- -
- 100%
- +
Пролог
– Теперь ты меня никогда не оставишь.
– Теперь не смогу. Но ведь и ты не сможешь уйти. Даже если захочешь.
– Не захочу.
– Глупышка. Нам теперь самое место в психушке. Нас ждет ледяная вода на бритую голову и костоломы-санитары.
– (Смеется) Ты отстал от жизни. Теперь там не так мрачно.
– Я пошутил, я ведь знаю точно, как там. Не мрачно? Как сказать. Укольчики трижды в день и въедливые доктора, убеждающие тебя, что меня не существует.
– Положим, укольчики тебе всегда нравились. А убедить меня в чем-то не просто, так что им придется сильно постараться.
– Пусть так. Но психлечебница до скончания дней меня все равно не прельщает.
– Значит, мы будем тихими. Аутичными и тихими психами, и нас не заметят.
– Не психами – психом.
– Да, как-то так. Сложно привыкнуть, правда?
– Мне легче. Меня ведь уже нет.
– Ты всегда выбирал более простые решения. Трусил?
– Неправда. Хочешь, вспомним, как все начиналось? Я буду рассказывать, а ты поправишь в случае чего.
– И как продолжалось? Пережить все сначала? Заманчиво.
– Ты бы хотела пройти наш путь еще раз?
– Только с тобой на пару. Начинай, я поддержу.
1
День выдался отвратительно ясным и солнечным. Когда внешнее так дисгармонирует с внутренним, становится совсем паршиво. Я разлепил веки с ощущением, что по черепу колотят кувалдой, а в нем самом так пусто и просторно, что каждый удар звенит царь-колоколом. Солнечный луч, пробившийся сквозь разводы грязи на стекле, ощупывал правый глаз. Медленно его поджаривал и щипал.
Я отодвинулся и уперся спиной во что-то живое и, даже на ощупь, противное. Судорожно сглотнув, стал медленно поворачиваться, стараясь при этом в деталях вспомнить прошедший вечер.
Как обычно, мы пересеклись с Клоуном и Скобой. Была очередь последнего, и бабла у него оказалось прилично: видимо, опять увел и загнал одну из материнских побрякушек. Представив сытое ухоженное лицо, перекосившееся от злости: 'Вор, изверг, убийца, наркош проклятый!!!', я внутренне усмехнулся. Сам я никогда не таскал ни денег, ни вещей у родни – да и не у кого было особо таскать: в живых осталась одна тетка, пребывавшая в полном неведении относительно моего образа жизни. Я приезжал к ней раз в год на день рождения, стриженый, выбритый и отглаженный (каких бы усилий мне это ни стоило), и уверял, что у меня все отлично. ('Похудел? Тени под глазами? На двух работах вкалываю, тетечка. Зато все есть!') Впрочем, я отвлекся.
*** – Нет, рассказывай все, это интересно. Можешь еще добавить о своих друзьях, для полноты картины.
– Всему свое время. Я ведь поведал тебе о них значительно позднее, так что давай не отступать с дороги. ***
Промелькнули лица в памяти: одно круглое и красное, другое узкое и землистое. Мы достали три дозы, как всегда, и шырнулись в ближайшем подъезде. У нас был давний уговор: как бы ни ломало, колемся только вместе и раз в день, чтобы протянуть подольше. Но в последнее время я нередко нарушал оба правила. Думаю, они тоже. Взаимно щадя самолюбие, мы не акцентировали на том, что выглядим все хуже и опускаемся все ниже. Мы ведь крайне долго держались: начали в восемнадцать, а в этом году мне должно было стукнуть двадцать восемь. Почти десять лет для героинщика – огромный стаж.
Вмазавшись, мы разошлись – тоже как обычно. Делать было особо нечего, и я направил стопы назад к Бормотухе – в притон, где обитал последние два месяца. Бормотуха – старая алкоголичка, готовая за пузырь портвейна приютить у себя хоть роту солдат. (Странно, как она до сих пор не пропила свою хату.)
У кого-то выдалась днюха, и народу набилось немеряно. Полуголые девки, мужики – в большинстве незнакомые. Обычно под дозой я не пью, но тут наливали слишком настойчиво. Как следствие – быстрый провал. В нем зыбко колыхалось женское лицо – черт не разобрать, которое я целую, почти грызу… Получается, вчера я с кем-то переспал. Это плохо. У меня СПИД, и заражать им кого-то, пусть и последнюю шлюшку, в мои планы не входит.
Преисполненный самых дурных мыслей, развернулся наконец к сопящему рядом туловищу. Окатила волна облегчения: Крыська! Зараза еще та. Именно от нее подхватил когда-то эту смертельную дрянь. Вечно лезет ко мне, когда напьюсь – знает, что трезвым я ее близко не подпущу. Сейчас я был искренне рад, что это она, а не кто-то другой. Но даже радость не пересиливала отвращение, поэтому, не слушая сопротивлявшееся тело, привел себя в вертикальное положение и пополз на кухню.
Под раковиной, свернувшись калачиком и распространяя вокруг себя характерное амбре, спала хозяйка притона. Тощая, как после Освенцима, всегда в рванье, Бормотуха могла пребывать лишь в двух состояниях: пьющей и спящей. Не видел, чтобы она ела, умывалась, причесывалась или что-то в этом вроде. Нет, вру: еще участвовала в разборках, дико визжа, царапаясь и пинаясь.
Няя, одна из постоянных 'жилиц', меланхолично ковырялась в тарелке с чем-то рыхлым и грязно-желтым.
– Утро, Найт! – она приветливо улыбнулась.
Самая юная из здешних обитателей – всего семнадцать. И самая вменяемая: из наркоты употребляет лишь травку и галлюциногены. Приехала летом поступать в художественно-промышленный вуз, притащила свои поделки – феньки из бисера, игрушки из войлока, гобелены – не догадавшись вместо этого запастись деньгами. А вернее, их не имелось – семья нищая. Естественно, не поступила, да так и зависла здесь, в этом гадюшнике, куда ее притащил один конченый мерзавец. Сам он быстро свинтил, а девчонка осталась, и падает со свистом, сама того не ведая. Скоро до опиумных дойдет, уверен.
– Утро, – собственный голос наждаком драл гортань. – Что вчера было – не напомнишь?
– Как обычно: пьянь, ор и драка.
– Я участвовал?
– Нет, в тот момент ты был уже Крыськой занят.
Меня передернуло.
– А дальше что было?
– Не знаю, я ушла гулять. Здесь невозможно было оставаться. Зато ночью с таким мальчиком познакомилась… – Она мечтательно повела глазами.
Глаза у нее сельские – светло-голубые, водянистые. И нос сельский, с бледными веснушками на переносице. Длинные пшеничные волосы все в мелких косичках, с вплетенными бусинами, колокольчиками и кусочками цветного войлока. Это мудро – не нужно тратиться на мыло или шампунь. Пальцы крепкие, рабочие, с квадратными ногтями без маникюра.
– Не встречайся с ним – он мудак.
– Почему?
– Кто еще разгуливает ночами по городу и знакомится с такими, как ты?
– Сам ты мудак.
– Я и не спорю.
Я шагнул к раковине, наступив по пути на Бормотуху. Чертыхнулся. Она на миг очнулась, пробормотала что-то – но не матерное, а дружелюбное. Давно заметил, что хозяйка хаты отчего-то питает ко мне теплые чувства. Раз даже попробовала назвать 'сыночком', но я так ответил, что повторять уже не решилась.
*** – По-моему, ты слишком затянул вступление. Может, ближе к делу? Стоит ли так подробно все и всех вспоминать?
– То тебе нужно подробно, то нет. Определилась бы? Бурчалка. Можно, я хоть свое отражение подробно опишу? В то утро оно было достойно кистей мастеров древности. Я был прекрасен…
– Ты всегда был прекрасен.
– Но в тот день особенно.
– Ладно, уговорил. Вспоминай со всеми подробностями. ***
Глаза, когда-то казавшиеся мне – и девушкам – блестящими, зеркально-карими и выразительными, превратились в мутные бутылочные осколки, спрятавшиеся под набрякшими веками. Красные от полопавшихся сосудов белки тоже не добавляли шарма. Волосы сбились в колотун мышиного цвета, щеки украшала рыжеватая, словно свиной бок, щетина, а губы покрывала белесая корка. Картину дополнял отколовшийся кусочек верхнего резца (я поцарапал о него язык, пытаясь определить размеры ущерба).
– Ну как? Доволен собой? – ехидно поинтересовалась Няя.
Покончив с бурдой (и как только не вытошнило?), она закурила. А чтобы не терять времени даром, принялась прямо на себе ставить очередную вышивку-заплатку на единственные джины. Она всегда что-то мастерила – не феньки, так лоскутные юбки немыслимых фасонов и расцветок.
– Красавчик! И посмей только сказать, что нет.
Я плюхнулся на табуретку и налил в стакан выдохшегося пива из полторашки, закатившейся под батарею. Няя поморщилась.
– От тебя запах такой…
– Грязный и смрадный, без тебя знаю. Угости сигаретой!
– Обломишься.
Она ответила вяло, без огонька, и, расценив это как разрешение, я цапнул одну из ее пачки и с наслаждением прикурил.
– А жизнь-то налаживается…
– Это пока тебя ломать не начало. Потом начнется ползание на брюхе и уговоры: 'Ну, Няечка, ну, пожалуйста, дай денег … – Она запищала, изображая мои просящие интонации. – Я все верну, в самый-самый последний раз…'
– Кстати, всегда было интересно: откуда ты берешь бабло?
– Чтобы спонсировать тебя?
– Чтобы существовать самой.
– Работаю. В отличие от тебя. Мои прибамбашечки берут в сувенирную лавку. И на базаре тоже.
'Прибамбашечками' она называет феньки, игрушки, лоскутные картинки и коврики. Подозреваю, что она феерически одарена – из любого мусора может сделать маленький шедевр.
– И что же тогда до сих пор на обратный билет не заработала?
Спрашивая, знаю ответ, и оттого чуток стыдно: заработанное Няей бабло тут же вытрясают из нее обитатели притона, вроде меня. К тому же творить изделия здесь невозможно, она занимается этим в соседнем скверике, а сейчас зарядили дожди.
– Послушай, Найт, – она только взглядом дает понять, какое же я лицемерное дерьмо, – ты ведь самый вменяемой из здешней тусни. Неужели никогда не пробовал выбраться из этой помойки? Бросить наркоту, устроиться куда-нибудь…
– Завести жену и пяток ребятишек, тачку, собаку и мебель Икея?.. Ты забываешь: во-первых, у меня СПИД, а 'значит, мы умрем'. Во-вторых, каждый проматывает жизнь по-своему, на свой вкус. Кто-то зарабатывает себе геморрой в офисе, елозя задницей по стулу и пресмыкаясь перед начальством, а кто-то методично гробит свой организм бухлом или наркотой. И тот и другой конец – один. Так зачем растягивать то, что не в кайф? Дольше – не значит счастливее.
– Что-то я не наблюдаю в твоей жизни особого счастья, – протянула Няя, с удовлетворением разглаживая свежевышитый лепесток цветика-семицветика на коленке. – Одно саморазрушение.
Джины в цветочках и птичках были хороши. Даже грязные. Но ей мало украшать себя – вот и на окне в кухне веселенькие лоскутные занавесочки (о которые жильцы и гости вытирают руки, а то и сморкаются), и вокруг лампочки плетеный абажурчик.
– Тебе милее самосовершенствование? Которое есть онанизм, как сказал герой Чака Паланика в 'Бойцовском клубе'. Так что аутодеструкция рулит.
– В институте ты вроде не доучился, где же таких умных слов накопал?
– Читаю много.
– И когда только время находишь? Вроде перерывов между пьянками-ширянием-траханьем-ломками-грабежами у тебя не замечается.
– А я как Цезарь, все успеваю.
– Да? Что-то не шибко вы с ним похожи. Внешне, во всяком случае. Жалко мне тебя, Найт, – она протянула руку и потрепала меня по грязным волосам. Вышло неловко, и Няя порозовела – там, где веснушки. – Может, все-таки выкарабкаешься еще, а?
– На хер мне твоя жалость. У меня все отлично, себя пожалей. Рассуждаешь о помойке, а сама в ней по уши. Живешь в клоаке, дождешься, что на иглу посадят или по кругу пустят. – Настроение стремительно падало. Начало подташнивать и знобить – верные признаки приближающейся ломки. – Ладно, забей. Как у тебя с баблом?
– Нету. Правда, нету, – она виновато развела руками.
Мог бы и не спрашивать: при бабле не стала бы жевать протухшую кашу.
Мелькнула мысль: а ведь найдись нормальный мужик – не наркош, не уголовник, – возьми ее к себе или сними квартиру, так она бы и себя кормила, и его, и мамочке еще посылала. С ее-то талантищем. А может, она сама на это надеется? Совсем смешно, если на меня рассчитывает – в качестве такого вот мужика. Я хмыкнул.
– Чего смеешься?
– Смешинка в зубах застряла. Нету так нету. Тогда натягиваю смокинг и линяю.
Не люблю выглядеть совсем уж бомжом, потому на приведение себя в порядок потратил рекордно долгое время – аж целых двадцать минут. Даже побрился ржавым станком, найденным в ванной. Итог: колотун наполовину срезан, наполовину расчесан, глаза чуть выползли из спальных мешков век, кожа порозовела. Стал выглядеть не наркоманом в начальной стадии ломки, а перебравшим вчера до свинского состояния студентом. Правда, встать под душ сил уже не было, да и свежего белья, что естественно, в хламнике не завалялось.
– Передай Крыське, когда проснется, чтобы больше сюда не приходила. Еще раз увижу – убью нахрен, – бросил я Няе у порога.
Она закивала. Но я знал, что не скажет – не любит ни с кем ссориться.
– Если улов будет хорошим, принеси что-нибудь пожрать.
– Отвали, а? Оторви задницу от стула, сполосни рожу и топай сама бабло заколачивать.
– И куда же я пойду? Не видишь, осень началась?
– А хоть на панель. Этому осень не помеха.
Мата в свой адрес я уже не расслышал, быстро захлопнув дверь.
*** – Ты всегда был таким грубым с девушками?
– Не всегда, но часто. Тебя это беспокоит? В тот момент мне было паршиво, и с каждой минутой становилось паршивее. Это не оправдание?
– Наверное, нет. Впрочем, не знаю: мне и раньше было сложно судить твои поступки. А сейчас особенно.
– Ладно. Не перебивай так часто, иначе я никогда не закончу. ***
Погода, как я уже говорил, выдалась до отвращения солнечной. Сразу заболели глаза. Идти было трудно – штормило после вчерашнего плюс первые звоночки ломки. Сегодня была моя очередь проплачивать дозы (еще один уговор: платим по очереди, вариант 'нет денег' не принимается – только если тюрьма, или больница, или морг).
У Клоуна имелась жена, точнее, сожительница, из которой ему удавалось порой вытрясти – в прямом и переносном смысле – немного лавэ. К тому же он работал: что-то сторожил ночь через ночь. Скоба жил с состоятельными родаками, которые его любили и ненавидели. Они периодически укладывали сынка в платные клиники (тогда он, соответственно, пропускал свои очереди), но, выходя, он начинал по новой. Он не хотел бросать, как и мы с Клоуном, а на клиники соглашался, чтобы чуть подправить организм. Мое положение было хуже всех: ни богатеньких папеньки и маменьки, ни супруги, ни даже работы. Я то воровал, то грабил, то занимал (без отдачи) у Няи или кого-нибудь столь же сердобольного. Грабил обычно в подъездах, поджидая жертву на последнем этаже или в лифте.
Сегодня удалось обойтись без гоп-стопа: несмотря на дрожащие пальцы сумел разжиться мобилкой из призывно не застегнутой сумочки. Знакомому барыге отдал Нокию за три дозы, хотя штучка была новенькая и стоила намного дороже.
Все было как всегда, даже парадная та же. И как обычно мы почти не говорили друг с другом. Сидели, прислонясь хребтами к исписанным стенам, рядом с вонючим мусоропроводом. Смаковали кусочек вырванного из здесь и сейчас бытия. Не столько кайф, сколько расслоение реальности. Мозг, привыкший к постоянному стимулированию, только тогда чувствовал себя нормально, когда ему подсовывали такую вот синтетическую иллюзию рая. При этом мыслительные способности замедлялись, буксовали, и отчего-то зудела кожа: ее постоянно хотелось расчесывать. Но даже это было приятным.
*** – Не хочу слушать, как тебе было кайфово на игле. Такое ощущение, что ты ностальгируешь.
– Глупости. Опять ты бурчишь. Ладно, не буду тебя расстраивать. Давай сразу про то, как я тебя увидел. ***
Я вывалился из подъезда глубоким вечером. Парни слиняли раньше, я и не заметил, когда. Дурман по-прежнему окутывал голову, но жутко затекли ноги. Пришлось встать и брести неведомо в какую сторону. В притон возвращаться не хотелось: очень уж там погано, да и вчерашняя гульба наверняка закрутилась по новой.
Ты шла впереди, метрах в десяти, и бодро трещала что-то в телефон. Одна на совершенно пустой улице. Это был такой шанс… Не искать через три дня денег на новые дозы, купить жратвы себе и Няе – совсем забыл сегодня поесть. Правда, пока не хотелось, точнее, голод был слабым, но чуть позже прихватит, я знал.
*** – То есть ты решил меня ограбить, чтобы не умереть с голоду? Это так романтично.
– Издеваешься, да?
– Нет, что ты. Я абсолютно серьезна. (Смеется.) Вспомни, лучше, какой я тебе показалась.
– Со спины?
– Ну да. Лица же ты еще не видел.
– Обычная. Две ноги, две руки. Бежевый плащ. Светлые волосы до плеч. Телефон у левого уха.
– Во-первых, плащ был синим. А во-вторых, неужели ты совсем ничего не почувствовал?
– Нет. Тогда еще нет. Я могу продолжать?..***
Я нагнал тебя, когда ты собиралась поворачивать во двор. Прижал к горлу нож (всегда таскал его в кармане, исключительно в пугательных целях – такой тупой, что даже бумагу не разрежет) и потребовал, не оборачиваясь, отдать всю наличность, телефон и драгметаллы – в виде украшений. Ты зачем-то подняла руки, словно это ты преступник, а я мент, а затем, наплевав на нож, обернулась. И я как-то разом, в одну секунду понял. Осознал, что передо мной человек, без которого я впредь существовать не смогу, не буду. Не смогу дышать, не смогу думать. И еще пришла мысль, что глупо держать нож у твоего горла, и я сложил его и убрал в карман.
*** – И всё?
– Нет, еще промелькнуло: как хорошо, что ты девушка. Иначе пришлось бы становиться гомиком, а я их с детства не слишком жалую.
– А как же разряд тока, мгновенно поразивший обоих?..
– А разве мы стояли возле трансформаторной будки или ухватились за оголенный провод? Может, к лучшему, что обошлось без этого, а то наша история закончилась бы, толком не начавшись.
– Все шутишь! Ты же понял, о чем я.
– О да. Ты хочешь, чтобы все было красиво и пафосно, как в сладких книжках с розовыми обложками. Я бы мог выдумать и про ток, и про хор ангельских голосов, но к чему? Я же не романтический герой, а настоящее все равно круче, чем любой глянец.
– Я знаю. Я просто тебя подначивала. Хор ангельских голосов – это было бы как-то…
– Пошло – ты это слово искала? Пусть будет хор мальчиков-кастратов. Или хор мартовских кошек – на выбор.
– Пусть. Правда, тогда был сентябрь.
– Тогда хор пьяных забулдыг из соседней подворотни 'Ой, мороз, моро-о-оз…'
– Ладно, хватит насмешничать над святым.
– Хватит так хватит. Теперь твоя очередь. Так что можешь вспомнить хоть канкан серафимов, если у тебя такое было.
– Я не буду придумывать. Буду излагать честно, как и ты. Итак, начинаю… ***
В прошлые выходные мне стукнуло тридцать два. У меня была пристойная и теплая семья: отец, мама и две младшие сестренки. Одна – похожая на весенний цветок мать-и-мачеху, вся в рыжих кудряшках, веснушках и смешках, а другая – строгая леди-льдинка с тонкими губами и очень прямой спиной.
*** – Да, ты пошла издалека. А еще меня упрекала в излишней обстоятельности!
– Издалека – если бы я начала со свадьбы моего дедушки с моей бабушкой. А так – это все важно и все относится к делу, так что не перебивай. ***
Выглядела я, кстати, моложе своих лет. Больше двадцати пяти никто не давал. Работала искусствоведом в модной галерее. Общалась с массой интересных людей, как из элиты, так и из богемы. Меня нельзя назвать комнатным растением, всегда была упорной и самостоятельной, но родители вырастили нас с такой нежностью и заботой, что жила с убеждением: наш мир – лучший из миров. Глупо и наивно, да, но я обещала все честно. Я чаще смеялась, чем плакала или задумывалась. Была, наверно, поверхностной – для своих солидных лет, из-за того, что мне почти все удавалось. Жизнь, что называется, улыбалась моей скромной особе. Чем-то я ей, видимо, нравилась. В двадцать шесть вышла замуж – правда, без особой страсти, скорее по дружбе. Через три года мы расстались – тоже без страстей и трагедий, и дележа имущества… Ладно, я чувствую, тебе уже изрядно надоела моя самопрезентация, так что перехожу к сути. Все это я описывала, чтобы ты понял, насколько твоя персона выламывалась из всего, что меня окружало. Другая стороны планеты. Ты знаешь, что она существует, но и представить не можешь, кто там живет и как.
То утро началось неважно. Обиделась лучшая подруга: оказывается, я не отмазала ее перед мужем, когда она бегала на очередную свиданку. Моей вины было мало – она не удосужилась предупредить, что, когда позвонит ее благоверный, я должна ответить: супруга в ванной и подойти не может.
– Ты, Алька, чудовище, – ревела она в трубку, так, словно я увела у нее любимого мужчину. – Знаешь, как мне досталось?! Он же у меня зверюга. Ну, неужели не могла догадаться – с твоим-то образованием и интеллектом, не могла придумать что-нибудь?.. Сама как рыба холодная живешь, ни мужа, ни любовников – так нормальных женщин, с кровью в жилах, а не с газировкой, понять не способна!.. Ханжа, чистенькая зануда…
И так на протяжении сорока минут. Под конец я не выдержала и со словами: 'Лерка, не надо на меня навешивать проблемы со своим боровом! Никто тебя за шкирку не тянул и иголки под ногти не загонял – под венец шла добровольно', отключилась. Спустя две минуты пришла смс-ка: ' С таким отношением общаться с тобой больше не желаю. Не звони – занесла твой телефон в черный список, для тебя всегда будет занято!!!'
На работе поначалу тоже было мало радостного. Досталось от директора галереи, что не готов текст для буклета очередной выставки. И здесь я была невинна – модный художник не соизволил дать о себе пару-тройку биографических сведений, как я ему ни названивала и ни умоляла, – но разве начальству есть до этого дело? Шеф злобно шипел – кричать не позволяла интеллигентность, а я, как всегда в таких случаях, отключилась, представив, что лежу на пляже где-нибудь в Анталии или на Гоа. Утопаю в белоснежном песке, пятки лижет лазурный прибой, кожа пахнет медом, солью и солнцем. Правда, какая-то жирная чайка крякает (или что там они делают?) невдалеке, но это мелочи. При этом внешне, потупив глазки, я кивала в такт его словам с видом кающейся Магдалины.
Нов обед случилось хорошее. Новый зам по художественной части – высокий харизматичный брюнет в расцвете карьеры и мужского обаяния – наконец заметил ненавязчивые знаки внимания, которые я оказывала ему на протяжении последней недели, и пригласил в субботу в ночной клуб. Я была в эйфории: персонаж идеально вписывался в образ потенциального спутника жизни: успешный, холостой, немного старше, мужественный и ироничный. Мое семейство давно посматривало на меня косо и втайне сочувствовало (если точнее, три года, прошедших после развода) из-за моей самодостаточности и неустроенности в личном плане. Обе сестрички имели семьи – Нонка возилась с двумя пацанами-погодками, а Лизка носила в животе первенца. А я ведь была старшей. Не то чтобы меня существенно огорчало мое аутсайдерство в плане 'женского счастья', но неприятный осадок присутствовал. Я даже в гости к сестричкам выбиралась реже, чем мне и им хотелось, чтобы не мучиться лишний раз от некрасивого чувства – зависти. Именно поэтому, а вовсе не от внезапно вспыхнувшей неудержимой страсти и начала я планомерную осаду нового зама.
*** – Такое впечатление, что ты оправдываешься.
– Вовсе нет. Я лишь анализирую, объясняю что-то самой себе – и тебе заодно. Тогда мне казалось, что о взаимоотношениях полов я знаю всё. Стоит надавить на нужные рычаги в мозгу мужчины – вести себя так, а не иначе, говорить то, а не другое – и обязательно добьешься нужного результата. Тем более что окружающие уверяли меня, что ни мозгами, не внешностью я не обделена – прости за нескромность. (Смеется.)
– Относительно последнего возражений не имеется… ***
После работы поехала к Лизке – она давно зазывала к себе, обижаясь на невнимание. Да и самой хотелось поболтать, погладить растущий животик – на счастье. Беременность мало кому идет, но сестренке она была к лицу. От всего облика так и веяло уютом и домашностью. Заботливый до приторности супруг носился вокруг нее сайгаком: 'Солнышко, ты не устала? Заинька, может, чаю налить? Кисонька, давай сгоняю в магазин за чем-нибудь сладеньким или солененьким?..' Со спазмами зависти я кое-как справилась, но, когда он ретировался в свою комнату ('Не буду вам мешать, лисички-сестрички, секретничайте вволю!'), вздохнула с облегчением.
– Как твой театр? Проживут без тебя годик?
Мы устроились на кухне, я потягивала кофе, сестра – минералку.
– Мне кажется, шеф даже обрадовался моему уходу в декрет. Еще бы: самая скандальная актриса дает им передышку от своего вздорного общества! А там, глядишь, и помягчеет – с рождением малыша.