Дахор. Забвение

ОН СДЕЛАЛ ЭТО САМ

Он не вспоминал этот момент он в нём застрял.

Слишком ясно. Слишком точно. Как будто всё ещё стоял там, с рукой, в которой была сила, и с решением, которое уже нельзя было отменить. И самым страшным было то, что Итой не сопротивлялся. Не было борьбы или сомнений, которые можно было бы ухватить и оправдать себя ими позже.

Всё произошло так, как должно было произойти в тот момент быстро, точно, без лишних движений.

Так, как его учили, он сделал это сам отточеными движениями. Не под давлением или в отчаянии и не потому что не было выхода. А потому что поверил, что выбора нет.

Позже он пытался разобрать это по частям. Найти точку, где всё можно было остановить. Слово, жест, хоть что-то, что позволило бы сказать себе: «здесь ты не мог поступить иначе». Но такой точки не было. Было только решение. Его.

И уже потом слишком поздно пришло понимание. Медленно, как трещина, которая сначала кажется линией на стекле, а потом вдруг оказывается тем, что держит весь мир.

В теле Итоя действительно была его искра, не иллюзия и не обман. Она. Та, ради которой он уже однажды пошёл против всего, что знал о себе, о мире, о границах, которые не переходят.

Та, которая научила его чувствовать. Он сошёл с ума не так, как это обычно бывает. Магия отозвалась первой, она словно отступила, перестала откликаться, как будто больше не признавала его. Как будто в тот момент, когда он сделал выбор, она тоже выбрала — не его.

Зверь замолчал навсегда, на его месте образовалась пустота. И только память, которая не давала ни забыть, ни оправдаться. Его обманули. Он знал это. Все было спланировано и подстроено. Подано так, чтобы он не увидел, не почувствовал, не усомнился. Его вели к этому решению. Подталкивали.

Одурманили не только разум, но и восприятие. Так, чтобы всё выглядело логичным. Необходимым. Единственно возможным. Он мог назвать имена. Мог разложить по шагам, как это было сделано.

Мог. Но это ничего не меняло. Потому что в конце — решение всё равно принял он. И именно это он не смог себе простить. Теперь она была рядом. Живая. В другом теле. В другой реальности, которая не должна была пересекаться с той, где он всё разрушил.

Она не помнила. Не знала, кто он. Не знала, что он сделал. Не знала, кем она была для него. И это должно было быть облегчением.

Должно было дать шанс. Но не давало.

Потому что каждый её взгляд, каждое движение, каждая интонация всё это было слишком знакомым. И одновременно чужим. И самым опасным было не то, что он мог снова её потерять. А то, что он мог снова сделать выбор. И снова ошибиться.

Он это уже доказал. И теперь оставался только один вопрос, а сможет ли он на этот раз удержаться… или снова уничтожит всё, к чему прикоснётся.

ГЛАВА 1. ПОЕЗДКА В СЕУЛ

ДАША

Я не помню, как согласилась на эту поездку. В какой-то момент решение просто появилось в моей жизни как факт, не требующий обсуждения: чемодан стоял у кровати, билет лежал на столе, а Сашка уже минут десять наблюдал за мной, опершись о дверной косяк, с таким выражением лица, будто пытался найти во мне что-то, что никак не складывалось в привычную картину.

Это нервировало.

Я сидела на краю кровати, медленно перебирая вещи, и ловила себя на странном ощущении — всё происходящее казалось немного сдвинутым, как будто я не проживала этот момент, а наблюдала его со стороны. Вопрос о том, уверена ли я, прозвучал не в первый раз, но ответ на него не становился яснее.

— А есть вариант не ехать? — спросила я, не столько рассчитывая на реальную альтернативу, сколько проверяя, даст ли он её.

Сашка едва заметно поморщился.

— Есть. Остаться дома.

Он сделал паузу, прежде чем добавить:

— Под присмотром.

Этого оказалось достаточно.

Я коротко кивнула и, не вдаваясь в дальнейшие размышления, задвинула последние вещи в чемодан, словно этим жестом окончательно закрывала вопрос.

— Тогда я, пожалуй, люблю Сеул, — пробормотала я почти без интонации.

Раньше на такую реплику последовала бы реакция — колкость, шутка, привычная попытка вывести меня из равновесия. Но сейчас Сашка молчал. И не просто молчал — смотрел.

Внимательно. Слишком внимательно.

Этот взгляд был хуже любых слов. Он не спорил, не давил, но в нём чувствовалось напряжение, от которого хотелось отвернуться.

— Да перестань ты так смотреть, — не выдержала я, резко застёгивая молнию. — Я никуда не денусь.

— Уже девалась, — тихо ответил он.

Слова прозвучали спокойно, но именно эта спокойная интонация и задела сильнее всего. Потому что он был прав.

Факты никуда не исчезали, сколько бы я ни старалась относиться к ним как к чему-то отдалённому и не до конца реальному. Четыре года комы. Полгода странного состояния, о котором мне говорили с осторожностью, будто боялись задеть. Потом авария. Лондон. Ещё одна потеря сознания.

Я помнила это. Но память была странной — как пересказ чужой жизни, которую мне просто доверили хранить.

После Лондона, о котором я не помнила почти ничего, жизнь будто упрямо решила сделать вид, что всё нормально. Я вернулась, поступила в московский университет на журналистику, ходила на пары, сдавала зачёты, писала тексты, спорила с преподавателями и даже какое-то время почти верила, что если достаточно долго изображать обычного человека, то однажды им станешь.

Не стала.

За годы учёбы вокруг меня творилась какая-то ненормальная ерунда. Сначала я списывала всё на совпадения. Потом — на плохую карму. Потом перестала списывать вообще, потому что совпадения закончились примерно на третьем парне, который попытался за мной ухаживать.

Один просто исчез. Не драматично, не красиво — перестал отвечать, удалил все страницы, будто его выдернули из жизни вместе с аватаркой.

Второй попал в больницу после того, как проводил меня до общежития. Упал с лестницы, хотя лестница была ровная, сухая и вообще не располагала к трагедиям.

Третий тоже оказался в больнице. Уже с чем-то более серьёзным и лицом человека, который видел такое, о чём врачи предпочитали не спрашивать.

Четвёртый после пары свиданий резко уехал к родственникам и больше не появлялся в университете.

А пятый… пятый стал последней каплей.

Он не просто испугался. Его увезли в психиатрическую клинику после того, как он посреди ночи устроил истерику в подъезде и орал так, что проснулся весь дом:

— НЕ ЕШЬ МЕНЯ!

Сначала я пыталась смеяться. Ну потому что что ещё оставалось? Сказать вслух: “Здравствуйте, кажется, всех мужчин, которые ко мне приближаются, преследует невидимая хтонь”? Отличный план. Прямой билет в соседнюю палату.

Но после пятого мне стало не смешно.

Совсем.

И именно тогда поездка в Сеул перестала выглядеть прихотью. Она стала возможностью уехать туда, где никто не знал мою странную статистику, где никто не шептался за спиной, где можно было хотя бы на время перестать ждать, что следующий человек рядом со мной тоже либо пропадёт, либо сломается, либо начнёт кричать что-то про зубы и тьму.

— Я в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я чувствовала на самом деле.

Сашка не стал спорить. Не задал ни одного лишнего вопроса. Но и не отвёл взгляд, и от этого становилось только хуже.

— Саш, — я выдохнула, уже мягче, — ты собираешься снова водить меня по врачам?

— Нет, — слишком быстро.

Я прищурилась.

— Тогда в чём дело?

Он замолчал на секунду, будто подбирая слова, которые в итоге так и не прозвучали.

— Просто будь на связи.

Никаких наставлений. Никаких ограничений. И именно это почему-то вызвало больше тревоги, чем привычный контроль.

Я закрыла чемодан и опустила его на пол, пытаясь зацепиться за что-то более понятное и логичное.

Поездка в Сеул.

Вика. Формально всё выглядело просто: дочь крёстной, с которой мы каждое лето пересекались у бабушки. Но для меня Вика никогда не была просто ещё одной девчонкой рядом. После той злополучной поездки в Лондон мы сблизились и часто созванивались онлайн.

Она была старше на пять лет — в детстве это казалось почти взрослостью. Я ловила её словечки, смотрела, как она смеётся, как закатывает глаза, как не стесняется быть заметной. Рядом с ней всё казалось проще: будто можно однажды вырасти — и тоже стать такой.

Поэтому новости о том, что у Вики теперь «всё серьёзно», вызывали у меня не просто интерес. Скорее странное чувство, будто кто-то взял знакомый с детства образ и подменил.
Парень. Стабильность. Какая-то другая жизнь. Сеичи.

Я видела его только на фотографиях, но даже этого было достаточно, чтобы уловить странный дисбаланс: рядом с Викой — той самой Викой, которая могла в один момент смеяться, а в следующий уже с кем-то спорить на повышенных тонах — стоял человек, в котором не было ни суеты, ни хаоса.

Он выглядел как тот, кто способен этот хаос выдержать. И, возможно, удержать. Я поймала себя на мысли, что слишком долго рассматриваю эту картинку, и резко отвела взгляд.

Это было глупо.

Не потому что «кореец» или «дорамы» — я уже давно не была настолько наивной, чтобы верить в сказочные совпадения. Но сам образ… ощущение рядом с таким человеком… оно цепляло.

Когда кто-то не разваливается вместе с тобой. Когда можно позволить себе не держать всё под контролем. Когда есть ощущение, что за тебя тоже могут принять решение. Я с силой провела рукой по крышке чемодана, будто стирая эту мысль.

— Ты меня вообще слушаешь? — голос Сашки вернул меня в реальность.

— А? — я моргнула, возвращаясь в момент.

— Если что-то покажется странным — звони.

Я тихо усмехнулась.

— Саш, я лечу в Сеул, а не в какой-то параллельный мир.

На секунду повисла тишина. Я подняла взгляд — и сразу пожалела об этом. Он смотрел серьёзно. Без тени иронии.

— Ты даже не представляешь, насколько это может быть близко, — сказал он тихо.

Внутри что-то неприятно сжалось, но я тут же отмахнулась от этого ощущения, не давая ему разрастись.

— Всё, хватит, — бросила я, поднимая чемодан. — Я просто съезжу, отвлекусь, сменю обстановку… посмотрю на нормальных людей.

И, возможно, хоть немного выдохну.

Последнее я не произнесла вслух, но мысль прозвучала достаточно отчётливо даже для меня самой.

Я направилась к выходу, чувствуя спиной его взгляд. Он ничего не сказал. Но в этом молчании было слишком много того, что я пока не могла — или не хотела — понять.

ГЛАВА 2. ДОРАМНЫЙ МУЖИК

Сам перелёт я почти не запомнила. То ли спала, то ли просто зависала, уставившись в окно, где под крылом самолёта тянулись бесконечные облака. Мысли текли вяло, как после долгой болезни, иногда цепляясь за что-то конкретное, но тут же ускользая.

Странное состояние. Словно меня куда-то везут, а я не до конца понимаю — зачем, но и сопротивляться не хочу. В какой-то момент я поймала себя на том, что мне… просто нормально. Без напряжения Без постоянного ощущения, что на меня смотрят, проверяют, ждут чего-то.

И этого уже было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Когда самолёт начал снижение, внутри впервые за всё время появилось что-то похожее на интерес. Настоящий, живой, пусть и слегка приглушённый.

Аэропорт гудел, как огромный улей: тележки, голоса, объявления, чьи-то дети, запах кофе, духов и усталости. Я шла вместе с потоком, придерживая ручку чемодана, немного заторможенно скользя взглядом по лицам и светящимся табло, и всё это казалось одновременно слишком шумным и каким-то ненастоящим. Будто меня не просто привезли в Сеул, а аккуратно внесли в другую декорацию, не потрудившись толком объяснить зачем.

Впрочем, особенно сопротивляться у меня желания не было.

Сеул был Сеулом. А я, как бы ни пыталась делать вид, что это всё ерунда, всё равно залипала на азиатские лица, на манеру двигаться, на этот особый вайб, который раньше существовал для меня только по ту сторону экрана. После бесконечных разговоров родителей, тревожных взглядов Сашки и ощущения, что дома на меня смотрят так, будто я в любой момент должна сказать или сделать что-то не то, сама мысль о том, что я просто сменю картинку, уже казалась почти подарком.

И тут сквозь общий шум, очень знакомо и очень по-викиному, прорезалось:

— Даша!

Я резко обернулась — и едва успела среагировать.

Потому что уже в следующую секунду в меня влетела Вика. Именно влетела — как яркий снаряд в человеческом обличье, пахнущий дорогим парфюмом, холодом улицы и чем-то смутно знакомым, почти из другой жизни. Она стиснула меня так резко, что я чуть не выпустила чемодан, а сама, кажется, успела за одно это движение и выдохнуть, и засмеяться, и едва не выругаться от переизбытка чувств.

— Господи, Дашка…

Она отстранилась ровно настолько, чтобы впиться в меня взглядом, потом снова ухватила за плечи — крепко, будто боялась, что я сейчас исчезну.

— Нет, подожди. Стой. Я должна посмотреть. Ты правда это ты? Нормальная? Узнаёшь меня? Хотя нет, дурацкий вопрос… — Вика нервно фыркнула. — Хоть что-то из прошлой жизни у тебя про меня осталось или мне снова производить впечатление?

Я моргнула. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, улыбнулась.

Потому что вот это было настолько Вика, что даже внутри что-то мягко щёлкнуло, вставая на место. Не идеальная картинка из чужой жизни. Не глянцевая счастливая девушка с фотографий. А именно Вика — быстрая, живая, чуть истеричная в хорошем смысле слова, с глазами, в которых всё всегда происходило слишком ярко и слишком сразу.

— Ну… — протянула я, всё ещё немного оглушённая этим напором. — Если брать по шкале от «овощ» до «сойдёт»… наверное, где-то ближе ко второму.

Вика прищурилась, ещё раз окинула меня взглядом, будто действительно проверяла на подлинность, а потом шумно выдохнула.

— Ладно. Уже лучше, чем я ожидала. Хотя выглядишь ты так, будто тебя сначала забыли разморозить, а потом резко вытащили в люди.

— Спасибо, — хмыкнула я. — Вот это я понимаю — тёплый приём.

— А я всегда за честность, — отрезала она, но губы уже дрогнули в усмешке. — И вообще, не надо на меня так смотреть. Я, между прочим, переживала. Очень. Просто красиво переживать я не умею.

— Это я помню, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Мы обе на секунду замерли.

У Вики чуть изменилось лицо — совсем едва, но я уловила. Как будто она тоже заметила эту оговорку, этот маленький осколок чего-то старого и живого, случайно всплывшего на поверхность.

А потом она, конечно же, всё испортила в своей манере.

— Ну слава богу, — заявила она, картинно закатив глаза. — Хоть какие-то полезные воспоминания у тебя остались. Значит, не всё потеряно.

И вот тут я уже засмеялась по-настоящему.

Тихо, но искренне. И странная тяжесть, с которой я сошла с самолёта, чуть-чуть отпустила. Только после этого я заметила, что рядом с ней кто-то стоит. Точнее — не заметила, а почувствовала. Спокойное, плотное присутствие, совершенно не похожее на вихрь по имени Вика. Я подняла взгляд — и почти сразу поняла, что это Сеичи.

На фотографиях он выглядел впечатляюще. Вживую — хуже. В смысле, опаснее для женской психики.

Высокий, собранный, с тем типом спокойствия, от которого не веяло скукой, а наоборот — становилось чуть не по себе. Не потому что страшно. А потому что рядом с такими людьми сразу особенно остро понимаешь, насколько сам ты состоишь из импульсов, недосыпа и случайных решений.

Я перевела взгляд на Вику. Потом снова на него. И внутренне, очень по-женски, очень некрасиво, но честно подумала: Вот ведь зараза. Реально нашла себе дораму.

Потому что это было видно даже без слов. По мелочам. По тому, как Вика стояла чуть впереди и явно говорила за двоих, а он при этом не пытался её заткнуть, осадить или перехватить инициативу, просто держал всё пространство вокруг в своих руках так, будто ему для этого вообще не требовалось двигаться. По тому, как она в этом своём хаосе ни на секунду не казалась одинокой. По тому, как он смотрел — не липко, не демонстративно, а спокойно и цепко, словно всё замечал.

— Это, — Вика махнула рукой в его сторону с таким видом, будто представляла не человека, а свою главную жизненную проблему, — Сеичи. Сеичи, это Даша. Даша, это мужчина, который слишком долго терпит мой характер, а значит либо святой, либо псих.

Сеичи слегка склонил голову.

— Я всё ещё надеюсь, что первое, — ровно произнёс он.

— Не надейся, — мгновенно отозвалась Вика. — У тебя были все шансы, но ты выбрал меня.

— Я заметил.

И вот это «я заметил», сказанное совершенно спокойно, почему-то прозвучало так, что я чуть не фыркнула.

Да нет. Они правда были как в дораме.

Только не в сахарной, где все томно молчат под дождём, а в той хорошей, где героиня вечно несётся не туда, лезет куда не надо, громко живёт, а герой просто однажды смиряется с тем, что теперь это его стиль существования.

И, к собственному стыду, мне от этого зрелища резко стало теплее.

Потому что где-то очень глубоко, очень по-девчачьи и очень не вслух, мне тоже хотелось чего-то такого. Не пафоса, не красивых сцен, не «корейца ради корейца», господи прости. А вот этого чувства — что рядом есть кто-то, кто не устанет от твоего хаоса на третьей минуте и не попытается переделать тебя под удобный формат.

— Чего ты так смотришь? — подозрительно спросила Вика, мгновенно уловив мой взгляд.

— Да так, — невинно сказала я. — Просто оцениваю. Сравниваю с ожиданиями.

— И?

Я ещё раз окинула их обоих взглядом и не удержалась:

— Ну… вынуждена признать, у вас действительно всё как в дораме.

Вика фыркнула так, будто хотела возмутиться, но слишком хорошо понимала, что спорить бессмысленно.

— Только без спецэффектов, — буркнула она. — И с ипотекой в перспективе.

— Романтика нового поколения, — пробормотала я.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сухо отозвался Сеичи.

— Нет уж, — Вика тут же ткнула его локтем в бок. — Не порть человеку адаптацию в первые пять минут.

Он даже не поморщился. Только перевёл взгляд на неё — короткий, чуть насмешливый, такой, от которого у меня внутри мгновенно родилась очень нехорошая завистливая мысль, что некоторым вообще-то слишком идёт быть вот так спокойно влюблёнными.

И настроение, как назло, поползло вверх.

Пусть я до конца не понимала, каким образом вообще оказалась в этой поездке и почему все вокруг вели себя так, будто мне срочно нужно сменить обстановку. Пусть за последние недели моя жизнь больше напоминала чужой пересказ, чем что-то своё. Пусть Сашка смотрел на меня слишком внимательно, родители говорили слишком осторожно, а в голове время от времени оставалось ощущение, будто я не до конца попадаю в собственную реальность.

Но здесь, в шумном аэропорту, рядом с Викой, которая не изменилась в своей сути, и с Сеичи, который действительно оказался пугающе похож на героя из дорам, мне вдруг впервые за долгое время стало… нормально.

Почти весело.

И именно в этот момент по коже прошёл холодок.

Лёгкий, острый, как касание сквозняка в закрытом помещении.

Я едва заметно напряглась и автоматически повела плечом, будто пытаясь стряхнуть это ощущение. Улыбка ещё держалась на губах, но внутри что-то неприятно качнулось.

— Ты чего? — тут же спросила Вика, заметив перемену быстрее, чем я успела придумать, как её скрыть.

— Ничего, — ответила я слишком поспешно и, сама не понимая зачем, обернулась.

Позади была обычная толпа.

Люди с сумками, с пакетами, с сонными детьми, с лицами, на которых читались перелёты, пересадки, встречи и опоздания. Ничего странного. Ничего такого, от чего по спине должен был идти холод.

Я уже почти решила, что мне просто показалось, когда краем глаза всё-таки выхватила движение.

Чуть в стороне, между потоками людей, удалялась очень высокая фигура. Не то чтобы в ней было что-то откровенно неправильное — просто… слишком заметная. Слишком выделяющаяся ростом и какой-то странной собранностью на фоне общей суеты. Я не успела рассмотреть ни лица, ни одежды толком, только сам силуэт, который через секунду уже растворился в толпе.

— Даш? — снова окликнула Вика.

— Да так… — я качнула головой. — Наверное, усталость.

И только повернувшись обратно, заметила, что Сеичи смотрит в ту же сторону, куда секунду назад смотрела я.

Спокойно. Внимательно. Без лишних эмоций. От этого стало чуть менее уютно. Но лишь на миг.

Потому что в следующую секунду он уже перевёл взгляд на нас, а Вика, ничего не заметив или решив не заострять, снова подхватила меня под руку с таким видом, будто собиралась немедленно тащить дальше — в машину, в город, в свою жизнь, не давая мне шанса снова зависнуть в мыслях.

И, если честно, я была не против.

Поэтому просто выдохнула, поудобнее перехватила ручку чемодана и мысленно велела себе не накручивать.

Мало ли кто там шёл. Мало ли почему мне вдруг стало холодно. Я прилетела в Сеул. Меня встретила Вика. У Вики оказался настоящий дорамный мужик. А всё остальное вполне могло подождать.

ГЛАВА 3. КОФЕ, СОК И КРАСНЫЙ ФЛАГ

— Нет, домой сейчас нельзя, — заявила я минут через десять после того, как мы выбрались из аэропорта.

Вика, сидевшая впереди, повернулась ко мне так резко, будто я сообщила о намерении немедленно вступить в корейскую мафию.

— Это ещё почему?

— Потому что если я сейчас приеду, приму душ и сяду в тишине, мой мозг снова начнёт делать вот это вот всё.

— Какое “всё”? — уточнила она подозрительно.

— Накручивать. Анализировать. Вспоминать криповых бывших, психушки и собственную кукуху.

— А-а. Ну да, тогда действительно нельзя домой, — серьёзно согласилась Вика.

С водительского сиденья послышался тихий смешок.

Я покосилась на Сеичи.