Век прожить — не поле перейти. Книга вторая

Глава 1

Анук переступила порог дома — и замерла у двери, словно невидимая преграда остановила её на полпути. Втянув голову в плечи, она боялась двинуться дальше. Так стыдно ей не было даже тогда, когда отец, гневаясь, отчитывал её за брак с Николаем.

Сантар не удостоил дочь и мимолетным взглядом, продолжая чинить хомут. Его спина оставалась прямой, а профиль — резким и отстранённым. Только мать смотрела на неё тепло. В её глазах не было осуждения, ни упрёка, ни разочарования — лишь тихая, неизменная любовь, способная согреть даже в самый лютый холод.

— Господи помилуй, Анук, — тихо проговорила Настя, — что же ты, словно чужая, стоишь в дверях? Проходи, дочка, проходи в дом.

Ласковый зов матери, такой непохожий на ледяное молчание отца, ударил в сердце Анук острой волной. Доброе, давно забытое, вдруг прорвалось сквозь броню, которую она столько месяцев выстраивала вокруг себя. И вместе с ним — слёзы. Они поднялись тихо, незаметно, но неумолимо, затуманивая взгляд, обжигая веки.

Настя испугалась. Она знала характер своей дочери: Анук никогда не склоняла голову перед трудностями и не искала утешения в слезах. И если дело дошло до слёз… значит, в душе её творится нечто немыслимое.

Четыре месяца минуло с того дня, как зять исчез — словно камень, брошенный в бездонную реку. С тех пор по селу ползли слухи, один страшнее другого. Говорили разное, шептали, качали головами, но Анук держалась. Даже когда боль жгла её изнутри, словно пламя, она не позволяла себе ни всхлипа, ни жалобы.

Настя смотрела на дочь, и сердце её сжималось от немого вопроса, от страха за то, что скрывалось за этими тихими, горькими слезами.

— Анук, что с тобой? Почему ты плачешь? — голос Насти дрожал, словно натянутая струна, в нём звучала не просто тревога.

Анук молчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни. Как признаться, что неделя тянется в голодной тишине, что суп давно стал лишь призраком еды — капля муки, разведённая в воде, жалкая попытка обмануть голод? Как сказать, что вчера иссяк и этот скудный запас?

Мысли вихрем кружились в её голове. «Позор… Позор для мужа, для свёкра — её приход сюда. Перед отцом… Особенно перед ним». Она невольно бросила взгляд в сторону Сантара — тот по-прежнему сидел неподвижно, будто её здесь и не было.

Была бы она одна — ни за что не опустилась бы до просьбы. Умерла бы с голоду, но не протянула руку. Но она не одна. Сын. Сердце кольнуло, будто тупым ножом. Семимесячный, неугомонный, он ещё пытался вставать, хватаясь за край лавки, падал — и смеялся, звонко, беззаботно. Соседи дивились, что мальчик так быстро растет, словно никогда не видели такого ребенка.

Но теперь… Теперь всё иначе.

Молоко ушло. Голод выжал его из её тела, как сок из высохшего плода. Сын стал беспокойным, цеплялся за неё с отчаянной силой, искал то, чего больше не было.

Губы дрогнули. Слова, тяжёлые и горькие, наконец сорвались с языка:

— У нас… хлеба нет, — прошептала Анук, и слова, вырвавшиеся наконец наружу, повисли в воздухе тяжёлой, неотвратимой правдой.

Она и не догадывалась, что родители давно всё знали. Из-за этого между Сантаром и Настей не раз вспыхивали горячие споры.

Когда-то Сантар почти смирился с её выбором. Почти научился принимать Николая как зятя. В те недолгие дни, когда казалось, что жизнь налаживается, он даже начал испытывать гордость: зятя избрали уполномоченным земельной общины. Сантар воображал, как Николай займёт достойное место среди уважаемых прихожан, как семья обретёт стабильность…

Но надежды рассыпались в прах.

Николай не просто не оправдал ожиданий — он словно нарочно растоптал их. Вместо того чтобы с умом воспользоваться своим положением, сблизиться с влиятельными людьми, он бросил вызов Миххе. И с этого момента их жизнь превратилась в череду тревог и страхов.

Он исчез, а в их дом стали наведываться стражники. Обыскивали всё — переворачивали каждый угол, вытряхивали сундуки, шарили по чердаку. Каждый стук в дверь заставлял сердце замирать: а вдруг сегодня уведут в Сибирь? А вдруг не поверят, что они не знают, где прячется зять?

Стражники до сих пор рыщут по округе. Ищут Николая. Обвиняют в поджоге. Мечтают упрятать за решётку.

Сантар, несмотря на всю свою суровость, сердцем любил дочь. И оттого её беда ранила его вдвойне — каждый взгляд на осунувшееся лицо Анук, на её потухшие глаза отзывался в нём глухой, бессильной болью.

«Если бы она осталась у Алексея… — мелькнула горькая мысль. — не было бы в Энешкасси женщины богаче…»

В голове снова и снова прокручивались одни и те же упрёки: «Сама виновата. Пошла наперекор, отвергла то, что судьба давала в руки. Выбрала негодяя — и теперь расплачивается. И себя мучит, и ребёнка, и нас с матерью…»

Терпение лопнуло внезапно. Он резко отшвырнул хомут, будто он жёг ему руки.

— Хлеба нет, говоришь? — голос Сантара прорвался сквозь тишину, резкий, как удар кнута. — Значит, пришла просить хлеба? Ну так скажи мне — кто виноват в том, что у тебя пусто в карманах? Сама виновата! Всё ты сама натворила!

Он шагнул ближе, глаза пылали негодованием.

— Бог давал тебе счастье — большое, настоящее. А ты променяла его на нищенскую суму! Вся деревня знала, каков Николай: пьяница, картежник, в чужих краях и того хуже — по притонам шатался. Все знали, а ты — нет! Ты даже не потрудилась разузнать, за кого идёшь!

Его голос дрогнул, но тут же снова набрал силу:

— Я не вмешивался, когда ты выбирала мужа. Не стоял у тебя на пути. Так чего же ты теперь ко мне пришла? Если не захотела жить по-человечески, если отвергла достаток и уважение — так иди, шей себе суму да ступай по миру, проси милостыню!

Сердце Анук разрывалось на части. Отец не просто отказал в помощи — он с холодным презрением растоптал самое дорогое, что у неё оставалось: память о горячо любимом муже. Если бы не сын… Если бы не его голодный плач по ночам, не беспомощные ручки, тянущиеся к груди, где уже не было молока, — она бы тут же ушла и никогда больше не вернулась. Но страх — ледяной, всепоглощающий страх, что малыш может умереть с голоду — приковывал её к месту. Она стояла, сжимая кулаки, глотая слёзы, горькие, как полынь, и молча выслушивала отцовские упрёки.

В памяти Насти вспыхнуло то роковое собрание общины — миг, когда Николай бросил вызов Миххе. Вся их жизнь после этого пошла под откос. Оставаясь наедине с дочерью, Настя лишь качала головой, произнося твёрдое: «Не надо было ему идти против…» Но даже после всего, что случилось, в её сердце не угасли ни уважение, ни тихая, упрямая любовь к зятю.

— Сантар, не говори зря, — голос Насти прозвучал тихо, но твёрдо, пробиваясь сквозь лаву мужниного гнева. — Бога бы побоялся. Это же твоя дочь… родная кровь… Пришла к нам за помощью, а ты на неё, как на чужую, ругаешься! И зятя зря хаешь. Ты знаешь, каков Михха. Он любого может погубить.

— Зря хаю?! — ещё больше ощетинился Сантар. — Мало ему, что отец едва сводит концы с концами, так он ещё и на Михху полез — будто мышь на кота! Грамотный нашелся! Возомнил себя умнее всех! Ни сына, ни жену не пожалел…

Он на миг замолчал, переводя дух:

— А где мы хлеб найдём? Нам и самим не хватает…

— Хватает или не хватает — дело второе, — твёрдо перебила Настя. — Сейчас надо думать, чем помочь!

Не дожидаясь возражений, она шагнула к лавке, взяла непочатый хлеб — ещё тёплый, с золотистой корочкой, — и протянула дочери. Анук схватила хлеб, словно утопающий — спасательный круг. Пальцы судорожно сжали мягкую ткань платка, обёрнутого вокруг буханки. Она едва ощущала землю под ногами, когда выбегала из дома. За всю жизнь у неё не было ничего более ценного. Этот хлеб — не просто еда. Это тепло матери, это капля надежды, это молчаливый щит между ней и голодной тьмой, что уже подступала к порогу.

Ваня, одетый в домотканый суконный пиджак, с лапотками на ногах, беззаботно играл на ступеньках крыльца. Его маленькие пальчики ловко перебирали щепки. Рядом с ним, глубоко задумавшись, сидел Степан. В его глазах застыла глухая боль — боль человека, который день за днём ждёт весточки от пропавшего сына. Ни единого слова, ни малейшего следа. Только пустота, растягивающаяся с каждым рассветом.

Мысли Степана невольно возвращались к тем немногим деньгам, что остались после ухода сына. Восемь рублей ушли на крещение внука. А потом пришёл староста собирать подать. Требование, от которого не скрыться. Чтобы расплатиться, пришлось продать почти всё зерно — тот самый запас, который должен был прокормить семью до нового урожая.

Теперь на пороге стояла весна — время надежд, время пробуждения земли. Но Степану она принесла не радость, а новую тревогу. Приближалась пора сева, а у него не было ни денег, ни семян.

Больше всего Степана терзало, что невестка теряет молоко. Он видел, как слабеет внук, как беспокойно он ворочается в люльке, как жадно ищет материнскую грудь — и сердце старика сжималось от бессильной боли. Он, человек, привыкший решать проблемы, сейчас был абсолютно беспомощен. По ночам, когда дом погружался в тишину, Степан лежал без сна, и в голове снова и снова прокручивались слова Николая. Он вспоминал, что говорил ему Николай о возможности заработать на Волге, и винил себя за то, что не послушал сына.

Громкий возглас Ванечки резко оборвал тягостные раздумья Степана.

— А-а-э-э!.. — залился малыш, вскидывая к матери ручонки, словно крохотные ветви к солнцу.

Анук тотчас прижала ребёнка к груди. Её движения, несмотря на усталость, были наполнены трепетной нежностью: она коснулась губами мягкой макушки, вдохнула родной запах волос. Затем, подняв глаза на свёкра, мягко позвала:

— Отец, заходи в дом, кушать будем!

Степан замер. В руках невестки — каравай хлеба. Свежий, с золотистой корочкой, от него едва уловимо тянуло теплом и ароматом ржаной муки. В одно мгновение он понял, откуда этот хлеб. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

«Да помилует меня Пречистая… — пронеслось в его мыслях. — Бедная невестка пошла просить, унижаться, лишь бы накормить меня. Старый я дурак… И что теперь? Взять из её рук последний кусок? Нет. Ни за что. Лучше уж…»

Внезапная решимость, острая, как лезвие, пронзила его: «На Волгу. Немедленно. Хоть грузчиком, хоть чернорабочим — но добыть деньги, пока не поздно».

Он глубоко вдохнул, выпрямился и вошел в дом вслед за невесткой.

— Садись за стол, отец… Сейчас суп подам, — тихо сказала Анук, ставя хлеб на стол.

Степан опустил взгляд на скатерть, на дрожащий блик света на деревянном столе. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо:

— Спасибо, невестка… Мне пока есть не хочется.

Голос свёкра дрогнул на полуслове. Анук вскинула глаза. В его взгляде, обычно твёрдом, сейчас читалась какая-то непривычная, почти детская растерянность.

— Не говори так, отец, — мягко, но настойчиво проговорила она. — Как же не хочется? Ты ведь со вчерашнего дня ничего не ел.

— Ничего, невестка… Ешьте сами… — отозвался он, отводя взгляд к окну, где угасал серый предвечерний свет.

— А ты?.. — в её голосе зазвенела тревога.

Степан глубоко вздохнул, словно собираясь с силами.

— Я… Решил идти на Волгу. Иного выхода нет.

Ноги Анук подкосились. Она без сил опустилась на скамью, чувствуя, как мир вокруг теряет чёткие очертания. «Боже упаси… Муж пропал. Теперь и отец хочет уйти… Что станется со мной, если останусь одна? Кто защитит нас?» Мысли метались, как птицы в клетке, а в груди разрасталась ледяная пустота.

Степан стоял перед ней, и сердце его разрывалось. Когда сын уходил, он дал слово — быть опорой для невестки и внука. А теперь он сам готовился переступить порог, оставляя их на произвол судьбы. «Как я могу уйти? — билась в голове мучительная мысль. — Кто присмотрит за ними? Кто даст кусок хлеба?»

Но сколько ни терзайся, ни плачь — от беды не избавишься.

— Пожалуй, и денег на дорогу не найду…

Степан хорошо знал: по Волге от Аталкасси до Казани — пятьдесят пять вёрст. В мыслях он снова и снова возвращался к этому расстоянию, пытаясь измерить его не в вёрстах, а в надеждах. «В Казани дело найдётся скорее, — твердил он себе. — Там жизнь кипит, там всегда нужны рабочие руки».

На первый взгляд, пятьдесят пять вёрст — пустяк: выйди утром — к вечеру уж на месте. Однако Степан хотел добраться до полудня, чтобы сразу приступить к поискам работы. Ему не терпелось поскорее вернуться домой — не оставлять надолго невестку и внука, а управиться за неделю.

При таком раскладе лучше всего было бы сесть на пароход. Но… на билет не было ни копейки.

Он ломал голову, перебирал в уме все возможные варианты — и всякий раз упирался в одно и то же: кроме двадцати копеек, припрятанных за иконой, денег не имелось. Эти монеты Татьяна оставила «на память» — как—нибудь сходить в храм, поставить свечу, помолиться за семью. Степан не решался тронуть их из уважения к жене, к её скромной, бережливой натуре.

Сегодня он всё же не выдержал.

«Татьяна простит… — прошептал он, глядя на тусклый блеск серебра. — И Бог не рассердится. Они знают, насколько я нуждаюсь. Хорошенько подзаработаю, приду и поставлю свечу: не на двадцать — на сорок копеек…»

Он подошёл к иконе. Прежде чем взять деньги, хотел, как обычно, помолиться. Вспомнить умерших детей, жену, родителей, бабушку и дедушку. Пожелать им сытой, светлой жизни по ту сторону бытия. Но язык не поворачивался. Теперь, когда сам был голоден, ему казалось, что такие слова станут насмешкой над ушедшими.

Вместо этого он тихо произнёс:

— Пусть тяжёлая земля над вами станет лёгкой… Пусть ваши души ходят по молочному озеру.

Затем попросил дать ему благословение и счастье в долгой жизни, защитить невестку и внука, оставшихся дома.

Взял деньги. Ещё раз взглянул на икону — не для молитвы, а чтобы хоть немного подбодриться. За спиной — невестка, съежившаяся от горя. Не стоит её расстраивать ещё больше, показывая свою слабость.

Степан глубоко вдохнул, вытер глаза и повернулся к Анук.

— Послушай, невестка… Не нужно слишком горевать. Заработаю на хлеб и семена — и вернусь к севу. Ты здесь… Береги Ваню…

Голос Степана дрогнул на последнем слове, но он тут же сжал губы, стараясь удержать рвущуюся наружу тоску. В глазах Анук ещё стояли слёзы, но она медленно кивнула, словно пытаясь убедить не только его, но и саму себя.

Она выпрямилась, расправила плечи и тихо, но твёрдо ответила:

— Я не горюю, отец. С нами ничего не случится. Возвращайся живой и здоровый. А теперь садись за стол, покушай. Нельзя отправляться в дальнюю дорогу на голодный желудок…

Степан лишь махнул рукой, стараясь казаться бодрее, чем был на самом деле.

— Помилуй, невестка… Зря беспокоишься. Разве я когда-нибудь жаловался, что голоден?

Но Анук уже знала: если отец семейства говорит, что «не голоден», значит, голод терзает его сильнее обычного. Не говоря ни слова, она отрезала половину каравая — того самого, что едва удалось добыть, — и ловко уложила в сумку.

— Возьми! В дальний путь без куска хлеба не уходи.

Её доброта — эта готовность разделить последний кусок, не оставив себе даже лишнего ломтя, — вдруг ударила по сердцу Степана сильнее, чем все тревоги последних дней. Он почувствовал, как к горлу подступает горький ком, как глаза начинают жечь непрошеные слёзы.

— Не надо, невестка… — прошептал он, едва сдерживаясь. — Если захочется есть, у меня есть деньги на хлеб. И надеюсь, что уже завтра найду работу. Хлеб вам самим нужен…

Он не стал прощаться с внуком. Не смог. Боялся, что, взглянув на малыша, уже не найдёт в себе сил переступить порог.

Резко повернулся, накинул на плечи ветхую суму и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним тихо скрипнула, оставив Анук одну в полумраке.

— Ушёл…

Как только дверь за свёкром закрылась, Анук бессильно опустилась на лавку. Из груди вырвался глухой стон — не крик, не плач, а скорее хриплый выдох, в котором слились воедино боль, страх и отчаяние. Она чувствовала себя так одиноко, как никогда прежде. Дом, ещё недавно казавшийся надёжным укрытием, вдруг превратился в холодное, безмолвное пространство. Каждый звук —шорох ветра за окном, даже собственное дыхание — лишь подчёркивал эту гнетущую пустоту. Руки сами потянулись к груди, словно пытаясь унять боль, рвущуюся изнутри. Она сжала край платья, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, но даже эта маленькая физическая боль не могла заглушить ту, что терзала сердце.

Анук закрыла глаза, но перед внутренним взором тут же возник образ Степана — его суровая, но добрая улыбка, морщинистые руки, привыкшие к тяжёлому труду. Слезы наконец прорвались — тихие, горячие, они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она не пыталась их остановить. Не было сил. Не было слов. Только это безмолвное горе, которое, казалось, заполнило всё её существо.

Анук прижала ребёнка к груди так крепко, будто боялась, что и он исчезнет. Тёплое тельце малыша, его ровное дыхание — единственное, что сейчас связывало её с жизнью.

Губы дрожали, когда она заговорила — тихо, едва слышно:

— О моё дитя… Твой отец ушёл… Твой дедушка ушёл…

Слова тонули в сдавленных всхлипах, а горячие слёзы одна за другой падали на мягкую макушку младенца, оставляя влажные следы. Она не вытирала их — пусть текут, пусть смывают эту невыносимую боль, пусть хоть как-то облегчат тяжесть, давящую на грудь.

— Что будет с нами?.. — прошептала она, и голос сорвался. — Где найти силы?..

Ваня удивленно посмотрел на мать и сразу заплакал. Анук шепнула сыну, целуя его:

— Мой милый… Ты только родился, а уже пьёшь из материнской груди молоко печали и горя.

— Какая судьба тебя ждёт?.. — шептала Анук, качая сына. — Что ты увидишь, когда вырастешь?..

Она всматривалась в личико младенца — такое беззащитное, чистое, ещё не знавшее горечи жизни, — и сердце разрывалось от нежности и боли.

— Не плачь, маленький… — она коснулась губами его лба, оставляя лёгкий, как вздох, поцелуй. — Велика воля Божья. Может быть, Он благословит тебя каплей счастья… Он скоро вернётся…

Последние слова она произнесла едва слышно, и сама не поняла, о ком говорит. О муже? О том, кто ушёл в неизвестность, оставив их одних, и чья судьба теперь — лишь молитва да тревожные думы? Или о свёкре, который отправился искать пропитание в далёкой Казани, рискуя не вернуться?

Глава 2

Степан замер в полумраке сеней, словно невидимая сила удерживала его на пороге. За дверью — улица, чужие взгляды, вопросы, на которые у него нет ответов. Слёзы туманили глаза; он торопливо вытер их рукавом кафтана, но всё не решался переступить за порог. Страх сжимал сердце: вдруг встретится женщина с пустым ведром — дурная примета, предвестница беды…

В голове метались мысли: «Что же делать? Вернуться в избу, попытаться успокоить невестку? Нет, не стоит. Она и так на грани — любое неосторожное слово может стать последней каплей». Он глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю: «Пусть будет как будет. Что придёт — то и уйдёт…»

Наконец он шагнул наружу. Медленно снял шапку, зажал её под мышкой, поклонился сперва на восток, потом на запад по обычаю. Трижды перекрестился, словно запечатывая за собой дверь в прежнюю жизнь. Затем резко надвинул шапку на лоб и твёрдо вышел со двора.

Дорога вела мимо старой ивы. Летом её ветви укрывали от зноя, зимой служили защитой от метелей. Дерево было ему больше, чем просто дерево: оно было пристанищем, тихим уголком, где можно было собраться с мыслями. Но теперь он проходил мимо, не оглядываясь, оставляя иву — и часть себя — позади.

И в тот миг, когда он свернул за поворот, ему показалось, что ива осталась стоять в одиночестве, словно сирота, потерявшая последнего близкого.

Раньше Степан всегда шёл по улице с открытым сердцем. Встречался взглядом с прохожими — и тут же лицо его озарялось тёплой улыбкой. Приветствие срывалось с губ само собой, и разговор завязывался легко. Односельчане души в нём не чаяли — за простоту, за сердечность, за то, что умел и выслушать, и словом поддержать.

Теперь всё переменилось.

Он шагал быстро, почти бежал, словно за спиной слышался топот стражников. Плечи ссутулились, взгляд уткнулся в землю. Если впереди показывался человек, Степан невольно сворачивал на обочину, прижимался к плетню, пропускал мимо. И в ответ молчание. Ни привета, ни взгляда, ни намёка на прежнюю сердечность.

«Если так Богу угодно, — подумал он с горькой покорностью, — пусть показывают на меня пальцем, пусть смеются…».

Степан поднял воротник, спрятал руки в карманы и снова двинулся вперёд — растерянный, одинокий, будто потерявший ключ от прежнего, доброго мира.

Выйдя из деревни, он замедлил шаг, словно пытаясь слиться с тишиной, что окутывала землю. Сердце билось ровно, но в груди теснилась тревога: лишь бы никого не встретить, лишь бы остаться наедине с мыслями.

Вскоре перед ним раскинулось его поле, узкое, словно сурбан. По обеим сторонам его теснила межа, на которой шелестели сухие стебли полыни и лебеды, будто шептали что-то древнее, забытое. Он подошёл ближе. Кое-где из прошлогодней стерни пробивались молодые сорняки, придавая земле пёстрый, неровный узор. Присев на корточки, он зачерпнул горсть земли, сжал её в ладони. Холодная, плотная, ещё не проснувшаяся. «Сейчас к пахоте не готова. Но успею ли я вернуться к тому времени, когда земля созреет?»

Ему показалось, будто сама земля вздохнула, жалуясь на одиночество. Словно брошенная хозяином, она ждала, когда её вновь согреют трудом и заботой. Не выдержав, он опустился на колени, снял шапку и прошептал молитву, голос дрожал, но слова лились сами:

— О, святая земля… Не гневайся и не проклинай меня. Не оставлю сиротой надолго. Заработаю деньги, вернусь и засею тебя.

Взгляд поднялся к небу — бескрайнему, голубому, как память о чём-то утраченном. И тогда он заговорил с теми, кто уже не мог ответить:

— Эй, дедушка и бабушка… Родители… Незабвенная Татьяна… Дети… Родные… Да будет легка тяжёлая земля над вами. Пусть души ваши ходят по озеру молочному. Помилуйте, не бросайте меня. Принесите счастье в далёкой земле. Эй, Николай угодник и Святая Прасковья… Помилуйте, не оставьте меня. Помогите найти работу и заработать деньги. Клянусь перед этим чистым полем и голубым небом — поставлю перед вами свечу в двадцать копеек.

Он перекрестился, прижался губами к прохладной земле, будто пытаясь впитать её силу. Затем, бережно подняв ком земли, положил его в сумку — как талисман, как обещание, как связь с тем, что нельзя потерять. И, оставив поле позади, он пошёл дальше — шаг за шагом, навстречу неизвестности, но с тяжестью земли в сумке и молитвой в сердце.

Зелёным шёлковым ковром раскинулись луга — будто сама земля вздохнула весной и оделась в изумруд. Тёплые, неторопливые дожди ласково омывали всходы, а солнце, словно заботливый родитель, согревало их нежными лучами, пробуждая к жизни.

На деревьях робко набухали почки — в них уже пульсировал живительный сок, предвещая скорый праздник зелени. Казалось, лес затаил дыхание, готовясь в один прекрасный день распахнуть объятия и явить миру пышный наряд из молодых листьев.

А в вышине, в бездонной лазури неба, разливалась песня жаворонка. Его звонкие трели, чистые и прозрачные, как утренний воздух, плыли над землёй, наполняя всё вокруг невыразимой радостью пробуждения. То была песнь весны, песнь возрождения — мелодия, сотканная из света, тепла и надежды.