- -
- 100%
- +
Я стояла в подземелье. Меня шатало на чужих ногах. Тело слушалось не так, будто кто-то снял с меня мою кожу и натянул другую — тонкую, бледную, неправильную. Я подняла руку к лицу и увидела длинные пальцы. Не мои. Красивые. Чужие. Мужские.
Господи.
Я снова была в нём. В каком-то эльфе. Это осозание всплыло само как заноза под ногтем. И сразу же за ним пришёл страх — такой старый и липкий, будто всё это уже происходило, будто я уже однажды пыталась выбраться из этой темноты и не смогла.
Где-то впереди шевельнулась тень. Сначала я решила, что это просто обвалившийся камень сдвинулся в неверном свете. Потом тень поднялась выше. Медленно. Гладко. Огромная.
И я увидела хвост. Чешуя кровавого цвета скользнула по полу с сухим, мерзким шорохом. Камень под ней будто сам уступал дорогу. Хвост был слишком большим и слишком близко. Я попыталась отступить. Чужие ноги не послушались.
— Итой.
Голос прозвучал из темноты низко, спокойно, почти мягко. Я подняла взгляд. Передо мной был силует. Я не помнила его лица целиком. Или мой мозг не хотел помнить. В кошмаре он был собран из отдельных деталей: тяжёлый взгляд, вертикальные зрачки и огромный змеиный хвост, который медленно двигался за ним.
Я хотела сказать: “Я не Итой”.
Но горло сжалось. Вместо этого из меня вырвалось что-то жалкое, хриплое, неразборчивое. Мужской голос. Не мой. Даже страх звучал не моим голосом.
Тень приблизилась. Я почувствовала жар от его тела. Хвост скользнул ближе. Я отступила ещё на шаг и спиной упёрлась в стену. Камень был холодный. Мокрый.
— С тобой что-то не так, — сказал он.
Я замотала головой. Хотела солгать. Хотела придумать что-то умное, высокомерное, стойкое. Хотела хотя бы на секунду стать тем, за кого меня принимали. Но внутри была только паника. Я осталась одна. В чужом мужском теле. Перед чудовищем. В подземелье, которое медленно рушилось вокруг.
Где-то сверху посыпались камни. Мелкие осколки ударили по полу. Стены дрогнули, и тени на них задвигались, будто ожили.
— Нам нужно выбраться, — произнёсла тень.
Я кивнула слишком быстро. Да. Выбраться. Только выбраться. Найти выход. Проснуться. Вернуться. Что угодно, лишь бы не слышать этот шорох хвоста по камню.
Мы пошли по коридору. И чем дольше я шла рядом с ним, тем сильнее ощущала: он смотрит не только глазами. Словно что-то внутри него тянулось ко мне. Обнюхивало.
Я чувствовала это кожей. Ужас расползался под ней ледяными нитями.
Потом коридор изменился. Свет дрогнул. Стены вытянулись, повторяя друг друга, как отражения в кривом зеркале. Каждый поворот вёл туда же. Каждый шаг отдавался эхом, будто под нами была пустота.
— Ловушка, — сказала тень.
Я почти не слышала его. Потому что на стенах начали проступать лица.
Неясные. Бледные. Слишком знакомые и слишком чужие одновременно. Кто-то тянул ко мне руки. Кто-то открывал рот без звука. Где-то в глубине мелькнуло моё собственное лицо — настоящее, человеческое, испуганное.
Я дёрнулась к нему. И в этот момент потолок треснул. Дальше всё произошло слишком быстро.
Удар. Грохот. Наг рванул меня в сторону, и огромный каменный обломок обрушился туда, где я стояла секунду назад. Но следующий удар пришёлся в него.
Я услышала, как из его горла вырвался сдавленный хрип.
Он рухнул на правую руку. Кровь потекла по боку. Я должна была убежать. Любой нормальный человек в моём положении должен был развернуться и бежать, пока страшный змей занят собственной раной. Но тело уже двигалось к нему. Чужое. Дурацкое. Непослушное.
— Ты ранен, — сказала я чужим голосом.
Он поднял голову. И я увидела, что глаза у него изменились. В них было что-то древнее, голодное и уверенное. Хвост резко шевельнулся.
Я замерла.
— Не надо, — прошептала я.
Но он уже не слышал. Или слышал не так. Его рука сомкнулась на моём плече. Слишком сильно. До боли. Когти царапнули ткань и кожу, и меня накрыло таким животным ужасом, что я перестала понимать, где сон, где память, где чужое тело, а где я сама.
— Я не позволю тебе уйти, — прошипел он.
Я попыталась вырваться. Хвост скользнул по полу. Потом кольцо чешуи обвилось вокруг моих ног. Я закричала. Но голос снова был не мой.
Мужской крик ударился о стены, отразился от них, раскололся на десятки чужих голосов. Хвост поднимался выше, сжимая, лишая движения, забирая пространство. Чешуя была тёплой. Живой. От этого становилось ещё хуже.
Змеи не должны быть тёплыми. Не должны обнимать. Не должны держать так, будто имеют право.
— Ты принадлежишь мне.
Я перестала дышать. Хвост сжал крепче. Внутри меня что-то сломалось. Я дёрнулась, забилась, попыталась оттолкнуть его руками, но чужие пальцы скользнули по горячей коже, по чешуе, по крови. Мир сузился до трёх вещей: шороха хвоста, вертикальных зрачков и фразы, которая снова и снова билась в голове.
Ты принадлежишь мне.
Ты принадлежишь мне.
Ты принадлежишь мне.
А потом огромная змеиная тень поднялась за его спиной. И накрыла меня целиком.
***
Я проснулась с открытым ртом, но без крика. Воздуха не хватало. Простыня прилипла к спине, волосы — к вискам. Сердце билось так сильно, будто я не спала, а действительно пыталась вырваться из чьих-то колец.
Я резко села на кровати и сразу же пожалела об этом. Перед глазами потемнело. Горло болело, пальцы дрожали, а кожа на ногах всё ещё помнила несуществующее прикосновение чешуи.
Я скинула с себя одеяло так резко, будто оно могло ожить. Потом долго сидела, подтянув колени к груди, и пыталась убедить себя, что в комнате никого нет.
Никакого хвоста. Никаких чешуй. Никаких глаз. Только гостевая комната в квартире Вики и Сеичи. Мягкий полумрак. Закрытая дверь. Чемодан у стены. Чужой город за окном.
Сеул. Не подземелье. Сеул.
Я заставила себя встать. Ноги подгибались, но держали. На всякий случай я обошла кровать подальше от одеяла. Глупо. Очень глупо. Но мысль о том, что ткань снова коснётся кожи, вызвала такую волну отвращения, что я едва не заскулила.
У окна было прохладнее. Я отодвинула штору и замерла. За стеклом занимался рассвет.
Сеул просыпался не сразу. Сначала серело небо между высотками. Потом на стёклах соседних домов появлялись бледные полосы света. Где-то внизу уже двигались машины, но отсюда они казались почти игрушечными. Город выглядел спокойным, чужим и удивительно настоящим.
Я прижалась лбом к холодному стеклу.
Тридцать один.
Мне тридцать один год.
В этом возрасте люди уже работают. Строят карьеру. Снимают нормальные квартиры. Выплачивают ипотеки. Планируют детей. Покупают мебель не “потому что была скидка”, а потому что она подходит к интерьеру.
А я?
А я только закончила учёбу. Только-только.
Журналистика. Университет. Шесть лет, растянутых так странно, будто я не училась, а пыталась доказать миру, что всё ещё умею жить по расписанию. Пары, зачёты, тексты, редактура, практики, диплом. Всё как у людей.
Почти. Если не считать четырёх лет комы. Провалов памяти. Аварии. Восстановления. Мужиков, которые рядом со мной либо исчезали, либо оказывались в больницах, либо орали “не ешь меня” так, что потом об этом шепталась половина потока.
Я закрыла глаза.
После Сеула придётся вернуться. Домой. На родину. И начать искать работу.
Настоящую. Взрослую. Такую, где никто не будет делать скидку на то, что ты четыре года выпала из жизни, потом полгода собирала себя по кускам, а потом ещё шесть лет делала вид, что диплом способен заменить нормальную биографию.
Я тихо выдохнула, оставляя на стекле мутное пятно. За окном светлело. А внутри всё ещё шуршала чешуя.
ГЛАВА 6. НОВОСТНАЯ ВЫШКА
ДАХОР
Сеул за стеклом был влажным, серым и раздражающе живым.
Дахор стоял у окна на верхнем этаже башни, принадлежавшей одной из его компаний, и смотрел вниз, на город, который за шесть лет так и не стал ему своим. Слишком много прямых линий. Слишком мало запахов, на которые можно было положиться. Слишком много людей, которые умели прятаться за телефонами, экранами, банковскими счетами и законами, написанными так, будто слабые действительно верили, что бумага способна удержать сильного.
Смешной мир. И всё же он выжил здесь. Больше того — подчинил себе достаточно его правил, чтобы больше не чувствовать себя зверем, выпущенным в стеклянную клетку.
На столе позади него лежали отчёты. Не свитки. Не пергаменты. Не донесения, скреплённые родовой печатью. Аккуратные распечатки, планшет, несколько телефонов, открытый ноутбук и тонкая папка с логотипом медиахолдинга, который на Земле называли “международной новостной группой”.
Дахор до сих пор считал это название уродливым.
Но полезным.
Новостные вышки. Каналы. Региональные редакции. Аналитические отделы. Журналисты, продюсеры, редакторы, стрингеры, корреспонденты. Москва. Лондон. Сеул. Берлин. Стамбул. Нью-Йорк. Несколько филиалов, зарегистрированных так, что ни один смертный юрист не смог бы с первого раза понять, кто именно стоит наверху.
Дахор понимал.
Он всегда понимал, кто стоит наверху.
В Элтаэ для этого требовалась власть, кровь и Сердце Пламени. Здесь — счета, советы директоров, договоры, влияние, информация и люди, которые искренне верили, что продают не себя, а “экспертизу”.
Разница была меньше, чем хотелось бы местным.
На экране ноутбука мигнул входящий вызов.
Имя высветилось сухо, почти насмешливо:
ITOH HORTAR.
Дахор несколько секунд смотрел на него, не двигаясь.
Потом всё же принял вызов.
На экране появилось лицо Итоя. С раздражающе собранным выражением, светлыми волосами, чуть прищуренными глазами и тем видом существа, которое даже в чужом мире сумело устроиться так, будто мир был создан исключительно для его временного неудобства.
За его спиной виднелась полка с книгами, тёплый свет лампы и край женского плеча в мягком домашнем свитере. Благоверная Итоя прошла мимо, не глядя в камеру, но Дахор уловил движение её руки: она поставила рядом с ним чашку.
Итой даже не обернулся. Только пальцами коснулся её запястья — коротко, почти небрежно. Но в этом жесте было больше собственничества, чем в иных брачных клятвах.
— Судя по твоему выражению лица, — произнёс Итой, — Можно предположить, что либо кто-то умер, либо ты наконец решил признать, что шесть лет ведёшь себя как плохо обученный шпион с императорским бюджетом.
Дахор медленно опустился в кресло.
— Ты всегда начинаешь разговор с оскорблений?
— Нет. Иногда я начинаю с “здравствуй”. Но сегодня у меня нет настроения лицемерить.
— У тебя его никогда нет.
— Неверно. У меня прекрасное настроение для лицемерия, когда собеседник этого достоин.
Дахор смотрел на экран молча. Итой чуть наклонил голову.
— Вот теперь стало интересно.
— Я видел её. В Сеуле.
— У Виктории?
— Да.
Итой тихо выдохнул через нос.
— Разумеется. Если реальность решила снова испортить кому-то жизнь, она обязательно выберет место, где уже есть Виктория, Сеичи и достаточно бытовых предметов, чтобы при первой же драке разрушить квартиру красиво.
— Ты знал, что она туда полетит. И не сказал.
— Я не твой секретарь, Дахор.
— Итой.
— Что? — эльф прищурился. — Ты шесть лет следил за ней так тщательно, что знаешь, какие курсы она брала в университете, с кем пила кофе после пар, кого заблокировала после второго свидания и у какого преподавателя получила первый серьёзный разнос за репортаж. Не делай вид, что тебе требовался мой отчёт о билете.
Дахор не пошевелился. Итой слишком хорошо умел видеть не только действия, но и то, что стояло за ними. Именно поэтому когда-то был рядом. Именно поэтому Дахор не убил его после всего. Хотя иногда до сих пор хотелось.
— У тебя по-прежнему слишком длинный язык.
— Зато у тебя по-прежнему слишком длинный план, — отозвался Итой. — Дай угадаю. Ты не просто купил медиахолдинг с филиалом в Москве, потом расширил его до образовательных стажировок, потом создал молодёжную журналистскую программу, потом открыл азиатское направление, а теперь, случайно и совершенно ненавязчиво, собираешься предложить выпускнице журфака Даше работу в международной редакции. Желательно там, где ты сможешь видеть её чаще, чем положено работодателю, но реже, чем хочется твоему зверю.
Дахор молчал.
— Боги, я угадал. — поперхнулся чаем эльф
— Не угадал.
— Разумеется. Ты ведь назвал это не “планом приблизить женщину”, а “многоуровневой стратегией адаптационного внедрения через профессиональную среду”. Или как-нибудь ещё ужаснее.
— Её состояние нестабильно и на нее нельзя давить.
— Я знаю.
— Ей нужна причина войти в пространство, где она не почувствует угрозы.
— Вот это особенно мило, учитывая, что этим пространством будет твоя новостная империя.
Дахор откинулся на спинку кресла.
— Её специальность — журналистика.
— Как удобно.
— Я приобрёл активы до того, как она закончила университет.
— Ещё удобнее.
— Я не мог появиться перед ней без основания.
— Не мог? — переспросил Итой с ядом. — Или не решался?
В кабинете стало очень тихо. Даже город за окном будто отступил дальше от стекла. Дахор медленно поднял взгляд на экран.
— Осторожнее.
— Я уже был мёртв, Дахор. — фыркнул Итой и поставил чашку в сторону — Угроза потеряла свежесть.
— Ты живёшь только потому, что она просила.
— Я живу потому, что ты однажды всё-таки научился отличать виновного от удобного горла. Не преувеличивай собственную милость.
Губы Дахора едва заметно дёрнулись в предупреждении. Итой заметил, но, как всегда, не счёл нужным остановиться.
— Давай без имперских поз. Мы оба знаем, почему ты вышел на связь.
Дахор отвёл взгляд к папке на столе. На верхней странице была фотография. Обычный университетский снимок: Даша у входа в корпус, с рюкзаком на одном плече, в тёмном пальто, волосы растрепались от ветра. Она смотрела не в камеру. Кажется, спорила с кем-то за кадром.
На лице — усталость и упрямство. Та самая смесь, которую Дахор слишком хорошо помнил по чужому телу.
— Я видел искру, — произнёс он Итой медленно провёл пальцами по краю стола.
— Что именно?
Дахор помнил. Слишком точно. Кафе. Тёплый свет. Стекло. Шум чужих голосов. Сеичи у стойки. Вика рядом с Дашей. Девушки с телефонами, которые заметили сначала его волосы, потом лицо, потом что-то ещё, что люди этого мира называли “эффектностью”, не понимая, как близко иногда бывают к слову “опасность”.
И Даша. Она обернулась не сразу. Потом их взгляды встретились. И зверь внутри Дахора, шесть лет загнанный в молчание, поднял голову так резко, что на миг мир стал слишком маленьким.
Не тело Итоя. Не чужая оболочка. Она. С её испуганными глазами, слишком живой реакцией, земным запахом кофе, усталости, чужого города и тревоги, которая давно въелась под кожу.
Искра была слабой. Повреждённой. Словно кто-то когда-то протащил её через несколько миров, смерть, чужое тело, магический клинок и назад, оставив края обугленными.
Но она была. Желанная. Его. Дахор сжал пальцы на подлокотнике кресла. Дерево тихо хрустнуло.
— Зверь узнал её, — сказал он, Итой прикрыл глаза. — И потянулся.
— Насколько сильно?
Дахор молчал. Итой открыл глаза.
— Настолько?
— Я не приблизился.
— Хвала остаткам твоего разума.
— Она меня испугалась.
— Разумеется, испугалась. В её памяти ты огромный змей, который однажды удерживал её хвостом в теле мужчины и, вероятно, произнёс что-нибудь чудовищно собственническое.
Дахор резко посмотрел на него. Итой замер. Потом очень медленно выпрямился.
— Ты произнёс.
Дахор ничего не ответил. На лице Итоя появилось выражение существа, которому судьба только что подарила одновременно великолепное оружие и мигрень.
— Что именно?
— Это не имеет значения.
— Имеет, если она это помнит.
— Она не должна помнить.
— Ты сам только что сказал, что видел искру. После всего, что было с Лондоном, телами, воронками и Дашиной психикой, ты всё ещё используешь слова “не должна”? Очень смело.
Дахор встал. Он не любил сидеть, когда внутри зверь начинал двигаться. Человеческая форма на Земле и без того была слишком тесной. Ноги вместо хвоста до сих пор иногда казались компромиссом, заключённым под давлением идиотских обстоятельств, а точнее штанов.
Он прошёл к окну.
— Она не знает меня.
— Хуже. Она знает кошмар о тебе.
— Я спас её. А потом, судя по твоему лицу, сделал так, что спасение стало выглядеть как начало плена.
Дахор обернулся.
— Я был не в себе.
— Прекрасное начало объяснения для женщины с моральной травмой. Обязательно начни именно так.
— Итой.
— Нет, Дахор. Сейчас слушай ты.
Голос эльфа стал холоднее. Не насмешливым и не ядовитым, как обычно, на удивление серьёзным. И от этого Дахор остановился.
— Шесть лет назад, — сказал Итой, — у нас уже был этот разговор.
Дахор не ответил.
— Ты стоял примерно с таким же лицом. Только тогда у тебя ещё не было ни башни, ни филиалов, ни международных редакций, ни привычки надевать костюм так, будто это новый вид боевой брони. Ты тогда говорил, что ей нужно время. Что она сломана. Что она должна восстановиться. Что появляться рядом опасно. Что любое давление может добить её.
— Так и было.
— Да. Было. — Итой кивнул. — Но знаешь, в чём твоя проблема? Ты сделал из правильного вывода удобную тюрьму для себя самого.
Дахор медленно сузил глаза.
— Я обеспечил ей безопасность.
— Ты следил.
— Я предотвращал угрозы.
— Ты устранял парней, которые пытались к ней приблизиться?
Пауза вышла слишком короткой. Итой усмехнулся.
— О, вот теперь мы добрались до интересного.
— Я никого не убивал.
— Какая сдержанность. Почти земная этика.
— Один исчез потому, что был связан с наркотиками.
— И ты, конечно, просто помог ему исчезнуть быстрее?
— Второй сссам упал. — голос опустился до шипения.
— После того как твои люди “поговорили” с ним?
— Он был пьян.
— Третий?
— Агрессивен.
— Четвёртый?
— Ненадёжен.
— Пятый? — голос Итоя стал особенно мягким.
Дахор на секунду прикрыл глаза. Пятый был ошибкой. Не его. Зверя. Дахор не прикасался к мальчишке. Даже не появлялся рядом. Но тот подошёл слишком близко. Обнял Дашу у подъезда. Она напряглась, но не оттолкнула. Улыбнулась неуверенно. Позволила проводить себя до двери.
А зверь, наблюдавший через экран, поднял голову.
Той ночью мальчишке приснился сон. Всего лишь сон. Дахор не планировал этого. Не знал, что связь способна ударить через него, через искру, через остатки старого прохода. Не хотел видеть, как смертный самец просыпается с криком, царапает дверь, зовёт мать, а потом несколько часов повторяет одно и то же: не ешь меня.
Дахор открыл глаза.
— Я не намеренно.
Итой медленно откинулся на спинку стула.
— Вот это, полагаю, нужно будет выбить на твоём надгробии.
— Он прикоснулся к ней.
— Он был двадцатилетним идиотом, который пытался ухаживать за девушкой.
— Она боялась.
— Она всего боится, Дахор. В этом, если ты не заметил, и состоит проблема.
Дахор отвернулся к окну. Город внизу двигался. Люди шли по улицам. Машины останавливались у светофоров. Где-то в соседней башне за стеклом горели офисы, и смертные, наверняка, считали себя важными, потому что сидели там ночью и писали письма друг другу.
Их мир был шумным. Но Дахор слышал только одно: собственный зверь скрёбся под рёбрами, требуя идти. Найти. Забрать. Удержать. Спрятать от всех, кто может снова ранить, напугать, коснуться, увести. Простая логика. Честная. Чудовищная.
Инстинкт был такой сильный, что он резко поднялся с кресла, и через две секунды...
...штаны треснули.
Итой быстрое прикрыл руками экран. Пол в офисе едва не застонал под мощью хвоста.
— Держи себя в узде. Мы здесь не одни. — послышался недовольный голос.
Дахор не преминул бросить камень в его огород. Не одному другу ведь дергать его за хвост.
— Переживаешь, что Шарлоте понравится?
— Иди к хасу...
Связь оборвалась. Дахор остался один на один со своими мыслями.
ГЛАВА 7. ТО, ЧЕГО Я НЕ ЗНАЮ
Шарлотта Маккензи не любила работать после полуночи. Не потому что верила в здоровый режим, бережное отношение к нервной системе и прочие прекрасные человеческие иллюзии, которые Итой Хортар обычно встречал выражением лица человека, лично оскорблённого существованием биологии.
Нет.
Просто после полуночи документы начинали вести себя наглее.
Чернила на старых письмах казались темнее. Пробелы в описях — намереннее. Имена, вымаранные из родословных, уже не выглядели случайно утраченными, а будто прятались в складках бумаги, ожидая, пока кто-нибудь достаточно упрямый снова попробует их назвать.
Шарлотта сидела за большим столом в кабинете, который за последние пять лет перестал быть кабинетом и окончательно превратился в архивную берлогу. На столе сейчас лежали три папки.
Первая: Что известно.
Вторая: Что предполагается.
Третья: Что мистер Хортар опять попытался назвать несущественным.
Третья папка была самой толстой. Не потому что Итой продолжал ей лгать. С этим за шесть лет стало лучше. Значительно лучше. Иногда почти терпимо.
Но он всё ещё обладал поразительной способностью смотреть на смертельно важный факт и произносить:
— Пока рано делать выводы.
Что в переводе с хортарского означало:
“Я уже сделал пять выводов, три из них мне не нравятся, четвёртый опасен для вас, а пятый я собираюсь проверить самостоятельно, пока вы не начали задавать неудобные вопросы”.
Шарлотта научилась слышать этот перевод без слов.
На краю стола остывал чай. За окном висел лондонский туман — не настоящий, городской, привычный, а тот самый, который последние годы всё чаще появлялся без разрешения. Он не стелился. Не полз. Он ждал.
Шарлотта не смотрела на окно слишком долго. Если смотреть на туман слишком долго, начинало казаться, что под ним есть берег, которого нет на карте.