До кости

Холодно. Жарко.

Сыро. Сухо.

Больно. Невыносимо больно.

Где?

Внутри?

Снаружи?

Не понимаю.

Где я? Что было? Чем пахнет?

Что это за запах..? Тяжёлый... Вязкий... Тошнотворный запах чего-то... Чего..? Крови? Гнили? Смерти?

Не знаю.

Звуки. Какие? Что-то невыносимо режущее слух. Чёрт... Что это?

Голова болит. Нет. Не просто болит. Она раскалывается. Словно по вискам беспрерывно бьют молотком.

Удар. Удар. УДАР.

Тело. Тяжёлое. Как будто налито тяжёлым металлом. Двигается? Вроде... Да.

Ноги – болят.

Руки – болят.

Внутри – болит.

Невыносимо. Остро. Ужасно.

БольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬЮОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬ.

Горло сдавливает огромный ком. Я не могу дышать. С губ срываются только жалкие хрипы и болезненные стоны. Нужно открыть глаза. Ресницы слиплись из-за высохших слёз. Веки стали не подъёмными. Открой глаза!

Проходит секунда. Другая. Веки начинают медленно, с сухим хрустом разлипаться. Сначала узкая щель, залитая размытым слепящим светом. Он режет мозг, и я зажмуриваюсь, снова сдавленно простонав. Боль в черепе закружилась, как торнадо из осколков стекла.

Терпеть. Нельзя оставаться здесь, где бы это «здесь» ни было.

Второй рывок. Я открываю глаза.

Потолок. Грязно-белый, с паутиной трещин, расходящихся от люстры. Люстра – старинная, с потускневшими хрустальными подвесками. Висит криво, будто кто-то пытался её сорвать. Она раскачивается. Едва заметно. Но этого достаточно, чтобы тени по стенам поползли, как живые, растягиваясь и сжимаясь в такт её скрипу.

Я поворачиваю голову. Шея скрипит, каждый позвонок отзывается острой ржавой болью. Моё зрение постепенно настраивается.

Комната. Пустая, если не считать меня. Паркет подо мной тёмный, липкий от... чего? Я не хочу смотреть. Обои, когда-то благородные, с цветочным узором, теперь облуплены, в пятнах плесени и чего-то тёмно-коричневого, въевшегося в самую бумагу. Окно завешано грязной порванной тканью. Но сквозь дыры пробивается серый безжизненный свет. Утро? Вечер? День?

Я пытаюсь поднять руку, чтобы потереть лицо. Мышцы вопят в протесте. Рука подчиняется медленно, будто через густую паутину. Пальцы касаются щеки. Кожа влажная, холодная и... липкая. Я ставлю руку перед лицом. Кончики пальцев окрашены в бурый, почти чёрный цвет. Это не грязь. Она слишком тёмная. И этот запах... теперь он исходит прямо от меня. Тяжёлый, металлический, сладковато-гнилостный.

Запах крови.

Паника, острая и леденящая, вонзается в грудь лезвием. Я резко сажусь. Мир наклоняется, плывёт, в висках стучит. Я опираюсь ладонями о тот самый липкий паркет, чтобы не рухнуть обратно. Дыхание срывается на короткие, хриплые рывки.

Что произошло?

Память – сплошная непроглядная стена тумана. В ней вспыхивают лишь обрывки, лишённые смысла: вспышка света, чужие голоса. Крики. Чей-то насмешливый голос. Звуки хаоса и боли. Боль в ноге, чувство падения... и этот всепроникающий тошнотворный ужас, который поглотил меня с головой.

Я осматриваю себя. На мне какая-то одежда — простая, тёмная, не моя. Она мятая, в пятнах. На руках царапины, ссадины, а на левом запястье... синяк. Отчётливый, в форме пальцев. Чьих-то пальцев.

На ноге чуть ниже колена окровавленная повязка. Огнестрельное?

Не помню. Не помню. Не помню!

Кто это сделал? И... зачем?

Я должна встать. Я должна выбраться отсюда.

Собрав всю волю в кулак, я подтягиваю ноги, упираюсь ступнями в пол. Мышцы дрожат от напряжения. Один толчок. Два. На третий мне удаётся подняться. Я стою, пошатываясь, как новорожденный оленёнок на льду. Ладонь встречается со стеной, ища поддержки. Боль в ноге стреляет со всей силой, что заставляет меня пошатнуться и закусить до крови губу. Голова кружится, в ушах стоит высокий непрерывный звон.

Внезапно из-за старой двери, массивной, с облупившейся краской, доносится звук. Скрип.

Тихий. Один-единственный. Будто кто-то аккуратно, очень осторожно, наступил на старую половицу в соседней комнате. И замер.

Я замираю вместе с ним. Сердце бьётся так громко, что кажется, его эхо отражается от стен. Весь мир сжимается до этой двери и до тишины за ней.

Кто там?

Думай, Эмма. Вспоминай!

Шаг.

Очертания ботинка.

Шаг.

Лаковые.

Шаг.

Фигура. Высокая, мрачная, угрожающая, знакомая.

Лицо... Не могу разобрать. Оно размытое, словно в каком-то фильме ужасов.

Моргни. Сфокусируйся.

Проведя рукой по лицу, я зажмуриваю глаза, пытаясь взять себя в руки. Каждое движение посылает по телу жжение. Встряхнув головой, я чувствую, как моё тело теряет равновесие и спина ударяется о твёрдую стену.

Держись. Стой.

— Моя куколка уже проснулась? Как спалось, детка? Я надеюсь, тебе понравилась твоя спальная комната, старался сделать её для тебя в лучшем виде.

Голос. Этот. Голос...

Сердце забилось в бешеном ритме, мозг заклинило, словно произошёл технический сбой. Воспоминания нахлынули на меня, как товарный поезд. Отель. Газ. Крики. Алис. Крис.

Монстр.

НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ!

Адреналин начал биться о стенки артерий. Страх, животный и сковывающий всё внутри, начал парализовать меня, как тогда. Как всегда.

Лицо моего кошмара начало принимать очертания. Неживой глаз. Шрам от уголка губ до скулы. Хищный оскал. Оскал зверя, только что загнавшего свою добычу в ловушку. Морсбрингер.

— Ну что ты, мышка. Не бойся, я не кусаюсь. Пока что.

Я зажмуриваю глаза, надеясь, что это всё очередной кошмар, от которого я проснусь. Но этот мерзкий ехидный голос продолжает пробиваться сквозь пелену ужаса.

— Если ты сейчас же не заговоришь со мной, я самолично отрежу тебе нахуй язык, Эмма. Раз ты не хочешь беседовать со мной, то не будешь ни с кем. — Он приближался, с каждым разом становясь всё угрожающе.

Мне некуда бежать, некуда прятаться. Я в его ловушке, с ним наедине. И теперь меня никто не спасёт, не успеет. Ком в горле не давал мне произнести ни звука, каждая попытка приносила боль, от которой сдавливало все мышцы. Давай, давай, давай! Но ничего не получалось, бесполезно. Слёзы потекли по щекам, обжигая кожу. Боль во всём теле становилась невыносимой, и я рухнула на холодный пол. Нога выстрелила ослепляющей искрой жжения, и только тогда я смогла издать болезненный вскрик.

Вот и твой конец, Эмма. Я говорила, что рано или поздно этот день настанет.

Кошмар приблизился, останавливаясь в опасно близком расстоянии передо мной. Он возвышался надо мной, как скала. Как смерть, от которой пахло лавандовым парфюмом с примесью крови. Он сел на корточки и грубо взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на его горящий безумием взгляд.

— Больно? Знаю, детка, знаю. Но не переживай, теперь ты будешь ощущать такое постоянно, — его здоровый глаз загорелся явным наслаждением от происходящего. — Теперь тебя никто не спасёт, никто не найдет. Блэк захлебнётся собственной кровью, прежде чем попытается напасть на твой след. Думала, что я оставлю вашу парочку? Нет, девочка. Мне нужно выманить твоего уёбка отца, уничтожить Блэка, получить всю возможную власть и присвоить тебя себе. Последнее я уже сделал, и поверь, тебе понравится наше с тобой милое времяпрепровождение.

Грубые пальцы, окрашенные в алую жидкость, касаются моей щеки и проводят по нижней губе. Металлический привкус попал на язык, вызывая рвотный позыв. Внезапно острая боль пронзила голову, когда монстр мёртвой хваткой вцепился в волосы и откинул мою голову назад.

— Я даю тебе день на освоение, Эмма. С завтрашнего дня я начну нашу совместную жизнь на полную катушку. Хотя я уже сдерживаюсь, чтобы не трахнуть тебя здесь и сейчас.

Он накрывает мои губы своими в омерзительном влажном поцелуе. Мне остается только смотреть, как он блаженно закрывает глаза, как шрам на его щеке растягивается, открывая взору уродливые рубцы. Пальцы в моих волосах сжимаются всё сильнее, наклоняя голову для более удобного угла. Я стараюсь сжать зубы, не дать ему полностью взять контроль, но он со всей силы ударяет меня в живот, вырывая из груди вскрик боли. Воспользовавшись моим состоянием, он проникает языком в мой рот, начиная заявлять на него права. Грубо. Мерзко. Больно.

Моё тело сгибается в агонии, но сильная хватка не дает мне отстраниться. Наоборот, он только сильнее вдавливает меня в себя, сталкивая зубами.

— Отвечай, Сука, — рычит он мне в губы, встряхивая мою голову в железной хватке.

Мне не остается ничего, кроме как слабо пошевелить губами. Только бы он ушёл, только бы оставил меня в покое.

Смотри, к чему ты себя привела. Смотри, чего ты заслужила. Я запасусь попкорном, чтобы посмотреть на твоё уничтожение.

— Хорошая девочка, я научу тебя манерам, — в последний раз облизнув мою губу, шепчет он и встаёт. — Нужно будет записать все наши развлечения, твоему отцу явно будет интересно посмотреть на твои мучения, да и Блэк тоже будет не против. Ему полезно.

С этими словами он движется к выходу, бросая напоследок.

— Приведи себя в порядок, я вернусь завтра утром.

Дверь захлопывается с громким грохотом, обдавая комнату эхом. Я остаюсь одна. Совсем одна, без возможности пошевелиться. Голова с глухим стуком падает на холодную стену, и я только сейчас осознаю происходящее.

Ад проник в мою жизнь. Спустя стольких лет попыток он ворвался в дверь и пустил корни настолько глубоко, что надежды на что-то хорошее канули в лету. За что мне это? За всю ту боль, что я причинила другим? За то, что я обрекла столько людей на страдания? Причинила им такую боль? Какую? Невыносимую. Келл погиб из-за меня. Его выпотрошили на моих глазах и вырвали сердце. Алис я обрекла на вечный страх, она теперь не сможет жить, как прежде. Крис обречен на неминуемую смерть. Я разрушила его дружбу, дала надежду на какое-то будущее и... ничего. Лину я не спасла, мать оставила умирать в одиночестве, наедине со своей зависимостью, в то время как сама жалела себя, сидя в этом гребаном детдоме. Я даже умереть нормально не могу!!! Нужно было глубже резать вены, нужно было сброситься с того балкона, наглотаться таблеток, в конце концов! Но я и этого не сделала. Вместо того чтобы избавить близких от своего проблемного существования, я решила бороться, решила продолжить обманывать всех, в том числе и себя. Зачем? Ради чего? Ради этого? Ради своей мучительной кончины? Нет. Я просто была гребаной эгоисткой и наивной дурой, которая не хотела видеть реальность. Не хотела принять то, что всё, до чего она дотрагивается, дохнет быстрее, чем зараженная гепатитом крыса. Раз мне предначертана такая судьба, то нет смысла от неё бежать. Нет смысла прятаться. Только принять. Принять то, что мне никогда не жить счастливо. Возможно, даже в следующей жизни. Гореть мне в адском огне.

Гореть. Да, именно гореть. Ты же этого и заслужила, Эмма. Тебя больше никто не спасёт, никто не сможет заглушить твою боль, никто не сможет заглушить меня. Мы теперь с тобой в одной лодке. Ни Алис, ни Блэк больше не смогут тебя защитить, даже от самой себя. Теперь только ты и я. Ты. И Я.

Голос. Этот поганый внутренний голос теперь тоже навсегда со мной. Я не смогу от него убежать, не смогу заглушить его, потому что он в моей голове. Он никуда не уйдет и будет только выжигать последние нервные клетки изнутри, последнюю надежду, последнюю частичку меня.

Где-то послышался звук падающих капель воды, и только сейчас я осознала, насколько сильно обезвожена. Горло сдавливает от сухости, а в ротовой полости словно залегла пустыня. Нужно попить, чтобы не сдохнуть здесь раньше времени.

Моё тело отказывается двигаться. Боль в ноге простреливает с каждым неаккуратным движением, чёрт. Поёрзав, я пытаюсь принять более удобное положение, чтобы осмотреть рану. Повязка пропиталась кровью, наверняка этот урод даже не пытался её сменить. Ну конечно, ему плевать на мою боль. Он ею питается, как вампир. Мои мучения, наоборот, принесут ему только наслаждение. Мразь.

Ранение огнестрельное. Думай, Эмма, думай! Ты же работала в больнице! Так, нужно проверить, внутри ли пуля и не началось ли воспаление. Разматывая бинт, я чувствую, как он прилип к коже. Каждое движение приносило дискомфорт, заставляя меня закусить губу, чтобы не издать болезненных звуков. Открывшаяся моему взору рана вызывает у меня моментальное головокружение и тошноту. Кровь сочится из раны, начиная стекать на пол.

Смотри, смотри, как из тебя вытекает жизнь. Тебе же всегда нравился её вид, да? Вид крови. Ты просто не хотела этого признавать. Теперь любуйся. Она будет преследовать тебя вечно.

Уйди. Из моей. Головы!

Пуля, нужно проверить её. Крови слишком много, чтобы разглядеть хоть что-то. Придется наощупь.

Даже лёгкое прикосновение вызывает по телу судорогу боли, но нужно терпеть. Воспаление пока не началось, но нужно действовать быстро. Гангрена мне сейчас нахер не нужна. Чёрт, чёрт, чёрт!!! Пальцы погружаются в плоть, вызывая истошный крик. Нет! Так нельзя. Дрожащими руками я осматриваю лохмотья на себе, оценивая, смогу ли я при своём состоянии порвать их. Нужно заткнуть себе чем-то рот и ткань в этом поможет. Руки не слушаются, пальцы дрожат так, словно с ними трясется всё помещение. Соберись, соберись, соберись!

Вцепившись в тёмную ткань футболки, или это майка... Не знаю, плевать. Я вкладываю все оставшиеся силы и рву её. Мышцы горят от перенапряжения, я чувствую, как последние капли моей выносливости на исходе. Но ошмёток есть, и я, не думая, зажимаю его между зубами. Найди пулю, Эмма, иначе сдохнешь раньше, чем успеешь моргнуть.

Пальцы погрузились в плоть. Невыносимая острая боль прокатилась по моему телу волной. С губ сорвался крик, но теперь он был приглушен тканью. Запах крови становился всё ощутимей, но я не могу сдаться сейчас. Не могу сдохнуть от гребаной пули в ноге. Уж лучше быть зарезанной своим кошмаром, чем сдохнуть от собственной слабости. Вот она! Пуля была внутри, теперь нужно было её вытащить. Пальцами пытаться бесполезно. Нужен хотя бы пинцет или что-то похожее. Сквозь слёзы я пытаюсь осмотреть комнату в надежде увидеть то, что мне нужно. Но ничего нет. Вокруг валяются только осколки стекла, ржавая арматура и другой мусор. От отчаяния я начинаю выть, как раненый зверь.

Вырежи её, Эмма. Ты же не хочешь начать гнить изнутри? Вырежи её.

Капли. Это единственный выход.

Силы покидали меня с каждым мгновением, но мысль о медленной гнилостной смерти была куда страшнее боли. Я поползла на четвереньках, волоча за собой больную ногу. На полу оставался влажный темный след.

Тук-тук-тук. Этот звук вёл меня. Он доносился из дальнего угла, где стена отсырела, а штукатурка обвалилась, обнажив трубы. Холодные, ржавые, они были обвиты каплями, которые с видимым усилием формировались и падали в треснувшую раковину под ними.

Доползти до неё казалось путешествием через всю вселенную. Каждый сантиметр давался ценой чёрных кругов перед глазами и тихого хриплого стона в тряпку. Рана горела, пульсировала, кровь продолжала сочиться, размазываясь по грязному полу.

Наконец я дотянулась. Ледяная струйка воды, сочащаяся из соединения труб, ударила по ладони. Я судорожно подставила под неё осколок стекла, стараясь смыть с него видимую грязь. Потом наклонилась и стала лизать воду как животное. Никогда не думала, что докачусь до такого, но теперь я словно в психологическом триллере о выживании. Любая капля ценнее всего. Холодная, металлическая, на вкус она была лучшим, что я пробовала в жизни. Немного влаги вернуло мне тень ясности. Действуй!

Теперь нужно было вымыть руки и саму рану. Это было ужасно. Ледяная вода, смешиваясь с кровью, вызывала новый приступ дрожи, но я терпела, с силой растирая ладони друг о друга, пытаясь содрать с них засохшую кровь. Антисептика не было, но чистота, хоть и относительная — это какая-то защита.

Зажав осколок в правой руке, я приставила его к краю раны. Дыхание стало поверхностным, частым. Мысль о том, что сейчас произойдёт, заставила желудок сжаться.

Вырежи. Или сгниёшь. Он будет смеяться, когда найдет тебя лишь разлагающимся трупом.

Внутренний голос подействовал лучше любого адреналина. Я вдавила острый край стекла в собственную плоть.

Мир взорвался белой немой агонией. Крик, заглушенный тряпкой, превратился в хриплый вой. Сквозь пелену слёз я видела, как моя рука, будто сама по себе, двигала осколок, расширяя рану. Крови стало больше. Она текла тёплым щедрым потоком. Я искала на ощупь и наконец почувствовала твёрдый чужеродный предмет. Пуля засела глубоко, вцепившись в мышечную ткань.

Пальцы скользили по крови. Нужно было ухватить... нет, поддеть её. Время теряло смысл. Была только эта точка во вселенной — рана, осколок, пуля и всепоглощающая жгучая боль, пожирающая сознание.

Стекло соскользнуло, вонзившись глубже. Из горла вырвался новый безумный стон. Я уронила осколок. Руки дрожали так, что казалось, они вот-вот отвалятся. Отчаяние накрывало с головой. Я не смогу.

Слабая. Ты просто никчемный мусор, так и сдохнешь здесь, гния в собственной крови.

Собрав в кулак последние крохи воли, я снова взяла стекло. На этот раз я не резала, а копала. Острая боль сменилась тупой, давящей, не менее ужасной. И вдруг — металлический скрежет о металл. Кончик осколка зацепил что-то твёрдое.

Не давая себе опомниться, я поддела пулю и, сдавленно завыв, выковыряла её из мяса. Маленький деформированный кусочек свинца с глухим стуком упал в лужу крови на полу.

Сознание поплыло. Темнота звала, манила, обещала забвение. Я сильно опёрлась спиной о холодную стену, чтобы не рухнуть. Одежда на мне была уже не тёмной, а почти чёрной от пропитавшей её крови. Нужно было остановить кровотечение.

Дрожащими руками я сорвала с себя остатки майки и, свернув её в тугой жгут, обмотала поверх раны, затянув что есть сил. Боль взвыла с новой силой, но поток крови, казалось, ослабел.

Я сидела, прислонившись к стене, в луже собственной крови и воды. В руке ещё был зажат окровавленный осколок. В ушах стоял звон, тело била мелкая неконтролируемая дрожь. Но внутри, сквозь боль и истощение пробивалось другое чувство. Холодное, острое, как этот осколок.

Не покорность. Не страх.

Ярость.

Он думал, что сломал меня. Думал, что оставил умирать, как раненое животное. Но я вытащила пулю сама. В грязи, в темноте, в одиночестве. Я пока ещё хочу жить и буду бороться до конца.

Я подняла голову и посмотрела на закрытую дверь. На то место, где он стоял.

Хорошо. У меня есть день. И теперь у меня есть цель, пронзительная и чёткая, как лезвие.

Выжить. Чтобы встретить его снова и показать, что я не та, кем он меня воспринял. Я могу бороться. Ещё чуть-чуть, но могу. Он может уничтожить меня, может сжечь всю мою веру дотла, но...

Даже если я умру, то умру с мыслями только об одном человеке. Крис.

Я медленно разжала пальцы. Осколок стекла, красный от моей крови, упал на пол с тихим звоном. Я оставила его лежать рядом с пулей.

Если ад начался, нужно его принять. Принять и дать отпор. Из последних сил.

ГЛАВА 2. ЭММА

Дыхание. Я постоянно слышу чье-то дыхание за дверью. Оно не похоже на человеческое, оно похоже... На дыхание зверя, который выслеживает, принюхивается, чувствует запах свежей плоти. Запах крови. Моей крови. Возможно, и не только моей, не знаю, сколько в этой комнате было жертв до меня. Сотни? Тысячи? Не важно. Они были. Возможно, тех похожих на меня девушек убивали именно здесь. И теперь я стану следующей. Только быстро меня убивать не будут.