Капкан на «Медведя»
- -
- 100%
- +
– Надеюсь, мы с вами все же придем к компромиссу, Дэннис Янович, – мягко сказал Вересков, и по лицу Ларсена наконец-то скользнула слабая улыбка.
– А разве когда-то бывало иначе? – и вышел из кабинета.
Вересков вышел следом.
* * *
Проведя Ольгу в свой кабинет, разумеется под обстрелом крайне заинтересованных взглядов, он предупредил секретаршу о том, чтобы не соединяла ни с кем (помимо, разумеется, VIP-персон), помог снять пальтецо.
– Садись и рассказывай, что случилось. Надеюсь, с родителями все в порядке?
За мать Олененка – сорокалетнюю красавицу-блондинку, пожалуй, можно было не беспокоиться, однако, ее отчим в свои пятьдесят пять отнюдь не отличался отменным здоровьем.
– С родителями? – переспросила Ольга как-то рассеянно. Вересков с неприятным чувством отметил ее бледность и покрасневшие веки. – Да, конечно… папа в очередной деловой поездке, дядя Эд – в Финляндии, организует выставку… ну, ты знаешь.
Он опустился на стул напротив нее. Она ухватилась за его протянутую руку с удивительно детской непосредственностью и доверием. Пальцы у нее были не просто холодные, а ледяные – опять забыла надеть перчатки.
– Ну тогда в чем дело, мой ангел?
Она как-то воровато (или настороженно) вскинула на него глаза и тут же снова их опустила. И высвободила свою руку из его ладони.
– Кир, – еле слышно. Этакое далекое погромыхивание приближающейся грозы, когда небо еще ясное.
Или уже не ясное?
Он встал и отошел к большому панорамному окну. Городской пейзаж из-за моросящего дождя казался несколько размытым.
– Его сбила машина. Ко мне приходил следователь… сегодня приходил. В универ. Вроде, они считают, что наезд был умышленным . Умышленным, представляешь?
Он обернулся. В потемневших глазах, устремленных на него, было отчаяние. Этакий призыв о помощи. (Если не ты, то кто поможет?)
Вот так. C'est la vie, как ни пошло это звучит. Когда-то ты совершаешь одну-единственную ошибку, а потом тебя заставляют за нее платить. Причем, не раз и не два. Непрерывно.
– Он сейчас в больнице? – спросил Вересков.
Ольга удрученно кивнула.
– Я только что оттуда. Меня к нему не пустили, конечно – я же не близкая родственница. Состояние, говорят, очень тяжелое… а, дерьмо! – добавила она с досадой и быстро провела ладонью по глазам. Тушь не смазалась по той простой причине, что на ее ресницах не было туши. На длинных, "кукольных" ресницах. Как у ребенка.
Или олененка.
– Ладно, успокойся. Постарайся взять себя в руки, – он наполнил стакан минералкой и поставил перед ней.
После чего отошел к своему рабочему столу и нажал кнопку селекторной связи.
Отдав необходимые распоряжения, снова повернулся к Ольге.
– В какую, говоришь, больницу он доставлен?
– Я разве говорила? – она назвала номер больницы.
– Ладно, едем, – подал ей пальто, затем оделся сам.
– Послушай… – она выглядела виноватой, но это была вина, смешанная с надеждой (Знала, что ты поможешь…), – Ты не обязан…
"А кто же, если не Медведь?"– ответил он ей мысленно, а вслух произнес:
– Не говори ерунды, Олененок.
* * *
За руль он сел сам, Ольга – рядом. Вид у нее был немного отстраненным, что его не удивляло – она частенько (после июльского кошмара) уходила в себя.
– Ремень пристегни.
– Что? – словно человек, начинающий дремать, но безжалостно разбуженный, – А, конечно… – и добросовестно пристегнув ремень, опять отдалилась, глядя прямо перед собой (но Вересков сомневался, что смотрит она на унылый осенний город. Точнее, смотрит-то на город, а видит… ну, лучше не думать, кого она сейчас видит. Мысленно).
– Все же я не совсем понимаю, почему следователь явился к тебе – ты же с Кириллом не виделась, насколько мне известно, с лета? Или я ошибаюсь?
– Не ошибаешься, – ответила Ольга, не поворачивая головы. Профиль у нее был прелестный, и чуть вздернутый (как бы срезанный) кончик носа придавал ей особый шарм, – С июля, – короткая пауза (или заминка?), – Мы не виделись, – она мельком глянула на Верескова, – Но им виднее, наверное. Этот мент задавал совершенно дикие вопросы – к примеру, не увлекался ли Кир наркотиками. Кир – и наркота, представляешь? Дичь совершенная…
Вересков промолчал.
А если у парня в крови и впрямь была обнаружена дурь? Конечно, Олененок права, это очень маловероятно, и тем не менее…
…Охранник у входа в больничный корпус хамил не слишком. Можно сказать, почти не хамил – не иначе представительный вид (а также "медвежья" комплекция и уверенный взгляд) Верескова внушали ему уважение.
– Простите, но приемные часы начнутся только через…
– Вы меня неправильно поняли, молодой человек. Я хочу побеседовать с главным врачом вашего лечебного заведения…
Парень туповато уставился на продемонстрированные ему документы, потом распахнул дверь. Физиономия его была немного растерянной. Вересков покосился на Ольгу. Идти с ним вместе она отказалась, но в машине оставаться тоже не захотела. Присела на жалкого вида лавчонку у входа – хрупкая, юная и очень грустная.
…Тираду главврача о бедственном положении здравоохранения Вересков выслушал, как неизбежное зло. Наконец, эскулап выдохся и соизволил поинтересоваться, что же привело к нему столь занятого (наверняка очень занятого) человека?
"Мне бы самому хотелось это знать", подумал Вересков, вслух, безусловно, сказав не это.
– Видите ли, к вам не так давно (черт, почему не уточнил у Олененка дату? Впрочем, она сама могла не знать) имел несчастье угодить (бывший бойфренд вздорной девчонки, которая значит для меня куда больше, чем следовало бы) мой племянник. После автомобильной аварии. Точнее, наезда, – назвал имя и фамилию "племянника".
– Да, – главврач слегка нахмурился, – Кажется, припоминаю мальчика…
Вересков мысленно вообразил высокую и отнюдь не хилую фигуру "мальчика", успевшего отслужить в десанте, но промолчал. В какой-то степени Кирилл был действительно еще мальчишкой. В конце концов, его собственный сын немногим моложе.
– Мы… м-м… временно поместили мальчика в общую палату, но уже сегодня освобождается…
Вересков слушал врача с тоской, желая лишь одного – поскорее бы все закончилось. Тем не менее, роль пришлось доигрывать до конца и даже по приглашению эскулапа заглянуть в палату, где страдал его дорогой лже-племянник.
Как ни странно, лицо парня пострадало мало – лишь на одной щеке кожа была основательно содрана и запеклась темно-коричневой коркой. При виде капельницы и мониторов Вересков ощутил легкую тошноту. Кирилл спал, но дышал тяжело, с хрипами. Оставалось надеяться, что Олененок будет держать себя в руках, увидев эту неподвижную, спеленатую бинтами фигуру, восковую бледность осунувшегося лица, провалы под глазами…
На плечо Верескова мягко легла рука врача. Темно-серые, чуть увеличенные толстыми стеклами очков глаза были умными и усталыми.
– Понимаю, что вы сейчас испытываете, но положение юноши отнюдь не безнадежно. Организм молодой, справится. Наркотиками парень не злоупотреблял, спиртным тоже…
– Я знаю, – отрезал Вересков. Любопытно, а будь парень наркоманом, стал бы он ему помогать?
"Ты сам знаешь, что помог бы в любом случае. Будь тот и четырежды наркоман. Потому, что об этом попросила Олененок, а отказать ты ей не можешь, ибо отказать ей – значит снова ее потерять, а ты панически этого боишься – к чему себя обманывать? Так что утешайся тем, что помогаешь славному парню, а не – прости, Господи, – какому-нибудь ублюдку".
Выйдя на улицу и с особым удовольствием вдохнув сырой осенний воздух – после камфарно-эфирного, тоскливого запаха больницы, столкнулся с напряженно-вопросительным взглядом Ольги.
– Если хочешь его сейчас навестить…
Она отрицательно мотнула головой и даже поежилась.
– Едем отсюда. Не могу тут больше находиться…
…-Очень плохо он выглядит? – спросила Ольга, когда он оказался примерно в квартале от больничного корпуса.
– Неважно, – честно ответил Вересков, – Но могло быть и хуже. Лицо почти не пострадало… только ссадина на щеке.
– У него очень красивое лицо, – сказала Ольга, не отрывая взгляда от лобового стекла. Сказала еле слышно, но он, разумеется, разобрал. "Очень", на его взгляд, являлось некоторым преувеличением. Что по-настоящему было у мальчишки красивым, так это глаза – большие, выразительные, темно-карие… постоянно сохраняющие какое-то странно тревожное выражение. Выражение затаенного страдания.
Неожиданно Ольга повернулась к нему лицом.
– Врачи, конечно, говорят, что надежда есть? Они всегда так говорят…
– Но в данном случае это правда, – он затормозил на красный и тоже посмотрел на Олененка. Бледность сменилась слабым румянцем. Сознавала ли она сама, насколько хороша? Наверное, сознавала… да нет. Сознавала наверняка. Иначе и не осмелилась бы беспардонно отрывать его от дел и заставлять помогать абсолютно постороннему человеку. А ведь она знала, что все у нее получится… – Все с ним будет нормально, – добавил он довольно сухо, – Конечно, проведет пару-тройку месяцев на больничной койке, но, учитывая, чем все могло закончиться… извини.
– Ничего, – тускло отозвалась Ольга, отворачиваясь к боковому стеклу, – Ты меня высади у трамвайной остановки, хорошо? Хочу немного пройтись пешком, хочу побыть одна…
– Как угодно, – он затормозил напротив пятачка, где скопилось несколько человек в ожидании дешевого (и бескомфортного) транспорта.
Выходя из машины, Ольга повернулась к нему и легонько скользнула губами по его щеке. Глаза блестели больше обычного, но она не плакала. Он подумал – после июльского кошмара Олененок приобрела некоторую закалку… – Спасибо тебе, Медведь. Спасибо.
– Пожалуйста, – он не двигался с места, пока ее тоненькая, хрупкая фигурка не растворилась в сером мареве, окутавшем город.
* * *
Глава 2. Ты пичужку-то не обижай!
1.
– Сожалею, но Вячеслав Сергеевич выехал на объект и вернется нескоро. Ему что-нибудь передать? – его секретарша. Эта рыжая курва. Работала еще у Цветова, потом у Лугина, но всегда неровно дышала к "Медведю". И сейчас – этот подчеркнуто-вежливый голосок со скрытой издевкой… Словно не узнала, кто звонит.
– Да, передайте ему, когда он появится (какая, однако, удобная отговорка – уехал на объект!), что его просит перезвонить Зоя Михайловна Верескова. Верескова, запомните? – не удержалась-таки, съязвила.
– Хорошо, – голос абсолютно невозмутим – отлично вышколена, стерва, – Я передам.
Зоя положила трубку. Ну, а чего же еще можно было ожидать сейчас, когда Вересков наконец-то (пусть, в определенной степени, благодаря везенью) достиг долгожданной вершины?
А она, как та старуха пресловутая, осталась у разбитого корыта.
Хотя началось-то с него, когда он два года назад потерял голову из-за смазливой малолетки. Тогда Зоя посчитала ниже своего достоинства выяснять, что это за "малолетка", а потом (уже после судебного заседания, где они официально были признаны разведенными), когда она спросила, кем была та девчонка, Вересков лишь усмехнулся: "Неужели даже сейчас это имеет для тебя значение?"
– Нет мужика, который хоть раз, да не сходил бы "налево" от своей законной половины, – изрек ее, Зои, отец. Он изрек не только это. Привел даже расхожую пословицу о том добре, от которого не ищут добра… и напоследок обозвал старшую дочь дурой.
Как сейчас оказалось, он был абсолютно прав.
…С Анатолием ее познакомила подруга (которая, как позднее оказалось, сама о нем мало что знала). Обаятельный "разведенец" тридцати семи лет. Элегантный прикид, прекрасно подвешенный язык. И несомненное знание психологии немолодых женщин, не слишком счастливых в браке…
Впрочем (сейчас-то она отлично это понимала), по меньшей мере смешно желать, чтобы супруг после семнадцати лет совместной жизни вел себя как влюбленный молодожен. Да Вересков вообще был сдержан (если не скуп) в проявлении чувств. Ценным в нем было другое – надежность. И, конечно, то, что Зоя называла хозяйственностью – применительно к мужчине, конечно. Он не терпел ни малейшего непорядка в доме – покосившейся полки, протекающего крана, отставшей от стены кафельной плитки… Казалось бы, мелочи, ничего особенного, но сейчас Зоя слишком хорошо (и, к сожалению, запоздало) понимала, что настоящее-то складывается именно из мелочей…
Сколько раз они с Вересковым ссорились за время совместной жизни? По пальцам можно пересчитать. И обычно инициатором ссоры выступала она, Зоя. А он, как правило, отмалчивался. Черт, да он ни разу голоса на нее не повысил, а уж вообразить, что он способен на кого-то руку поднять… (правда, один раз это все-таки случилось, когда он выпорол шестнадцатилетнего Димку солдатским ремнем. Впрочем, заслуженно).
Зоя тупо смотрела в окно, за которым деревья с остатками бурой листвы тянули черные руки-ветви к серому, беременному дождем небу в немой мольбе о возвращении теплых денечков, и думала, когда же в действительности всё началось?
Нет, не тогда, когда ее муж увлекся какой-то пошлой девчонкой (в конце концов, все закончилось относительно благополучно, разве нет? Из семьи он не ушел, погрузился с головой в работу. Ну, может, стал более молчаливым… но он и не был никогда многословен). Началось все с того злосчастного праздновения Старого Нового года, на которое подружка пригласила Зою ("…и лучше приходи без своего благоверного, у нас тут, знаешь ли, что-то вроде девичника…") Девичника! Ха! Сорокалетние "девочки" собрались на девичник! А Анатолий на этот девичник просочился как хорек в курятник.
Зоя не была красавицей, тем не менее в молодости ее частенько называли видной девушкой – высокая, статная, с прекрасным цветом лица, яркими темными глазами и черными волосами. Теперь, конечно, волосы приходилось подкрашивать, цвет лица поддерживать с помощью косметики, да и за весом следить, однако в целом… В целом она была еще очень даже ничего.
И тем не менее поначалу ухаживания Анатолия воспринимала с известной долей скептицизма.
Но он был настойчив. Не назойлив (ни в коем случае!), но настойчив. И он умел ухаживать так, как никогда не умел ухаживать Вересков (тот после двух месяцев знакомства сделал предложение почти по-деловому, и – хотите верьте, хотите нет – женщиной Зоя стала аккурат в первую брачную ночь. Позже она полюбопытствовала у Верескова, отчего тот не настаивал на постели до свадьбы. "Из уважения к тебе", ответил тот вполне серьезно, однако, во взгляде что-то мелькнуло… этакая мягкая ирония).
Но, так или иначе, в какой-то момент она и впрямь потеряла голову. И началось то, что она сейчас называла "угаром" – встречи украдкой в гостиничных номерах, а иногда – даже у той подруги, которая и познакомила ее с Анатолием.
Вересков же или ничего не замечал, или делал вид, что не замечает. Тогда у него был нелегкий период – компания стояла на грани банкротства. Впрочем, совместными усилиями Лугин и Вересков (его первый зам) ее вытащили. Тем не менее Зою уязвляло то, что Вересков – прекрасный специалист, умелый организатор, пользующийся авторитетом и даже в некотором роде популярностью, настоящий энтузиаст своего дела, обречен вечно (так ей тогда казалось) оставаться на вторых ролях. А следовательно, при всех его достоинствах он – неудачник.
То же самое ей периодически нашептывал и Анатолий, работающий в некой риэлторской конторе, имеющий юридическое образование (незаконченное), и тем не менее неудачником себя не считающий. Позже, узнав о его истинном призвании, Зоя поняла, что он и впрямь, если можно так выразиться, преуспел…
Наконец Анатолий первым заговорил о том, что ей, Зое, пора определиться – он далеко не мальчик, чтобы довольствоваться одними романтическими свиданиями. Это было фактическое предложение руки и сердца, но Зоя все же колебалась. Вересков был привычен и в нем неизменно ощущалась надежность. Та надежность, которой в Анатолии она, увы, как ни печально, не находила.
Однако, шила в мешке не утаишь, как ни старайся (а она особенно и не старалалась). В один прекрасный день Вересков обнаружил, что у него не осталось ни одной чистой сорочки и, по обыкновению, не повышая голоса и подчеркнуто вежливо, поинтересовался у Зои, не пришло ли время им завести домработницу? Она немедленно перешла в наступление (лучший способ обороны) и посоветовала ему нанять ту "профурсетку", на которую в свое время вышвыривал кругленькие суммы – пусть отрабатывает. Вересков, чуть сощурившись, посмотрел на жену, как той показалось, изучающе.
– Твоя реакция типична для человека, уличенного в чем-то неблаговидном. Уверена, что не хочешь мне ничего рассказать?
В какой-то момент она и впрямь ощутила неудержимое желание покаяться, сказать Верескову, что совершила ошибку, что сделала это лишь ему в отместку…
но тут вспомнила, что испытала год назад, обнаружив, что муж ее откровенно и нагло обманывает, и вместо желания раскаяться нахлынула досада. Зоя обозвала его "параноиком, не видящим бревна в собственном глазу", а еще через неделю случилось то, чему Зоя до сих пор не находила объяснения (или просто боялась найти?)
Вернувшись с работы, она застала Верескова дома в непривычно ранний для него час (обычно он приходил со службы позже нее минимум часа на полтора. Рабочий день замдиректора крупной строительной компании являлся ненормированным).
Вересков сидел на диване в гостиной, а на столике (изящном журнальном столике) валялись фотографии. Зое оказалось достаточно одного взгляда на фото и на мрачное лицо "Медведя", чтобы ощутить сильнейшее головокружение (кажется, она даже схватилась рукой за дверной косяк).
– Это я получил заказным письмом. Вчера, – сказал Вересков негромко, – Не трудись утверждать, что это подделка, монтаж… Сегодня я специально съездил в фотоателье и получил подтверждение тому, что они подлинные.
Зоя молчала. При всем желании в том полуобморочном состоянии, в котором она тогда находилась, она не могла произнести ни звука.
– Поначалу я хотел выяснить, кто этот проходимец, – продолжал Вересков так же ровно и на первый взгляд абсолютно невозмутимо, – Но потом решил – а какой смысл? Все равно, что вешать новый замок на ворота конюшни, когда лошадь оттуда уже увели… – коротко вздохнул и запустил пятерню в свои темно-русые волосы (Зоя машинально отметила, что за последние пару лет седины в них значительно прибавилось), – В общем, с Коневым я связался… он обещал порекомендовать хорошего адвоката по бракоразводным делам, – он встал с дивана и удалился в свой кабинет.
Анатолий, как ей тогда казалось, искренне переживал за нее, проявляя удивительный такт и завидное умение утешать. "Знать бы, кто нанял за нами слежку… А, может, сам твой благоверный?"
Вересков? Несмотря на сложность ситуации, Зоя не могла не рассмеяться над таким предположением. Чтобы Вересков тайком за кем-то шпионил? Но даже если он и нанял каких-нибудь шустрых ищеек из частного сыскного агентства, зачем ему было нужно это вранье о "заказном письме", которое, кстати, очень легко проверить?
Позже, разбирая вещи, Зоя действительно обнаружила квитанцию на получение заказного письма. Фамилия отправителя ей не говорила абсолютно ни о чем, но разве сложно отправить письмо по чужому паспорту? Кто, в конце концов, вглядывается в жуткие паспортные фотографии?
Словом, выхода у нее не осталось. С Вересковым они цивилизованно развелись, но главный удар ожидал ее впереди – через пару недель после того, как с почти двадцатилетним браком было покончено, скоропостижно умер гендиректор "Стройгиганта" Лугин и еще до того, как акционеры почти единогласно избрали Верескова главой компании, было ясно, кто его преемник (по крайней мере, самый достойный преемник).
Отношения с сыном-студентом у Зои резко охладели, когда она познакомила его со своим новым "спутником жизни".
А спустя еще некоторое время Анатолий выказал и свою истинную личину – когда Зоя завела речь о семейном бюджете.
Выказал… но позно, милочка, поздно. Теперь уже гордыня не позволяла ей признаться в том, что она променяла перспективного и чертовски надежного мужика на… альфонса. Да, вульгарного альфонса.
Но.... очень сложно лишить человек надежды. Зое (через общих знакомых) было известно, что Вересков все еще одинок и вроде матримониальных планов не строит (и даже избегает сборищ, где его могут свести с очередной претенденткой на вакантное место жены). Или рассчитывает, что она, Зоя, все же одумается? Нельзя же сбрасывать со счетов столько хороших совместных лет…
Конечно, сразу же на шею с покаянными речами она "Медведю" не бросится, но… мосты же наводятся постепенно? Правда, пока они с Вересковым лишь перезванивались, но, пожалуй, пора делать новый шаг вперед – встретиться.
Зоя твердо была намерена вернуть мужа.
* * *
2.
Высадив Ольгу у трамвайной остановки, он поехал в свой офис, мысленно полностью сосредоточившись на текущих делах. Ирина – секретарша во всех отношениях безупречная, – увидев его, тут же подала список тех, кто звонил во время его отсутствия. Вересков быстро пробежал его глазами.
– Спасибо. Сварите мне кофе покрепче, будьте добры, И, – он подумал о Ларсене. Скомканным каким-то оказался разговор с ним, а Ларсен, как и большинство талантливых людей, очень самолюбив… – Пригласите ко мне Ларсена. С проектом, над которым он сейчас работает.
Ирина кивнула и, как ему показалось, немного замялась.
– Да, Вячеслав Сергеевич… еще звонила ваша бывшая жена.
Оп. Очередная навозная лепешечка. Что ж сегодня они на него валятся одна за другой? Не имел он ни малейшего желания общаться с Зоей. Женщиной, жестоко его разочаровавшей после восемнадцати лет супружества. Но с другой стороны, может, не просто так она звонила? Может, у Димки какие-то проблемы? Хотя в последнее время о своих проблемах Дмитрий предпочитает докладывать ему лично…
– И, конечно же, не сказала, по какому вопросу?
В зеленых (не как у него – цвета пыльной травы, а изумрудно – зеленых) глазах Ирины мелькнуло что-то вроде усмешки.
– Отнюдь. Но просила вас перезвонить ей.
– Спасибо, учту, – он зашел в свой кабинет. Что ж Зойка на мобильник звонить не стала? И тут же вспомнил, что сам же его отключил после звонка Олененка.
После некоторого колебания набрал номер бывшей супруги. Та отозвалась почти мгновенно – не иначе, ждала его звонка.
– Слава? Значит, тебе передали?
– Передали, что ты меня разыскивала. Надеюсь, ничего плохого не случилось?
– Н…нет, – словно бы с заминкой, – Но вообще-то это не телефонный разговор. Может, встретимся… завтра в обед, к примеру?
Первым побуждением было отделаться отговоркой, что чертовски занят, но потом верх взяла старая привычка (или просто порядочность).
– Хорошо. Завтра я отправляюсь обедать в "Ракушку", – назвал время, – Если тебя устроит, абонирую столик…
– Да, конечно, – ответила слишком поспешно, и по голосу ясно – волнуется. – Конечно. Я буду.
"Зачем?" – так и подмывало его спросить. Неужели не понимаешь, что на сей раз все гораздо серьезнее, чем было два года назад, когда он, безрассудно влюбившись в восемнадцатилетнюю девочку, племянницу старого друга, художника Скворешникова, – едва не бросил ради нее семью?
Он был почти уверен – Зоя спуталась со своим риэлтором в отместку за его позднюю любовь. И если б она использовала предоставленный им, мужем, шанс, если б откровенно призналась в своей ошибке (сейчас-то она наверняка поняла, какую совершила ошибку), он бы, скорее всего, простил ее. Ради того, что было прожито и пережито вместе. Ради единственного сына.
Но те снимки… это было хуже плевка в лицо. Это было похоже на подлый удар в спину. О каком сохранении семейного очага (о каком очаге?) могла идти речь, если этот очаг загадили, самым мерзким, пошлым образом загадили? Он даже порвал отношения с некоторыми из их с Зоей общих знакомых, теми, кто, по его предположению, мог знать о тех больших и ветвистых, которыми его наградила далеко не молодая и, скажем прямо, не слишком красивая супруга.
…В кабинет, предварительно постучав, заглянул зам, Мартынов, и Вересков тут же переключился на мысли о текущей работе.
Видит Бог, его слишком часто сегодня от нее отвлекали…
* * *
3.
…Домой он приехал в восьмом часу вечера. Джерри – золотистый спаниель – встретил, по обыкновению, широкой улыбкой и счастливым повизгиванием.
Засунув в микроволновку какие-то полуфабрикаты и выставив таймер, Вересков пристегнул к ошейнику Джерри поводок и направился в прилегающий ко двору скверик. Засидевшиеся на лавочках бабули поприветствовали его уважительно – как же, большой начальник… Он подумал, что они основательно перемыли кости Зойке – как это посмела бросить такого солидного, положительного, вдобавок – непьющего и некурящего? Нет, дело тут явно нечисто…