Союз угля и стали

Глава 1. Грузовик, который не приехал

Меня сократили во вторник, в одиннадцать сорок, между планёркой и обедом.

Я запомнил время, потому что смотрел на часы в углу монитора, когда начальник отдела, Геннадий Палыч, постучал костяшкой по стеклу моей перегородки. Он всегда стучал так, будто проверял арбуз на спелость. Обычно после этого звучало «Ковалёв, зайди», и я заходил, и мне выдавали ещё один чертёж узла, который надо было сдать вчера.

В этот раз он сказал: «Ковалёв, зайди. И чаю себе налей».

Вот этот чай меня и добил. Нормальные новости в нашем бюро не сопровождались чаем.

— Ты пойми правильно, — говорил Геннадий Палыч, глядя куда-то мне в ключицу. — Заказчик ушёл. Холдинг сокращает подряды. Ты хороший парень, руки на месте, голова на месте, но ты последний пришёл, понимаешь? Последний пришёл, первый вышел. Как в лифте.

Я кивал. Я очень хорошо кивал, у меня в этом большой опыт. Я кивал, когда в школе говорили, что я «способный, но рассеянный». Кивал, когда отец сказал, что инженер — это не профессия, а диагноз, и что лучше бы я шёл на комбинат, «пока его не закрыли». Кивал на похоронах мамы, когда ко мне подходили люди и говорили, что я теперь мужчина в доме. Мне было тринадцать, я был мужчиной в доме и кивал.

— Выходное пособие по закону, — сказал Геннадий Палыч. — Две недели отработаешь. Или не отработаешь, я подпишу. Ты как?

«Как» — это был хороший вопрос. Я честно попытался на него ответить. Внутри меня было ощущение, которое я никогда не умел описать словами, но умел описать цифрами. Если бы я был балкой, то сейчас нагрузка на меня превышала бы расчётную примерно на сорок процентов. Балка в таком состоянии ещё держит, но уже прогибается, и инженер, увидевший такой прогиб, должен немедленно эвакуировать здание.

— Нормально, — сказал я. — Я понимаю.

Я допил чай. Он был слишком сладкий. Геннадий Палыч всегда клал три ложки, даже если его не просили.

* * *

Две недели я не отрабатывал. Я собрал в коробку из-под бумаги свою кружку с надписью «Не мешайте, я считаю», механический карандаш, который мне подарили на защите диплома, и кактус, который за два года так и не вырос ни на миллиметр. Мы с ним были похожи.

Потом я вышел на улицу, и пошёл дождь.

Не красивый дождь, как в кино, а наш, местный, осенний, который не падает, а висит в воздухе, как мокрая вата. Город у нас небольшой, вырос когда-то вокруг шахт и металлургического комбината. Шахты потом позакрывали, комбинат продали холдингу, холдинг перепродал другому холдингу, и теперь над городом висела невидимая табличка: «Мы ещё здесь, но не уточняйте, надолго ли».

Я шёл к остановке, прижимая коробку к груди, и думал о деньгах. Думать о деньгах было удобно: это конкретная задача с конкретными числами. Квартплата. Кредит за ноутбук. Сколько месяцев я протяну на пособии, если перестану покупать кофе в автомате на первом этаже. Если перейду на гречку. Если сдам комнату. Если...

Числа начали расползаться. Это всегда начинается так: сначала числа, потом края. У предметов появляются слишком чёткие края, как будто кто-то выкрутил резкость на максимум. Потом звук становится плоским. Потом...

Я остановился у перекрёстка. Светофор горел красным. Над ним висел рекламный щит: «Тепло вашего дома — наша энергия», и логотип холдинга, оранжевое пламя в круге. Капли стекали по пламени, и казалось, что оно плачет.

«Всё нормально, — сказал я себе. — Ты просто стоишь на перекрёстке. Ты взрослый человек с высшим образованием. Тебя просто уволили. Людей постоянно увольняют. Никто не умер».

«Пока», — сказал кто-то внутри меня. Этот кто-то всегда говорил «пока».

Сердце ударило так, что я почувствовал его в горле. Потом ещё раз. Потом сразу три удара подряд, без пауз, как будто оно куда-то опаздывало. Руки стали холодными и чужими. Я крепче сжал коробку, и кактус качнулся, задев меня колючкой по подбородку.

Где-то слева, за пеленой дождя, взревел мотор.

Я повернул голову. По мокрому асфальту шёл грузовик, большой, с высокой кабиной, фары размазывались в дожде в два жёлтых пятна. Он ехал не быстро. Он ехал совершенно нормально, по своей полосе, на свой зелёный. Но водитель зачем-то нажал на клаксон, длинно, низко, и этот звук вошёл в меня, как гвоздь в мягкое дерево.

Я не шагнул на дорогу. Я хочу, чтобы это было понятно. Я не прыгал под колёса, не спасал котёнка, не толкал в сторону школьницу. Я вообще не двигался. Я стоял на тротуаре, а мир вокруг меня складывался, как чертёж, который кто-то сминает в кулаке.

Края. Звук. Плоскость. Темнота.

Последнее, что я подумал, было очень глупым: «Кактус жалко».

* * *

Пахло углём.

Не дымом, не гарью, а именно углём: сухим, пыльным, немного сладковатым, так пахнет в старом сарае, где когда-то держали топливо на зиму. Так пахло у деда в деревне. Я не был у деда в деревне с девяти лет.

Подо мной было что-то твёрдое, неровное и очень неудобное. Оно впивалось в лопатки, в поясницу, в затылок. Я пошевелился, и подо мной что-то зашуршало и посыпалось, как галька.

— Живой, — сказал детский голос. — Смотри, живой. А я думала, ты дохлый.

Что-то острое ткнуло меня в бок. Я открыл глаза.

Надо мной было небо. Точнее, то, что здесь, видимо, называлось небом: низкий, клубящийся, серо-бурый потолок, как будто кто-то накрыл мир огромной шерстяной шалью, прокопчённой над печкой. Сквозь эту шаль пробивался рассеянный свет, но солнца не было видно. Вообще. Ни пятнышка.

А на фоне этого неба торчала голова. Голова была маленькая, лохматая, с двумя косичками, перевязанными проволокой, и с очень серьёзным выражением лица. Лицо было чумазым до такой степени, что я сначала не понял, какого цвета у неё кожа. В руке у головы была палка.

— Не тыкай, — сказал я. Голос был хриплый.

— А ты не лежи в чужом угле, — резонно ответила голова. — Это вагонетка номер семь. Её сегодня на сортировку везти. А ты тут лежишь. Ты кто?

Я сел. Это было ошибкой: всё вокруг качнулось, и я схватился за край вагонетки. Край был железный, холодный, в мелких заклёпках. Вагонетка стояла на узких рельсах, которые уходили куда-то вниз, к чёрному провалу в склоне холма. Вокруг громоздились терриконы, тёмные пирамиды пустой породы, а за ними, внизу, в долине,