажатие – тяжёлые тёмно-серые шторы медленно ползут вниз. Жду, когда опустятся полностью. Только тогда мне становится комфортно. И это при том, что на окнах тонировка и в любом случае, то, что происходит внутри дома, с улицы не видно.

Пальцы дёргают узел галстука. Освобождаю шею из чёртовой удавки. Откидываю её на матрас.

Потом – манжеты. Сначала левая. Пуговица вылетает из прорези с тихим щелчком. Поднимаю руку, рассматриваю запястье. Бледная кожа, синие прожилки вен… шрамы. Люблю идеальность тогда, когда сам не идеален. Парадокс. Щелчок – вторая манжета.

Теперь пуговицы. Ткань расходится, открывая грудь, живот – снова шрамы. Скула неосознанно дёргается – отвожу взгляд.

Стягиваю рубашку с плеч. Подхожу к рейлу у стены. Вешаю её на вешалку, поправляю плечики, чтобы ткань не мялась. Возвращаюсь, беру с постели галстук и вешаю его поверх рубашки.

Дальше ремень, брюки, бельё… все движения на автоматизме.

В ванную комнату иду абсолютно голым. Мне плевать – в этом доме я абсолютно один. И так было всегда. Кроме меня, здесь никого и никогда не было.

Пятнадцать минут на то, чтобы принять душ, ещё около семи уходит на то, чтобы побриться.

Возвращаюсь в спальню, кожу стягивает от холода. С волос капает на плечи. Падаю на матрас; из лёгких с тихим звуком вылетает воздух. Какое-то время просто лежу, таращусь в потолок. Устал. Иногда кажется, что мне не двадцать лет, а все семьдесят. Веду плечом – болит. Всегда, сука, болит. Рука сама тянется, пальцы касаются места под ключицей. Когда-то отсюда торчал кусок арматуры. Сейчас об этом напоминает лишь бледный, уродливый шрам.

Выдох. Веду головой в сторону стопки книг на полу. Тянусь, но в какой-то момент рука замирает в воздухе. Передумал. Не хочу.

Выключаю ночник. Полчаса. Час. Всё как всегда. Не могу заснуть. Достаю из-под подушки небольшой игольчатый коврик. Гвозди туповатые от частого использования – давно надо купить новый, но я забываю. Приподнимаюсь. Отбрасываю подушку в сторону. Кладу коврик так, чтобы он оказался на зоне позвоночника и шеи. Ложусь. Сначала боль усиливается. Кажется, всё тело пульсирует, горит… Но потом… Оно и моё сознание медленно расслабляются, успокаиваются. И я засыпаю, прогнав в голове последнюю мысль: завтра всё должно быть чисто…

Звонок телефона врезается в сон, острым шилом. Не открывая глаз, тянусь к тумбе, шарю по ней пальцами.

– Да, – бормочу сонным голосом, морщусь, вытаскивая из-под себя игольчатый апликатор.

– Аким, чтобы был у меня в кабинете через час. Не опаздывай.

Отец скидывает звонок. Лежу ещё минуту, потом шумно выдыхаю и одним рывком поднимаюсь. Надо собираться – он не любит ждать…

3. Фрагмент второй. Сортировщик

В тачке долбит Whole Lotta Ice. Бас бьёт в живот, сводит челюсть. Стёкла в моей Nissan GT-R дрожат, будто вот-вот пойдут мелкими трещинами. Вибрация идёт по всему салону, гудит в костях. Мне пиздато.

Вдавливаю педаль – аппарат послушно набирает скорость, пришпиливая тело к креслу. Виляю влево, вправо. Просто так. По приколу, когда от меня шарахаются консервные банки. Влево. ЦРВик, лезет прямо под меня. Даже не сигналю. Резко выворачиваю руль. Ещё даю на педаль. Подрезаю его в нескольких сантиметрах от крыла. Пролетаю. В зеркале вижу, как он уходит в занос. Ссыкло тупое долбанул по тормозам, а надо было выравнивать тачку. Было бы всё ок. Ему повезло, что я сегодня в настроении просто попугать, а не вытолкать его в кювет.

Впереди поворот. Сбрасываю скорость. Аккуратно вхожу и снова вдавливаю тапку в пол. Впереди две фуры. Обогнать по очереди? Нет, нахуй. Зачем по очереди? Тянусь к “голове”, шлёпаю трек на паузу.

– У-у-у-у! – реву, пролетая между большегрузами.

Клянусь – я буквально слышал сейчас свист, с которым только что пролетал по узкому коридору.

Возвращаюсь в свою полосу под дикий сигнал гудка.

Ой, да завались ты.

Ровно через сорок минут глушу двигатель у серого каменного фасада главного корпуса. Тишина после рёва мотора и басов оглушает. Внутренности всё ещё потряхивает.

Вываливаю из тачки, тут же хлопаю себя по карманам в поисках пачки сигарет. Забыл. Ладно, переживу. Ускоряю шаг, двигаясь к входу. По привычке считаю ступени. Четырнадцать. Как всегда.

Переступаю порог университета, в котором работает мой отец. Ну как работает. Ну как мой отец.

Работает, да, но это не основное его дело. Основное делается в подвалах “фермы” телефонных мошенников, которым он владеет.

Если ад действительно существует, то для "фермы" и ее сотрудников там давно забронировано место.

Родитель, да, но только по документам. По факту – чужой человек. Который однажды решил оставить меня себе. Зачем? Видимо, подумал, что из меня можно будет слепить верного пёсика. И оказался прав. Да вот парадокс – ближе него никого у меня нет. Потому что остальные либо сдохли, либо… Я о них просто не знаю. У меня есть только он и Дор, чёртов мудила. Вот он-то как раз кровный сынок моего приёмного отца.

Отец сидит за массивным столом, перебирая какие-то документы. Дор устроился по правую руку от него, развалившись в кресле, вытянув вперёд ноги. Грёбаная шпала.

– Садись, говорит отец, не глядя на меня.

Он редко смотрит прямо в мои глаза, словно показывая, насколько я незначителен для него.

Сажусь в кресло напротив. Молчу. Жду. Догадываюсь, зачем вызвал. Перевожу взгляд на Дорофея и широко улыбаюсь. “Из-за тебя, сучок”, – говорю ему мысленно.

Проходит не меньше десяти минут, прежде чем отец откладывает в сторону бумагу. Поднимает глаза. Гнева в них нет, но это вообще не показатель того, что он в хорошем расположении духа.

– Иван Лубский, – произносит тихо, растягивая имя, пробуя его на вкус. – Эта мразота шантажирует нас. Угрожает раскрыть структуру. И я узнаю об этом сегодня. Ты ничего не хочешь мне объяснить? Сын.

– Не хотел тебя отвлекать, – пожимаю плечами. – Процедура утилизации запущена.

– Процедура, – передразнивает он меня. – Хорошо. Понял, – кивает, упирается ладонями в край стола и медленно встаёт с кресла. – А кто, скажи мне, дорогой мой Сортировщик, взял его на работу?

– СБэшники, – спокойно отвечаю.

– А перед ними, кто его проверял? Кто, блять, отсеивал весь хлам?

– Ну, допустим, я. И что дальше? – поднимаю бровь. – Вопрос поставлен неверно. Он должен быть другим.

– Внимательно тебя, – продавливает отец, глядя куда-то поверх моей головы.

– Кто довёл Залупского до состояния, когда уже нечего терять? – говорю очевидное, скалясь на один бок.

Взгляд отца скользит по Дору.

Брат даже не шевелится, только дрогнувшие веки выдают, что он напряжён. Внутри. А внешне…

– Этот урод косячил. Пришлось въехать по деньгам, чтоб дошло, – голос Дора спокойный, точно он еженедельный доклад читает. – Я…

– Заткнись, – отец даже не повышает голос, чтобы дать ему понять, что лучше закрыть свой рот. А потом снова переводит внимание на мою персону. – Меня не интересуют подобные разборки. Ферма должна работать, как швейцарские часы. Точно. Без единого сбоя. Лубского – к утру не должно быть. Провести тотальную проверку каждого, кто с ним контактировал. Если будет хоть тень сомнения – убрать. Все его окружение. Ясно?

В голове на несколько секунд становится пусто.

– Это… много шума, – говорю осторожно, бросая взгляд то на отца, то на брата.

– На что ты намекаешь? – хмурит он брови. – Вот чёрт! Аким, какого хера? Мы, кажется, договаривались, что приглашаем этого парня только в крайних случаях.

– А это он и есть, – говорю, потягиваю плечо, ощущая внутри него фантомную боль. Словно кусок арматуры всё ещё там и кто-то методично его прокручивает. – И я уже связался с Каем, кратко ввёл в курс дела. Он согласился.

Отец морщится, как от вида раздавленного по асфальту голубя. Дор резко бросает на меня взгляд, затем переводит его на свои руки, сцепленные в замок, и крепче сжимает пальцы. На его лице так и сквозит тревога.

– Ёбаный Художник… – бросает братец.

– Если тебе не нравится, как я убираю твоё дерьмо, – говорю, глядя прямо на него. – То ты всегда можешь взять совок и сделать это сам. Хотя… – усмехаюсь. – Сомневаюсь, что у тебя получится. Белоручка.

Дор срывается с места так резко, что кресло падает на пол с оглушительным грохотом. В следующее мгновение он уже передо мной, хватает за грудки толстовки, приподнимая с кресла. В глазах бешеная ярость. Умел бы огнём дышать как дракон, уверен – из его рта вырывались бы язычки пламени. Но мне пох. Даже вырваться не пытаюсь. Просто обхватываю его предплечья, блокируя любые последующие движения.

– Хватит! – рявкает отец.

Сначала замираем. Потом одновременно, разжимаем пальцы и отшатываемся друг от друга. Падаем обратно каждый в своё кресло.

Отец наблюдает за нами с прищуром, его челюсть ходит из стороны в сторону.

– Хорошо, я не против твоего решения, – говорит он наконец, прилипая ко мне взглядом. – Но ты торчишь рядом с Художником, чтобы всё не пошло по одному интимному месту. Если будет лишний шум… – он делает паузу. – Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать. Понял меня, сопляк?

Смотрю на него не моргая. Без работы… Без денег… А значит, без смысла существовать дальше. А я этого не могу допустить.

– Ничего не выйдет из-под контроля. Всё будет чисто. Он делал это для нас десятки раз – без осечек. Да и один я бы не затащил. Я не Уборщик, у меня совершенно другие задачи, – перевожу взгляд на брата. – Поэтому Дор… тебе нужно проверить остальных.

– Проверю, – бросает он. – Уже начал.

Молча киваю.

– Хорошо. Работайте, – отец отворачивается к окну, показывая, что разговор на сегодня окончен.

Встаю и выхожу из его кабинета первым, чувствуя на спине тяжёлый взгляд брата. Дверь за мной закрывается с мягким, тихим щелчком. Широким шагом иду по коридору, сворачиваю за угол и останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к прохладной стене.

“Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать.” – долбит в ушах фраза отца.

– Сука! – отрываюсь от шершавой поверхности и с силой бью в неё кулаком. Костяшки тут же разбиваются в кровь. Ещё удар. Ещё. Боль отрезвляет. Мне хорошо. Залипаю взглядом на кровавое пятно. Морщусь, достаю из кармана пачку бумажных салфеток и вытираю.

Когда-нибудь… Когда-нибудь я убью отца и Дора. Ну а пока…

Всё должно пройти идеально. Сегодня. Вечером.

Сминаю в кулаке салфетку. Делаю шаг в сторону лестницы, как слышу за спиной шаги, а затем знакомый голос:

– Аким…

4. Фрагмент третий. Сортировщик

– Аким, какого хера сейчас было?

Оборачиваюсь через плечо, не разжимая кулак. Взгляд бросаю пустой, как на пыльное кашпо в углу коридора – предмет, который даже не замечаешь. В глазах брата загорается обида, точно у озлобленного щенка, которому недодали внимания.

– Ещё раз так сделаешь, и я сломаю тебе руки, – говорю спокойно, даже по-родственному мягко. Направляюсь к выходу не оборачиваясь.

– Ты слышал, что сказал отец? – Дор идёт за мной, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре – все студенты на парах и мы совершенно одни. – Если накосячишь из-за своего… Уборщика…

Останавливаюсь так резко, что Дорофей чуть ли не врезается мне в спину. Медленно поворачиваюсь. Он делает шаг назад. Между нами не более метра. Вижу, как дёргается жилка у него на виске, а над губой выступили росинки пота.

– Если что-то не устраивает, найди нового Уборщика. Сам.

– Ты можешь и сам убрать Лубского.

– Как и ты, – говорю утвердительно. – Что ж не бежишь это делать? Не хочешь возиться в этом дерьме, потому что понимаешь, что по факту придётся убирать не только его? – лицо кривится в саркастической улыбке. – Если б не твоя детсадовская игра с ним, – понижаю голос, растягивая слова. – Этой ситуации могло вообще не случиться. И да, я не накосячу. А ты – уже это сделал. Так что не зуди мне под ухом, ищи других крыс, если такие имеются.

– Аким, не зарывайся, – давит он с угрозой в голосе. – Фильтр включай и помни, с кем разговариваешь.

Замираю, но не отступаю. Наоборот, делаю ещё один шаг в его сторону. И он тоже. Теперь мы так близко, что наше дыхание смешивается. Он пахнет… мной. Свой. Родной. Хоть и не по крови. И это злит ещё больше.

– Я всегда помню, – отвечаю на хрипе. – В данный момент я разговариваю с причиной проблемы. С братом, который подставляет отца, потому что не умеет себя контролировать.

– Тогда помни и то, что для отца ты не более чем инструмент. Хорошо работающий, почти незаменимый. Почти… Но что будет, если он найдёт инструмент поновее? Того, кто работает лучше тебя.

Заменяемость. Это моя самая чёрная мысль. Перед глазами неосознанно всплывают картинки из детства, вонзающиеся в мозг.

Фрагмент прошлого

Холодное крыльцо особняка, цвета асфальта. Я сидел на нём несколько часов. Ждал. Периодически поглядывая на мужика, который раз в полчаса выходил из будки охраны, курил и сверлил меня взглядом, полным презрения. Всё потому, что я не должен был здесь находиться. Но, когда ты ребёнок, отлично лазаешь по деревьям и не боишься боли – забор высотой в несколько метров – не проблема. Наверняка после этого ОН усилит безопасность своего дома.

Мне восемь лет, и я не плакал уже два дня. Плакать бесполезно. Энергозатратно. Бесперспективно. Мама не вернётся. Я чувствовал это. Она, как обычно, ушла на утреннюю пробежку, так как всегда следила за своей фигурой, и больше не вернулась. Её телефон не отвечал, а других номеров у меня не было. Да, ни одного. Я не знал своего отца – он был просто словом, которое слышал только от других людей. Но кто-то похожий на отца у меня всё-таки был. Последний год мы жили не в нашей старой сталинке, а в новой, чистой трёшке в элитном жилищном комплексе. В квартире любовника мамы. Ильи Михайловича Костомарова. Ректора.

Сам он не жил с нами. Но появлялся достаточно часто. Иногда приезжал со своим сыном – Дорофеем, длинным, тощим пацаном, который был младше меня на год. Дор мог гостить у нас по несколько дней, спать на моей кровати, а меня с подушкой и одеялом отправляли в гостиную на диван. Я ненавидел эти дни.

Но позже… я бы всё отдал за то, чтобы так было и дальше. Плевать на Дора. Плевать на то, что я должен был во всем уступать ему. Плевать на омерзительного ректора, что на каждого смотрел так, словно это пыль.

Я просто хотел бы, чтобы мама не исчезала...

Моргаю, и крыльцо растворяется, сменяясь коридором университета и лицом брата, который смотрит на меня с холодным любопытством. Он знает, что своими словами ударил меня в солнечное сплетение.

Но я не куплюсь на это. Если я и хлам, то точно такой же, как и он. Как все люди на этой разлагающейся планете.

– Отец любит проверенные вещи. Стабильность. И ненавидит ломать устоявшийся порядок. Твоя выходка – всё это разнесла. Так может, это тебе отец найдёт замену, Дор? А ты будешь просто студентом, а потом отправишься работать менеджером в какой-нибудь серенький офис. М? Как тебе такой вариант? О, хотя у него столько денег, что ты можешь вообще не работать. Просто будешь сидеть на его шее, как какой-то никчёмный слизняк.