(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

Глава 12.Сопротивление и сочувствие

Теперь жизнь в своем доме напоминала Артему минное поле, по которому он пытался пройти в туфлях от Oxford. Он привык управлять людьми, которые боялись его взгляда, но он пока не совсем понимал, что делать с четырнадцатилетней девочкой, чей взгляд мог заморозить азот, и восьмилетним мальчиком, обладающим энергией небольшого ядерного реактора.

Артём быстро понял: его привычные методы не работают.

Однажды вечером он застал Аню на кухне. Она с выражением глубочайшего экзистенциального кризиса соскребала наклейку с яблока. — Твой проект по истории, — заметил Артём, просматривая почту. — Ты выбрала эпоху Возрождения. Почему не замок Медичи? Это же база. Аня даже не повернула головы. — Потому что Медичи — это попса для тех, кто хочет казаться умным. Я пишу про инквизицию. Она лучше отражает атмосферу в этом доме. Сплошные правила и фальшивые улыбки.

Артём не вздрогнул. Он медленно отпил кофе и перевел взгляд на неё. — Справедливо. Но если ты собираешься сжечь меня на костре, выбери хотя бы правильные дрова. Дуб горит дольше. И, кстати, — он небрежно пододвинул к ней свой планшет с открытой редкой монографией на итальянском, — здесь есть чертежи пыточных инструментов, которых нет в Википедии. Если хочешь впечатлить учителя, используй первоисточники.

Аня замерла. Её колючий взгляд на секунду потеплел от любопытства. — Ты... ты серьезно предлагаешь мне использовать чертежи «Железной девы» для школьной презентации? — Я предлагаю тебе быть лучшей в том, что ты делаешь. Даже если ты делаешь из меня злодея.

С Димой всё было иначе. С ним не работала логика — только действие. Когда Артём впервые вышел на задний двор в белоснежной рубашке с закатанными рукавами, Дима посмотрел на него как на пришельца. — Ты не умеешь, — авторитетно заявил мальчик, подбрасывая мяч. — У тебя даже кед нет. — В бизнесе, Дима, побеждают не те, у кого лучшие кеды, а те, кто умеет просчитывать траекторию, — Артём ослабил галстук. — Пять пенальти. Если я отобью хотя бы три — ты съедаешь брокколи на ужин без нытья. Если забьешь все пять — я разрешаю тебе играть в приставку на час дольше. Идет?

Дима прищурился. Это был вызов. — Идет!

Через десять минут Артём стоял в пыли, его рубашка была безнадежно испорчена, а дыхание сбито. Дима забил четыре. Последний мяч Артём отбил в эффектном прыжке, который стоил ему, вероятно, смещения позвонка, но восторг в глазах ребенка стоил дороже всех его акций. — Финт Зидана! — закричал Дима, подбегая к нему. — Ты видел?! Как ты это сделал?!— Физика, парень. И немного желания не есть брокколи вместе с тобой

Алина часто наблюдала за ними из окна. Она видела, как этот холодный, выверенный человек постепенно «обрастает» их хаосом. Как он терпеливо объяснял Ане структуру инвестиций, когда та пыталась доказать, что карманные деньги должны индексироваться с учетом инфляции. Как он читал Диме перед сном «Искусство войны» Сунь-Цзы, утверждая, что это куда полезнее сказок про колобка.

Он не просто «играл роль». Он встраивал их в свою систему координат, даже не замечая, как сам становится центром их вселенной.

— Знаешь, — сказала Алина однажды вечером, когда дети уснули, — ты ужасный учитель. Ты учишь их манипулировать миром. — Нет, — Я учу их не бояться этого мира. И, кажется, я сам начинаю его меньше бояться... когда вы рядом

В его голове, привыкшей к безупречной тишине графиков и логических цепочек, взвыла сирена. «Что ты делаешь, Северский?» — ледяной голос внутреннего критика заглушил шум вечернего города за окном.

Его мир, годами выстраиваемый как неприступная крепость из бетона, стекла и стопроцентной предсказуемости, не просто дал трещину — он плавился. Артем вдруг осознал, что теперь его благополучие, его сон и даже его чертова способность дышать зависят от того, не расстроится ли завтра Аня из-за оценки и не подвернет ли ногу Дима на тренировке.

Это была не просто ответственность. Это была уязвимость самого высокого уровня. Раньше его могли задеть только конкуренты или падение котировок — вещи внешние, исправимые деньгами. Теперь он добровольно впустил внутрь людей, которые могли разрушить его одним лишь разочарованным взглядом.

«Ты подсел на этот хаос», — подумал он, глядя на свои руки, которые всё еще помнили тепло плеч Алины. — «Ты стал зависим от запаха овсянки по утрам и этих нелепых споров про инквизицию. А зависимости всегда заканчиваются ломкой».

Его привычный мир рушился под натиском детских игрушек и женской нежности, и Артем впервые в жизни не знал, как подать на это банкротство. Он боялся. Боялся, что если эта хрупкая конструкция из «фальшивой семьи» рухнет, под завалами погребет не только его репутацию, но и всё то, что он только что начал называть своей душой.

***

Спокойствие послеобеденной тишины взорвалось визгом тормозов и захлопнувшейся дверью машины. Я еще не успела закрыть блокнот, как на террасу вылетела Аня. Лицо у неё было белее мела, а в руках она сжимала свой телефон так, будто это был спасательный круг.

— Мам! Дима... он на поле... — она запнулась, глотая воздух. — Столкнулся с кем-то, упал и не встает. Тренер вызвал скорую, но они едут медленно в пробке!

Мир вокруг меня на мгновение поплыл. Весь мой «кремень», вся моя хваленая выдержка осыпались мелкой крошкой. Я вскочила, опрокинув остывший кофе, и почувствовала, как в горле встает ледяной ком.

— Где он? — мой голос сорвался на хрип.

Но прежде, чем я успела сделать шаг, Артем уже был рядом. Он не суетился. Он не задавал лишних вопросов. Он просто положил руку мне на плечо — тяжелую, теплую, возвращающую на землю.

— Аня, ключи от внедорожника на консоли, бегом в машину, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Алина, дыши. Мы будем там через семь минут. Скорая по этой трассе застрянет на переезде, я сам его отвезу в клинику.

В машине я сидела, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Артем вел внедорожник агрессивно, но с пугающей точностью, обходя заторы по обочине. В этот момент он перестал быть «инвестором» и стал тем самым фундаментом, о котором говорил. Без лишних слов. Без условий.

Когда мы долетели до поля, Дима лежал на траве, окруженный перепуганными мальчишками и тренером. Он не плакал — он просто смотрел в небо широко открытыми глазами, прижимая к груди согнутую руку, которая выглядела… неправильно.

— Мам… — прошептал он, завидев меня.

Я бросилась к нему, но Артем опередил меня. Он опустился на колени прямо в пыль, в своих дорогих светлых брюках, не обращая внимания на пятна травы.

— Привет, чемпион, — голос Артема был удивительно мягким, лишенным всякого металла. — Помнишь, я говорил тебе про шрамы и доберманов? Похоже, сегодня ты решил обновить свою коллекцию историй для Барселоны.

Дима шмыгнул носом, глядя на него с надеждой. — Артем… мне кажется, я сломался.

— Глупости. Ты просто прошел проверку на прочность, — Артем аккуратно, с точностью хирурга, завел руку под спину Димы. — Сейчас я тебя подниму. Будет неприятно ровно три секунды. Ты — Месси, а Месси не боится физиотерапии, ясно?

Он поднял его на руки так легко, будто восьмилетний мальчишка весил не больше моего блокнота. Я видела, как Дима инстинктивно прижался к его широкому плечу, вцепившись здоровой рукой в футболку Артема.

Всю дорогу до клиники Артем продолжал говорить. Он рассказывал Диме какие-то нелепые истории о своих спортивных травмах в Сорбонне, о том, как однажды он врезался в дерево на лыжах, и всё это — с тем самым сухим юмором, который заставлял Диму забывать о боли и слабо улыбаться.

Я смотрела на них с переднего сиденья и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Это не был «контракт». Это не была «роль для бабушки». Это был мужчина, который взял на себя чужую боль просто потому, что не мог иначе.

Когда в клинике Диму забрали на рентген, Артем остался стоять в коридоре. Его белая футболка была испачкана грязью с бутс, на колене зияло пятно от травы, а руки слегка подрагивали — впервые на моей памяти.

— Спасибо, — прошептала я, подходя к нему.

— Алина, — он сделал выдох, который больше походил на сброс избыточного давления в котле. — Черт возьми, я до этого момента считал, что самое стрессовое в жизни — это когда котировки летят в пропасть на открытии торгов. Но там ты просто теряешь цифры на экране. А тут… когда этот мелкий смотрит на тебя и ждет, что ты сейчас всё починишь…

Он провел ладонью по лицу, размазывая по щеке полосу грязи, и я не выдержала — легонько рассмеялась сквозь остатки испуга.

Это был тот самый смех, который случается, когда ты понимаешь: трагедия отменяется, а на её месте вырастает очень странная, помятая, но настоящая жизнь.

— У тебя вид, Артемий Игоревич, будто ты только что проиграл битву с газонокосилкой, — я потянулась и поправила его воротник. — Спасибо. Ты сработал быстрее, чем любая служба спасения.

Он посмотрел на свою испачканную футболку, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло то самое сухое, но теплое признание.

— Это был тактический маневр, — он восстановил свою привычную ироничную дистанцию, но в глазах всё еще светилось что-то непривычно мягкое. — Теперь у меня есть официальный повод не идти на завтрашний раут у губернатора. Скажу, что получил производственную травму при спасении будущего мирового футбола.

Когда мы вернулись домой, Елизавета Дмитриевна ждала нас в холле. Дима, с ярко-синим гипсом и видом героя, вернувшегося с передовой, гордо восседал на руках у Артема. Артем же — в грязных брюках, со взъерошенными волосами и пятнами травы на коленях — меньше всего походил на «холодного принца империи».

Бабушка медленно поднялась с кресла. Она перевела взгляд с гипса Димы на перепачканную одежду внука, а затем — на меня.

— Артемий, — произнесла она, и в её голосе не было привычного льда. Скорее — странное, почти исследовательское удивление. — Если бы мне сказали, что я увижу тебя в таком виде из-за падения мальчишки на поле, я бы велела проверить информатора на вменяемость.

— Он не просто упал, бабушка, — Артем осторожно опустил Диму на диван. — Он выполнил финт, который стоил ему лучевой кости, но принес нам победу в этом раунде.

Елизавета Дмитриевна подошла к нему вплотную. Она долго смотрела ему в глаза, а потом протянула руку и стряхнула невидимую пылинку с его грязного плеча.

— Знаешь, — тихо сказала она так, чтобы слышал только он. — Я всегда боялась, что ты слишком похож на этот дом. Много стекла, много блеска и полное отсутствие отопления. Но сегодня… кажется, я впервые почувствовала, что здесь включили камины.

Она повернулась ко мне и едва заметно кивнула. — Иди, Алина. Умой своего «героя» и накорми детей. А с Артемием мы выпьем по бокалу коньяка. Кажется, нам обоим нужно осознать, что «фундамент» этого дома только что стал на один слой гипса прочнее.

Когда в доме наконец воцарилась тишина — та самая, настороженная и хрупкая, которая бывает только после пережитого стресса, — я вышла на террасу. Ночь была прохладной, пахнущей сосной и тем самым остывающим асфальтом, который Артем так яростно мерил колесами своего внедорожника три часа назад.

Артем сидел в шезлонге, закинув голову и глядя на звезды. Он сменил испачканную одежду на простую черную футболку и серые мягкие брюки, но волосы всё еще были взъерошены, а в руках он крутил пустой бокал из-под коньяка.

— Дима уснул, — тихо сказала я, присаживаясь на край соседнего кресла. — Сказал, что гипс мешает ему обнимать подушку, но «шрамы украшают мужчину», так что он готов терпеть.

Артем негромко усмехнулся, не открывая глаз. — Этот парень пойдет далеко. Если не в «Барселону», то в спецназ. У него болевой порог выше, чем у половины моих брокеров.

Я посмотрела на него. В свете настенных ламп его профиль казался мягче. Этот вечер содрал с нас обоих лишнюю кожу. Мы больше не были «проектом» или «инвестицией». Мы были двумя людьми, которые вместе несли на руках ребенка с поля боя.

— Спасибо, Артем, — я потянулась и накрыла его ладонь своей.

Он открыл глаза и медленно повернул голову. В его взгляде не было иронии — только странная, обезоруживающая честность.

— Знаешь, Алина... — он замолчал, подбирая слова. — Весь вечер я думал об одной вещи. О том, что мои родители в такой ситуации, скорее всего, прислали бы няню. Или позвонили бы из ашрама, чтобы сказать, что кость сломалась, потому что «энергия не нашла выхода».

Он криво усмехнулся, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мои. — А я сегодня впервые за тридцать лет не думал о котировках. Я думал только о том, чтобы этот мелкий не заплакал раньше, чем мы доедем до рентгена. И... — он замолчал, глядя на наши соприкасающиеся руки. — Это было чертовски страшно. Но это было самое настоящее, как и все, что случилось со мной в этом доме с вашим приездом.

— Добро пожаловать в реальный мир, Артемий Игоревич, — прошептала я. — Здесь иногда пахнет грязью и гипсом, но здесь тепло.

— Да, — он кивнул, и на его губах появилась та самая, едва заметная, но теперь уже не колючая улыбка. — Тепло. Пожалуй, мне пора пересмотреть систему отопления в моей голове.

Он поднялся, увлекая меня за собой. Мы стояли совсем близко, и я кожей чувствовала, как между нами искрит то самое «сопротивление материалов», которое вот-вот должно было закончиться капитуляцией.

— Иди спать, Алина, хрипло сказал он, еле сдерживая свой порыв поцеловать ее. Тебе завтра нужно дописать ту главу, где кремень и бетон наконец находят общий язык. Я хочу прочитать её первым. До того, как её увидит мир.

— Идет, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не выдал той дрожи, которая сейчас прошивала меня насквозь. — Но учти: в этой главе будет много перца.

— Я именно на это и рассчитываю, — он наклонился еще ниже.

Его лицо замерло в паре сантиметров от моего. Я видела каждую темную ресничку, чувствовала аромат коньяка и сосновой смолы, исходящий от его кожи. Мои губы непроизвольно приоткрылись, а мир вокруг схлопнулся до этого крошечного пространства между нами, где воздух, казалось, начал плавиться. Я ждала. Всем телом, каждой клеточкой своего внезапно ожившего «кремня» я ждала, что он наконец нарушит этот чертов протокол.

Артем медленно перевел взгляд на мои губы, и в его глазах промелькнуло что-то первобытное, лишенное всякого контроля. Но в последнюю секунду он заставил себя остановиться. Его челюсть сжалась так сильно, что на щеках проступили желваки. Он просто коснулся своим лбом моего — короткий, почти братский жест, который в этой ситуации ощущался как изощренная пытка.

— Спокойной ночи, жена. По контракту... и по какому-то странному стечению обстоятельств.

Он отстранился и ушел в дом, оставив меня одну в темноте террасы. Я стояла, прижав пальцы к губам, которые всё еще горели от неслучившегося поцелуя. И не только губы. В этот момент я почувствовала себя самым высокооплачиваемым неудачником в мире. Внутри меня выла сирена: «Почему он этого не сделал?».

Это было горькое, тягучее сожаление. Я злилась на его хваленую выдержку, на наш дурацкий договор и на саму себя за то, что мне — сильной, независимой матери двоих детей — внезапно стало жизненно необходимо, чтобы этот невыносимый прагматик просто сошел с ума от желания хотя бы на одну секунду.

Я посмотрела на свой блокнот, лежащий на столике. Кремень и бетон. Мы оба так боялись трещин, что не замечали, как превращаемся в монолиты, запертые в собственных границах.

Артем закрыл за собой стеклянную дверь террасы с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего льда, который мог треснуть от одного его вздоха. Но внутри него бушевал пожар, который не смог бы залить ни один коллекционный коньяк.

Он остановился в темном коридоре, прижавшись затылком к холодной стене и сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его внутренний самоконтроль, оттачиваемый годами на биржевых торгах, только что прошел тест на разрыв и едва не лопнул с оглушительным звоном.

Он всё еще чувствовал на своих губах призрачное тепло её дыхания. Один сантиметр. Всего один чертов сантиметр отделял его от того, чтобы окончательно разрушить этот карточный домик из графиков, контрактов и «фиктивности».

«Не сейчас. Не так. Ты обещал ей тишину, а не бурю».

Завтра. Глава 13. «Незваный гость и крушение легенды». примерно в 19:00. В дверь постучат те, кого не ждали...

Глава 13. Незваныйгость и крушение легенды

Утро началось с аромата свежего кофе и подозрительного спокойствия. Дима, уже освоившийся с ролью «раненого полководца», восседал за столом, пытаясь одной рукой подцепить блинчик, пока Елизавета Дмитриевна с нескрываемым интересом наблюдала за его маневрами.

— Артемий, — произнесла бабушка, когда он вошел в столовую — безупречный, в свежей рубашке, но с тенями под глазами, которые выдавали его бессонную ночь. — Я тут подумала... твоему «фундаменту» не мешало бы немного расслабиться. После вчерашнего подвига ты выглядишь как человек, который перепутал завтрак с заседанием совета директоров.

Я перехватила взгляд Артема. На долю секунды между нами снова промелькнуло то самое электричество с террасы, заставив меня неловко поправить воротник.

И в этот момент идиллию прервал резкий, наглый звонок в дверь. В нашем закрытом поселке гости без предупреждения были такой же редкостью, как снег в Сахаре.

Через минуту в столовую ворвался Алексей. Мой бывший муж выглядел как всегда — «творческий беспорядок» в волосах, шарф, намотанный с той долей небрежности, которая стоит больших усилий, и выражение лица «я пришел спасать мир, хотя меня об этом не просили».

— Алина! Я узнал о Диме! — воскликнул он, игнорируя всех остальных. — Сердце отца подсказало мне, что здесь творится беда. Мой сын в гипсе, а ты... ты живешь в этом дворце из стекла и равнодушия?

Дима замер с блинчиком. Аня медленно отложила вилку, её лицо мгновенно превратилось в каменную маску.

Артем медленно поднялся со своего места. Его фигура — массивная, спокойная, пугающе стабильная — мгновенно заполнила пространство, делая театральные жесты Алексея мелкими и смешными.

— Вы, должно быть, Алексей? — голос Артема был тихим, но в нем лязгнул металл. — Я Артем. Муж Алины. И я бы попросил вас сбавить тон. В этом доме «сердце отца» обычно проявляется в своевременной оплате счетов и присутствии на поле, а не в истериках за завтраком.