Потеряв всё, не потеряй себя

Пролог

За окном была глубокая ночь. Я стоял у окна, пил скотч и смотрел, как капли дождя стучат по стеклу. С каждой минутой дождь усиливался. Вдали гремел гром, небо иногда рассекали молнии. Казалось, ещё немного — и разразится настоящая буря.

Только я ещё не знал, что, буря надвигается и на меня.

На письменном столе лежала чёрная папка с надписью «Элизабет Райз». Я уже больше часа смотрел на неё, не решаясь открыть и узнать всю правду о той, кто украла у меня сердце и покой. Папка казалась тяжёлой даже на расстоянии.

Я снова отвёл взгляд к окну, сделал глоток и невольно усмехнулся: погода за окном почти идеально подходила для чтения отчёта частного детектива.

Я выбрал для этого кабинет — самое нелюбимое место в доме. Здесь не было ни одной гитары, ни одного постера, ни одного намёка на музыку, а музыка была моей жизнью. Только книжный шкаф, стол, кожаное кресло и стены в тёмно-коричневых тонах. Я появлялся здесь редко — обычно чтобы обсуждать дела с продюсером. Свет включать не стал, зажёг только настольную лампу. Тёплое жёлтое пятно падало как раз на чёрную папку.

Я допил скотч, поставил бокал, провёл ладонью по столу и наконец подтянул папку к себе.

Примерно год назад мы с парнями раздавали автографы после концерта. Обычная автограф-сессия: шум, толпа, стопки дисков. Лица фанатов сливались, пока к столу не подошла она.

Она была похожа на ангела, сошедшего на землю. Удивительные зелёные глаза — чистые. Взгляд — кристально ясный и доверчивый. Волосы цвета пшеницы, струившиеся до пояса.

На её просьбу о фото я наклонился, чтобы поцеловать в щёку в честь дня рождения, но она в смущении повернула голову — и наш первый, совсем случайный поцелуй случился прямо при вспышке камеры.

Мне понадобился всего один поцелуй, чтобы влюбиться без памяти.

Мы были вместе почти год. Моя жизнь вдруг наполнилась яркими красками. Я начал писать больше песен — она стала моим вдохновением. Она сидела на подоконнике в худи моего размера, болтала ногой и невпопад подпевала моим демкам, перепевая мелодию так, что иногда мне хотелось переписать песню под неё.

Ребята в группе души в ней не чаяли: быстро приняли её как младшую сестру. Песни одна за другой взлетали в чарты, концертов становилось всё больше. В двадцать два у меня было всё. Сцена, бабки, фанаты. И она. Чёрт, особенно она.

Я жил между сценой, студией и её смехом на кухне по утрам, когда она безбожно жгла тосты и уверяла, что так вкуснее.

А потом в одно мгновение всё закончилось.

После концерта и ночи, которая до сих пор вспыхивала в памяти, она исчезла. Без звонка, без сообщения, без единого слова. Её телефон оказался недоступен, дома — пусто, как будто её никогда и не было. Никакой записки, никаких объяснений. Просто — тишина.

Когда она ушла, я понял, насколько мало знаю о человеке, с которым прожил почти год. Имя — Элизабет Райз. Её смех. То, как она смотрела на мир. Всё, что было «до», — пустота. Откуда она, чем жила… я не знал. Я полистал нашу переписку и вдруг понял, что там — смайлы, шутки, фотки кофе и котов, но ни одного адреса детства, ни одной фамилии родителей, ни одного «а помнишь, в школе…». Как будто она появилась в моей жизни прямо в тот день на концерте.

Вина за это тупое «меня всё устраивает, не лезу, не спрашиваю» потом жгла сильнее всего.

Сначала я злился. Потом понял: без неё моя жизнь стала пустой. Песни стали жёстче, сцена — темнее. Я держался. Но однажды просто не выдержал неизвестности и нанял частного детектива.

Теперь результат его работы лежал передо мной — чёрная папка, от которой по спине почему-то пробегал холодок. Казалось, цвет выбран не случайно. Я почему-то был уверен: ничего хорошего там не найду.

Молния осветила комнату на секунду, за ней тут же последовал тяжёлый раскат грома прямо над домом. Я глубоко вдохнул, налил себе ещё немного скотча «для храбрости» и выпил залпом. Поставил пустой бокал, сел в кожаное кресло и открыл папку.

Первый лист — сухая биография: имя, дата рождения, место рождения, какие-то факты. Затем — фотографии: Элизабет с друзьями, с каким-то парнем, отдельно. Я задержал взгляд на одном снимке, где она смеялась так, как я её запомнил. Больно усмехнулся и отложил фото в сторону. На одном снимке она сидела на мотоцикле и улыбалась так, будто только что выиграла «Грэмми» — эту улыбку я узнавал до боли.

Дальше — газетные вырезки.

Я читал их и невольно улыбался.

«Юная мотогонщица Элизабет Райз одержала победу на городских гонках…» «Элизабет Райз спасла щенка из-под колёс автомобиля…»

— Мой ангел… — пробормотал я. — Потрясающая девушка. Я сделаю всё возможное, чтобы она вернулась ко мне.

Отложив вырезки, перешёл к основному отчёту. Чем дальше читал, тем сильнее холод сжимал грудь.

Я перелистнул несколько страниц — и вдруг наткнулся на строчку, от которой у меня пересохло во рту. В этот момент комнату снова озарила яркая вспышка молнии, за ней последовал гром.

Я замер, а потом заставил себя продолжить.

«…Элизабет Райз и мужчина, по предварительным данным её жених, вечером 9 июня 2014 года, возвращаясь домой, стали жертвами нападения неизвестного. Мужчине нанесено три ножевых ранения; несмотря на попытки спасти его, он скончался на месте…»

Я судорожно сглотнул. Провёл ладонью по волосам и лицу, пытаясь прийти в себя. Сердце билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Резко встал — кресло с глухим звуком отъехало назад. Налил себе полный стакан скотча и выпил, почти не чувствуя вкуса. Потом снова наклонился над бумагами.

«…Элизабет Райз была похищена… Поиски продолжались… Через шесть дней ФБР удалось установить местонахождение девушки».

Руки затряслись. Внутренний голос уже кричал: «Хватит». Но я продолжил.

«Агенты ФБР освободили Элизабет Райз и ещё одну девушку, чью личность пока не определили, из плена серийного убийцы. На теле жертв обнаружено более сорока различных порезов. Лица изуродованы до неузнаваемости. Элизабет Райз скончалась в больнице от потери крови, не приходя в сознание».

Я перечитал последнюю фразу несколько раз, не веря.

«…скончалась в больнице… не приходя в сознание».

Буквы поплыли. Я опёрся руками о стол и только тогда понял, что лицо мокрое. Не помнил, когда в последний раз плакал, наверное, в детстве. Сердце сжалось в тиски, дышать стало трудно. Меня накрыла волна боли и ярости. Я рванулся, схватил бутылку и изо всей силы швырнул в стену. Стекло разлетелось на осколки, брызги скотча потекли по обоям. Следом я перевернул стол. Бумаги, вырезки, фотографии дождём посыпались на пол. Подошёл к стене и ударил кулаком. Сначала один раз, потом второй. Боль в руке вспыхнула ярко, по коже мгновенно потекла кровь, но это не заглушало того, что происходило внутри.

Я упал на колени. Крик сам вырвался из груди — хриплый, надорванный, наполненный отчаянием, как вой раненого зверя.

— Нет! Господи, нет!.. Почему именно она?!

Ответом была только тишина и шорох дождя за окном.

Гром грохнул где-то вдалеке, будто ставя жирную точку.

Я закрыл лицо руками и застонал, уже не стесняясь слёз. В ту ночь моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».

Открыв глаза, я сначала вижу только белый потолок. Мысли обрывочные. Голова болит так, будто внутри кто-то бьёт молотком. Я медленно вожу взглядом по комнате: белые стены, тумбочка с цветами, приборы. Любое движение даётся с трудом — тело как после катка. Словно меня несколько раз разобрали и собрали заново, забыв подкрутить пару винтиков.

Я с усилием поднимаю руку. От неё тянутся тонкие трубки к капельнице. Холодок пробегает по коже. Страх и один вопрос в голове: что произошло?

Воспоминания всплывают рваными кадрами. Вечер. Мы с другом идём, смеёмся. Вдруг — кто-то с ножом. Крики. Боль. Лицо — всё в крови и порезах. Потом — туман. Пустота.

Я резко дёргаю руку, выдёргивая иглу капельницы. Острая боль, кровь. Я пытаюсь сесть. Голова кружится, мышцы не слушаются, но мне всё же удаётся опустить ноги на пол. Попытка встать заканчивается падением — пол встречает меня жёстко, по телу рассыпается болезненная дрожь.

Вцепляясь в край кровати, я всё-таки поднимаюсь. Дыхание сбито, как после марафона. Пульс стучит в висках. Я выхожу в коридор, держась за стену. Пусто. Тихо. Только свет ламп и запах больницы. Я иду словно во сне, пока не натыкаюсь на дверь с надписью «Женский туалет». Захожу. Там — зеркала. Подхожу ближе. На лице — бинты. Руки дрожат, но я всё равно начинаю их снимать. Слой за слоем. И когда наконец вижу своё отражение, из груди вырывается крик.

В зеркале отражается чужое лицо, совсем не моё. Нос — другой, слишком прямой. Скулы — выше, чем я помню. Губы двигаются, но я не узнаю ни одной привычной черты. Как будто кто-то надел на меня кожу другого человека. Меня охватывает ужас, и я начинаю разбивать зеркала, одно за другим, руками. При этом не переставая кричать один и тот же вопрос:

— Кто ты?!

Падаю на колени среди осколков и просто сижу, не в силах пошевелиться. Страх парализует тело. Где-то далеко слышны голоса.

Женский — испуганный, сбивчивый.

Голос девушки дрожит от страха, но её страх не идёт ни в какое сравнение с моим. Я чётко осознаю, кто я, но в отражении не узнаю себя. Как это возможно? Я не могу пошевелиться — меня парализовал страх, он всепоглощающий, не дающий мне даже малейшего движения. Слышу мужской голос, знакомый, но я не поднимаю глаз, чтобы узнать, кто это. Сейчас мне это неважно.

— Позвольте мне помочь вам, санитаров нет рядом, я смогу её донести. Главное, скажите куда.

Я не проявляю никакой реакции, лишь ощущаю, как сильные мужские руки поднимают меня и прижимают к себе. Удивительно, но аромат его парфюма мне знаком и в его объятиях я испытываю чувство полной защищённости. Закрыв глаза, я слышу его голос — голос, который так хорошо мне знаком.

— Что случилось с этой девушкой? Она душевнобольная?

Да, ты совершенно прав, я душевно больна, ведь в отражении я не узнаю себя. Но вместо меня отвечает какая-то другая девушка.

— Нет. Эта девушка пережила такое, что представить страшно. Она проснулась, но никого рядом не обнаружила. Зеркала, наверное, её напугали. Ведь никто не может предугадать, как отреагирует человек после пробуждения от столь длительного сна.

Я чувствую, как мужчина глубоко вздыхает, словно разделяя мою боль. Неужели кто-то способен меня понять?..

— Вот, в эту палату, вот сюда. Пожалуйста, уложите её на кровать бережно.

Меня аккуратно укладывают на кровать, как хрупкую фарфоровую куклу. Однако, прежде чем уйти, парень негромко шепчет мне на ухо:

— Ты обязательно справишься. Не сдавайся, сражайся за свою жизнь. Не позволь никому тебя сломить.

Я лишь едва заметно кивнула в ответ, не глядя на него. Он ушёл, и после его ухода меня стали умывать и обрабатывать порезы. Я не сопротивляюсь и молчу. Руки были сильно повреждены, но я не ощущаю боль — слишком сильно меня сковали страх и шок. Затем мне сделали укол. Вокруг ничего не вижу, никого не замечаю — погружаюсь в сон.

Проснувшись, я сначала подумала, что это был просто кошмар, но белый потолок над головой развеял эту иллюзию. Нет, это не был сон. Что же со мной произошло?

Я поворачиваю голову и вижу мою лучшую подругу. Я замечаю тёмные круги под её глазами, словно она не спала вот уже несколько суток. Она поворачивается ко мне, замечает, что я проснулась, и на её губах появляется улыбка, но не в её глазах. В глазах читается тревога и что-то ещё, что мне не удаётся понять.

— Дорогая моя! Как я рада, что ты наконец пришла в себя! — её рука сжимает мою, и я вижу боль в её глазах, а в глубине этой боли — беспокойство. Нет, это страх, и я не понимаю почему. Слеза скатилась по её щеке, но она моментально вытерла её тыльной стороной руки.

— Что происходит? — говорить трудно, мой голос какой-то хриплый. — Что со мной? Почему я здесь, в больнице?

Она наливает воду и помогает мне её выпить, потому что мои руки меня почти не слушаются. По её щеке катится ещё одна слеза, я не могу понять, что могло её вызвать.

— Ах, дорогая… — вижу, как ей трудно подобрать слова. — Уже почти год, как ты находишься в больнице. Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно качаю головой.

— Почти год назад тебя похитил какой-то псих. Он держал тебя в заложниках несколько дней, и невероятным образом агентам ФБР удалось освободить тебя.

Слова даются ей с трудом, и она замолкает. Я же продолжаю смотреть на неё и жду, когда она продолжит. Она продолжает с вопроса:

— Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно покачала головой. Это уже второй раз, когда она задаёт этот вопрос. Чувствую, что это ничего хорошего не предвещает.

— Этот псих нанёс множество порезов на твоём теле и лице, лицо пострадало сильнее всего.

Я касаюсь своего лица, смотрю на перебинтованные руки. Не понимаю, о чём она говорит.

Но…

Она не даёт мне закончить и продолжает свой рассказ. Из-за её слов меня охватывает страх. И тут я начинаю осознавать, что я практически ничего не помню, только какие-то фрагменты из прошлого: ещё немного — маму и папу. В моей памяти много пробелов, и это меня действительно пугает. Я даже не могу вспомнить, как зовут её, хотя помню, что она моя подруга.

— В первый день, когда тебя нашли, ты пришла в сознание и, глядя на себя в зеркало, от увиденного в отражении потеряла сознание и впала в кому. Ты пробыла в коме почти год. За это время тебе провели несколько пластических операций по инициативе твоей матери. Все шрамы, оставшиеся на руках, ногах, спине и лице, были удалены. Как оказалось, за большие деньги врачи способны совершить настоящие чудеса. Подонка так и не поймали, он скрылся.

— Почему я? — хрипло спрашиваю.

— Ты просто его типаж. Все его жертвы похожи на тебя.

Внезапно, словно удар током, я вспомнила часть моего пребывания в подвале. Я впала в оцепенение. Неожиданно всплыла в памяти девушка, которая была со мной там, — Элизабет. Охрипшим голосом я спросила про неё:

— Там была ещё… одна, — шепчу. — Элизабет.

Подруга на секунду застывает.

— Ей не повезло, как тебе, — тихо говорит она. — Она умерла.

Я закрываю глаза. Слёзы сами текут по щекам.

Умерла она. Умерла прежняя я. У меня новое лицо, из прошлого почти ничего не осталось. Для кого-то жизнь в двадцать только начинается. Моя — закончилась. Она раскололась на две части: «до» и «после».

И между этими частями зияет чёрная дыра на целый год, которую я не в силах заполнить.