- -
- 100%
- +
© Александр Никифоров, 2020
ISBN 978-5-4498-5959-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
– Тиха украинская ночь, как же был прав Пушкин, – сказал Алексей.
Раскуривая папиросу «Казбек», он заломил гильзу как-то по-особенному – двойной гармошкой. Егор с Алексеем закурили. Такой табачок был редкость на передовой, а сегодня в штабе московский полковник, который проводил совещание, высыпал на стол пачек двадцать.
– Угощайтесь, товарищи офицеры, – предложил он.
Такому подарку здесь был рад каждый. Капитан Мамедов спросил разрешения, можно ли ему взять две пачки.
– Это мои горы, – сказал Иса, – здесь мой дом.
И остро заточенным карандашом ткнул в край пачки.
– Неспроста такие подарки москвич привез, – рассуждал, покуривая Алексей Ткаченко. Видно серьезная заваруха начнется.
Алексей, как и Егор Литвинов, был командиром батареи. И хотя они были ровесниками, Ткаченко уже был капитаном и был награжден орденами Отечественной Войны первой и второй степени, а также орденом Красной Звезды.
Их вместе зачислили в Тамбовское артиллерийское училище. Алексей даже спал с ним на одной койке, на втором ярусе. Но случилось так, что во время учебных стрельб на полигоне, у Егора отскочила подошва на сапоге. Понятно, что из-за худого сапога, никто не собирался отменять стрельбы. Егор запасной портянкой примотал подошву, и в этот день их боевой расчет выполнил поставленную задачу на «отлично». А вот на обратном пути в училище, Литвинов, хлюпая по грязи, как говориться, нахватал каши сапогом, и на следующий день у него поднялась температура. Курсант решил перенести болезнь на ногах, но через три дня угодил в госпиталь с воспалением легких.
Болезнь прошла с осложнением, и он смог выйти только через полтора месяца. Главврач, вообще, настаивал на том, чтобы его комиссовали. К тому времени его сокурсники уже получили лейтенантские погоны. А Литвинов только и успел, что проводить друзей на фронт. Алексей попал в 258-ю стрелковую дивизию, на Сталинградский фронт.
Сейчас они стояли, как тогда на Тамбовском вокзале, и давали друг другу наказы, если кто-то из них погибнет. Ткаченко был родом из Киева, и когда фашист уже был на подступах к городу, он вместе с матерью эвакуировался, приехав к своей тетке в Тамбов. Отца у Алексея не было, он погиб еще в Туркестане, при осаде Хивы, где бился с басмачами под предводительством Джунаид-хана. И его Алексею заменил тренер по боксу, не дав мальчишке попасть в компанию шпаны с Шулявки. Он сделал из него чемпиона в обществе «Спартак» по Украине, а перед самой войной Леша выиграл первенство Киева в своей весовой категории. Петрович был для него главным человеком в жизни, может даже главнее матери, которую он, безусловно, любил. Его-то он и просил навестить Егора, если с ним что-то случится.
Тогда на вокзале Литвинов, провожая друга на смерть, оставался в тихом тыловом городе. Начальник училища оставил его, чтобы выпустить со следующим курсом. Сытый паек, по воскресеньям девушки приходят на танцы, и никакой тебе войны еще полгода. Егор тогда себя считал ничтожеством, из-за худого сапога он будет жировать в тылу, а друг уже завтра будет бить фашистов. Лешка, обняв мать и передав Егору, письмо для Петровича, впрыгнул в отходящий эшелон. Коптящий паровоз, дав гудок, увез его в волжские степи. Говорят, жизнь лейтенанта в бою в среднем составляет три минуты. Но Ткаченко повезло, он выжил в главной мясорубке этой войны. Мало того, он даже не был серьезно ранен. Так пару раз посекло осколками, что даже и лазарет не потребовался, своя медсестричка обработала раны – вот и вся канитель.
За Сталинград Леха и получил свои ордена. А на формировочном пункте под Ртищево, они снова случайно встретились, и вот уже полгода, как не расставались. Ткаченко тогда только получил назначение командира батареи. Увидев в расположении полка Егора, он договорился с комполка, чтобы Литвинов попал взводным к нему в батарею. Потом был славный путь на Воронеж, на Ростов, и вот они уже на Донбассе.
Егор Литвинов теперь старший лейтенант и тоже командир батареи, и они соседи на 102-й высоте. Стоят и курят блатной «Казбек», и Лешка вспомнил, как к ним в Сталинград также вот приезжал штабной с папиросами, и бойцам выдали по двойной порции спирта, а на следующий день был ад.
– Вот и сегодня такое чувство, что я вернулся туда – сказал он. И глядя на небо, усыпанное звездами, продолжил:
– Видишь, как светятся – завтра жаркий день будет.
Только было непонятно, что он имел ввиду: то ли жаркий от фашистских атак, то ли от солнца, а может и от того, и от другого.
– Ну, что давай обнимемся, что ли, Егорка. Ты тогда к Петровичу в Киев, если что заскочи, – и крепко, будто клещами, сжал друга.
А Литвинов достал из нагрудного кармана, свернутое в треугольник письмо, которое он написал Валюше, да все не решался отправить.
– Ты тоже тогда, как будешь в Тамбове, найди Валю. Помнишь ту медсестричку из госпиталя? Передай ей это письмо. Хотел сам отослать сегодня, но не успел. Это важно для меня.
– Это не та ли Валя, с которой я познакомился, с огромными, как голубые блюдца глазами? Она обещала мне прийти на танцы, да так и не пришла, – спрашивал Ткаченко, – значит, я с девушкой познакомился, а ты её закадрил. Вот тебе и друг называется, – шутливо обижаясь и забирая письмо, гудел Лешка.
– Да нет, она хотела пойти, но в этот день пришел эшелон, и там было много тяжелораненых. Нас тоже попросили помочь, и мы всю ночь раскладывали их по палатам. Тогда и сдружились, а после её отправили на курсы переподготовки в Москву, и она вернулась уже операционной сестрой, но вы к тому времени уже выпустились. А после она приходила в свободное время к нам в училище на танцы, ну и я старался в увольнительную встретиться с ней, – оправдывался Егор, – ты знаешь, мне кажется, я её люблю. Если выживу, то скажу ей об этом сам. Ну, а нет – там, в письме все написано.
Друзья выкурили еще по «казбечене» и пошли каждый в своё расположение. Егор вспоминал, как утонул в этих голубых глазах, как неуклюже полез целоваться. Валя его одернула, ему даже сейчас, было как-то не по себе от того поступка. Ну, а когда Литвинов уезжал на фронт, она прибежала на вокзал и плакала. Они стояли и целовались, уже никого не стесняясь. Валя обещала его дождаться и просила вернуться живым. Как же хочется, вот прямо сейчас, обнять её и надышаться запахом волос, пахнущих цветочным мылом. Мурашки пробежали по спине старшего лейтенанта.
Глава 2
Сна не было, и он пошел обходить боевые расчеты. Батарея Литвинова состояла из шести 76-мм дивизионных пушек образца 1942 года – ЗиС-3, или как еще их называли «коса Граблина». С расстояния трехсот метров подкалиберным снарядом она пробивает 105 мм броню – это орудие еще называли «убийца танков».
Обе батареи: Егорова и Ткаченко врылись на нижнем уступе кургана, а на вершине высотки обустроилась артразведка, со связистами и корректировщиками огня. Грунт был тяжелый, каменистый и бойцы с трудом углубились на метровую глубину, ну и бруствер подняли сантиметров на тридцать, что было явно не достаточно.
– Перебьют нас здесь, как курят, – весь день ворчал «заряжающий», старый татарин Халил.
– Не боись, дядька, – усердно работая лопаткой, посмеивался «замковый», молоденький сержант Серега, – это моя земля, она нас убережет. Ты лопатку-то поотвесней втыкай, да на излом грунт бери, глядишь, и не зацепит тебя немец.
Сейчас ночью все бойцы, кроме Сергея отдыхали, а тот сидел, прижавшись спиной к стенке траншеи, и курил «в рукав».
– Чего не спим, боец? – поинтересовался Егор.
– Да, как тут уснешь, когда вон за той лощиной, в двух километрах, дом родной, – отвечал сержант, – мы на этом кургане в детстве на лыжах катались. А старики ругали нас, что не надо этого делать на могилах предков. Этот курган у нас Соколиным зовут. По легенде здесь отважный сарматский воин Скил захоронен, отсюда и название его. Жил он еще во времена Македонского и, говорят, не уступал в боевом искусстве никому. Александр Великий звал его к себе, командовать одной из македонских фаланг. Но Скил был слишком вольнолюбив, чтобы ходить в строю и он отказал Александру. Тот оскорбился, ведь это была самая высокая честь, так как он сам водил в бой первую конную фалангу, которая так и называлась «царской».
И приказал тогда он убить Скила, а все его племя поработить. Да попробуй, возьми сармата в чистом поле. Ни один месяц охотились за ним вассалы Александра, и только фракийцы хитростью смогли заманить в ловушку. И был бой, говорят на этом вот самом месте, и не один сармат не сдался, а умирая, забирал с собой десять врагов. И когда остался Скил с десятком своих воинов, они встали в круг спина к спине, и убить их было не возможно, тогда фракийский военачальник приказал своим воинам закидать сарматов дротиками.
Здесь они все и полегли. А Александр Великий, узнав как погиб Скил, приказал похоронить его с почестями по сарматским обычаям. Так и появился здесь этот курган. Под ним говорят, лежат эти смельчаки, что предпочли смерть сытой неволе. Когда фракийцы забрасывали трупы камнями, чтобы возвести курган, говорят, что Скил был сильно ранен, но еще жив. Так что не смогли они его убить, и будет он со своими воинами жить в этих степях вечно. По легенде, он иногда выходит из своей могилы и осматривает владенья, а самым смелым воинам помогает обмануть смерть. Все это конечно выдумки, товарищ старший лейтенант, но во время Гражданской войны здесь был страшный бой врангельцев с Красной Армией. Когда перебили всех бойцов «черного барона», то буденовцы не досчитались половины трупов. Старики говорят, Скил их себе забрал, уж больно бесстрашно они бились, только я в это не верю, не могли беляки Красную Армию одолеть. Вон в кино про Чапаева показывают – трусоватые они были, зачем же такому воину, как Скил, такие «трясогусы»? Но как ни крути, завтра нам здесь бой принимать, вот сижу я и думаю – помоги нам Скил эту вражью фашистскую свору одолеть. Как думаете, поможет, товарищ комбатареи?
– Хорошая легенда у тебя боец. Ну, ты лучше пойди, поспи, а то уже скоро и рассвет начнется, – сказал командир, – а нам не только на твоего Скила надо рассчитывать, но и на свои силы, и чем их больше, тем нам будет проще фашиста одолеть. Так что давай, сержант, спокойной ночи.
Боец, завернувшись в плащ палатку, улегся прямо рядом с орудием. Егор пошел в свой блиндаж, тихонько улыбаясь в ночи интересной легенде, поведанной «замковым». Литвинов удивился: откуда такие глубокие познания древней истории у сержанта – вчерашнего шахтера. Сам он с детства увлекался историей античных времен, и вот волей судьбы он оказал здесь, где жили скифы, сарматы, фракийцы и шли македонские фаланги. Если бы не директор школы, который порекомендовал ему идти в Бауманку, он бы пошел на исторический факультет и осуществил бы свою давнюю мечту – поехать в археологическую экспедицию и найти золото древних скифов. «Ладно, надо тоже отдохнуть», – подумал Егор, —«завтра мы с Ткаченко встанем как те сарматы, спина к спине, главное хватило бы снарядов и попробовать остаться живым, как он обещал Валюше». Он опять вспомнил образ любимой девушки и с блаженной улыбкой уснул под стрекотание южных цикад.
Глава 3
Срочное сообщение из штаба заставило Литвинова проснуться. Командир дивизиона – подполковник Петрушинцев ставил задачу, объясняя последнюю диспозицию противника. Если вчера две их батареи должны были прикрывать 102-ю высоту, то сегодня ситуация в корне менялась. По данным армейской разведки, немцы с Курской дуги перекинули на Миус-фронт 3-ю танковую дивизию СС «Тотенкопф», и теперь два танковых батальона «Мертвой головы» делают прорыв в их направлении. Перед артдивизионом поставлена задача, любой ценой удержать их. Батареи Ткаченко и Литвинова должны принять на себя главный удар, причем, батарея Егора должна будет первой себя обнаружить, тем самым заставив противника вытянуться в боевом порядке.
Егор знал, что эта дивизия СС оснащена новыми танками «Тигр», выпущенными только в 1942 году. Красная Армия тогда была вооружена в основном 45-мм пушками, и они максимум пробивали 85—мм броню, для «Тигра» – это как комариный укус. Имея 100 миллиметровую наклонную броню, даже их 76-мм ЗиС-3 не всегда могла с первого выстрела поразить цель. Поэтому в войсках применялась тактика выманивания: несколько орудий открывали лобовую атаку, заставляя противника подставить борт огневым расчетам, находящимся в засаде. Та часть дивизиона, что стояла в лощине, должна была жечь немецкие танки, а им с Ткаченко надо было быть той самой приманкой. Так что прав был Алексей, когда говорил, что москвич не зря папиросками сыплет. Похоже, придется сегодня попотеть.
Егор, собрав всех взводных и командиров расчета, объяснил ситуацию и попросил максимальной собранности.
– Бить по танковой колонне надо непрерывно, поэтому весь запас бронебойных снарядов должен находиться в непосредственной близости к орудию, – давал распоряжения комбатареи.
– Так, а если прямое попадание в снарядные ящики? – спросил старшина Крюков, – всему расчету, да и орудию сразу трындец будет.
– У нас задача сейчас стоит не орудие беречь, хотя об этом тоже не надо забывать, а максимально нанести огневой удар по противнику, – отвечал Литвинов, – потому на расстоянии тысяча метров открываем огонь и стараемся бить по каткам. У нас на батарее лучшие наводчики во всем полку, так что не подведите, ребята.
После совещания никто не спешил расходиться по местам, докуривали пачку «Казбека» и ругали немца. Особенно старый Крюков бухтел:
– Надо же было этому свинье Гитлеру, такой праздник испоганить, ведь сегодня Яблочный Спас. Ладно, ребятки, придется навалять этим «черепам», за то, что праздник спортили.
После полудня Литвинов лично обошел, все огневые расчеты и убедился в полной готовности артбатареи к встрече гостей. Было как-то очень тихо. Казалось слышно, как звенит разогретый августовским солнцем воздух, поют птицы. Можно было подумать, что и нет никакой войны. На шестом боевом расчете, Крюков оперся на щит пушки, что-то шептал губами, а рядовой Халил, стоя на коврике, совершал намаз Зухр. Сержант, покусывая травинку, смотрел в сторону дома.
– Здравия желаю, товарищ комбатареи, – поприветствовал Сергей Литвинова.
– Чего у вас здесь происходит?
– Да вот, молятся мои старички, каждый своему богу, а я думаю, смерть она одна и не разбирает мусульманин ты или христианин. Подкатит сейчас эта «Мертвая голова», и нам здесь всем секир башка будет, – рассуждал сержант.
Егор знал, что у него на батарее есть верующие бойцы и не раз получал нагоняй от политрука за такие вот молебны перед боем, но сам он это не осуждал, зная главное, что в бою эти люди его не подведут.
– Я так думаю, товарищ старший лейтенант, мы и есть боги на этой войне, недаром наши войска так зовут, – продолжал Серега, – но моим старичкам я это не как не могу доказать.
– Ладно, давай без лирики. Готовы «Тигров» пострелять, сержант? Мы с этим зверем еще ни разу не встречались.
– Ну, «Пантер» мы с Крюком целый зоопарк набили, думаю и этим кошкам хвост подпалим, – с бравадой отвечал «замковый», – скушайте яблочко. Крюк говорит праздник сегодня.
И он протянул Егору два сладко-пахнущих красных плода «Грушовки».
Но вот корректировщики с высотки доложили, что в их сторону движется пыльное облако. По батарее прошла команда «полной готовности». Литвинов наблюдал за происходящим посредством армейского бинокля. Скоро в пыльном облаке начали проглядываться силуэты грозных машин, и уже можно различить кресты и белые «черепа» на башнях. Вот теперь пора, и он дал команду: «Огонь!»
Шесть орудийных выстрелов разорвали тишину и теперь только, и было слышно вокруг: «Заряжай», «Товьсь», «Огонь» – и каждые пять секунд жерла пушек изрыгали бронебойный дождь в сторону движущейся армады. Из семи десятков машин три закружились на месте, видно, разули их бойцы Литвинова, остальные машины приостановились, развернули башни в сторону батареи и произвели залп.
Создалось впечатление, что небо разверзлось над артиллеристами, но первый залп не был прицельным, и снаряды взрыли курган метров на десять выше батареи, засыпав людей и орудия комьями земли. Пока, слава богу, все были целы, и опять полетели команды: «Заряжай», «Товьсь», «Огонь». Танки изменили порядок строя из шеренги в клин и, прибавив газу, двинулись прямиком на батарею. Теперь они били более прицельно. В эти пару минут, показавшиеся Егору вечностью, от его батареи осталась груда металла, перемешанная с человеческими трупами. Но задачу его ребята выполнили: пять танков выбыли из строя, и главное – наступающие машины перестроились.
В это время заработала батарея Ткаченко. Егор обезумевшими глазами видел эту летящую смерть. Пушки Алексея заставили танки повернуть чуть вправо, сделав их идеальными мишенями для остального дивизиона. Немцы не ожидали такого шкального огня. Уже горело порядка двадцати танков и, поняв, что они попали в засаду, начали прорываться в сторону батареи Ткаченко.
Егор был оглушен сотнями выстрелов, кровь из ушей струилась и щекотно затекала за ворот гимнастерки, от контузии разрывалась голова. Уже не пригибаясь, в полный рост, он бежал от одного огневого расчета к другому, но все орудия были разбиты, и вокруг лежали только мертвые и тяжелораненые.
Когда он увидел ствол шестого орудийного расчета, тот был в боевом положении, туда он и рванул, спотыкаясь, падая и снова вставая. Все три бойца расчета были мертвы, снаряд повредил левую станину, а в остальном орудие было цело и даже заряжено, видно бойцов накрыло именно в том момент, когда они хотели произвести выстрел.
«Ну, что же», – подумал Егор, – «тогда повоюем еще, может Лешке смогу помочь». Поймав в прицеле башню с двумя «зигами», он произвел выстрел, и черный дым повалил из подбитого танка.
– Это тебе за Халила! – заорал Егор, он вспомнил, как старый татарин говорил, что его имя имеет значение – «верный друг». Это тебе за друзей, сука фашистская!
Только он успел перезарядить пушку, как буквально в десяти метрах на него развернул свою башню очередной «Тигр». Конечно, попасть между катками было сложно, тем более на кособоком орудии, но он ведь еще курсантом слыл лучшим наводчиком на курсе. Почти шестидесятитонная машина катила на него, готовая через мгновение произвести выстрел, и тут цель попала в окуляр панорамы, и комбатареи закричал сам себе: «Огонь!» и выстрелил.
Он видел, как из танкового дула вылетел снаряд. Это было, как в замедленной съемке, и сопровождающий белый огонь ослепил Егора.
Глава 4
В этом белом свете, как на экране в кинотеатре, промелькнуло лицо матери, дом на Подсосенском переулке, Валюша в ромашковом платье: с рукавом-фонариком и сильно расклешенной юбкой от талии.
Почему он видел именно это платье, в котором она последний раз приходила в училище на танцы, Егору было не понятно. Но ей оно очень шло, и когда Валя начинала кружиться, юбка раскрывалась, как зонт, и красивые ноги, двигающиеся в такт музыки, уже кружили голову Егора.
Девушка, кружась в танце, поднималась над землей и звала за собой старшего лейтенанта, и вот он уже парил над местом сражения. Егор видел свою разбитую батарею и почти уничтоженную батарею Ткаченко. Интересно жив ли Лешка, но с такой высоты он не мог этого различить. Вокруг горели подбитые «Тигры», наверное, более сорока машин, а остальные уже прорвались за курган и драпали к ближайшей зеленке. Потом он видно поднялся слишком высоко, и белое облако закрыло собой землю, девушка смеялась, поднимаясь все выше и выше, но Егор почему-то больше не мог следовать за ней, и когда она уже превратилась в едва заметную точку, он вдруг начал опускаться на землю.
Но там все изменилось. Он увидел только небольшую группу людей, и не было никакого кургана, горящих танков и разбитых батарей. Вдали мчались пару сотен конников. Опустившись на землю, он обратил внимание, что стоящие плечом к плечу люди одеты, как древние воины и в руках у них копья и мечи, а к левой руке приторочены, небольшие щиты.
Самый рослый из них сделал шаг навстречу Литвинову и представился:
– Я Скил, сарматский вождь. Ты храбрый воин. Я предлагаю тебе стать одним из нас, – указывая рукой на место в шеренге рядом с собой.
– Там вдалеке скачет конница, – начал говорить Егор.
– Да я знаю, это Александр послал фракийцев, и мы дадим им честный бой, – ответил Скил.
Егору вручили короткий меч и накинули через голову кольчугу. Подъехавшие конники спешились и пытались уговорить Скила, и его воинов сдаться. Но в ответ фракийцы получили, короткую атаку мечников, вклинившихся в самую гущу прибывших. Потом, заняв круговую оборону, сарматы налево и направо рубили людей в лисьих шапках и пестрых бурнусах, и тем пришлось спасаться бегством, вслед им полетели копья. Но численный перевес был явно на стороне фракийцев и, выбрав безопасное расстояние метров двадцать, они достали закрепленные на внутренней стороне щита дротики. Сарматов осталась небольшая горстка, и тут Скил протянул Егору яблочко и сказал:
– Ты должен жить, боец.
В это время фракийцы сделали первый залп дротиками и тут же накрыли вторым, сарматы валились с ног под ударами граненых наконечников. Егор видел, как острие дротика летит ему между глаз и инстинктивно отклонился. Скил закрыл его своим щитом от летящей смерти, и теперь он уже кричал в голос:
– Ты должен жить, боец.
Вождь сарматов запустил свой короткий меч в свору фракийцев. Клинок попал в горло предводителю, это выглядело как снаряд, попадающий прямо под башню танка, и тот, заливаясь кровью и хрипя, рухнул на землю. Остальные сарматы с Литвиновым поступили также, кинув в толпу врага свое последнее оружие, они сцепились руками, выставив вперед щиты, и кинулись на врага. Покалеченные и перепуганные фракийцы безудержно метали дротики, и пятились назад.
В руке Егора что-то хрустнуло, он вспомнил, что сжимал яблоко, которое ему дал Скил. В нос ударил запах нашатыря от раздавленного плода, а глаза залил красный свет, как будто упал красный занавес. Ну, вот и все, мелькнула последняя мысль в голове у старшего лейтенанта 234-го гвардейского артиллерийского полка 96-й стрелковой дивизии Литвинова Егора Андреевича. Сознание меркло, он видел огромный зал в огнях и голубое озеро, и вдруг все опять залило красным светом.
– Боец, ты должен жить, – кто-то тряс его за плечи, – очнись, парень, дайте еще нашатыря.
Дышать, от этого запаха, было не выносимо трудно, и Егор спазматически начал хватать воздух ртом.
– Ну вот, вроде, отлыгался родимец.
Он услышал голос над головой, и попытался открыть глаза, но в них словно насыпали песка. Сквозь слезы он все же увидел, склонившегося над собой, бородатого мужика, а рядом с бородачом мелькнуло знакомое лицо. Эти огромные голубые глаза он узнал бы из тысячи.
– Валя, – слабым голосом произнес комбатареи.
– Гляди-ка, Валюш, этот-то тебя откуда-то знает, а вроде, как и не наш боец, может тоже москвич? Ты-то его не знаешь случаем? – спросил «Борода».
– Валя, – опять простонал Егор и попытался приподняться на локтях.
Но глаза вновь залила красная пелена, и он опять потерял сознание.
Глава 5
Конечно же, он москвич. Егор родился и вырос в этом городе, недалеко от Покровского бульвара. Каждый день, перебегал его, спеша в школу №327 на Большом Вузовском переулке. Он увлекался историей, а учитель физики и директор школы в одном лице – Петр Николаевич Степаненко, видел в своих учениках инженеров, строителей и авиаторов.
Литвинов был одним из лучших учеников школы и Петр Николаевич очень рекомендовал ему поступить в Московский механико-машиностроительный институт им. Н. Э. Баумана. Страна строила коммунизм, и Егор решил, что золото скифов может подождать, и послушал директора школы.
Когда он окончил первый курс, началась война, и он со своими товарищами пошел в военкомат, но его тогда завернули, так как брали тех, кому исполнилось 18 лет, а ему восемнадцать было бы только в ноябре. И тогда Егор пошел в рабочее ополчение, и с конца августа до октября он выезжал рыть окопы и противотанковые рвы.
Как только наступило совершеннолетие, он начал проситься на фронт. Наши войска только-только отстояли столицу, и Литвинов хотел быть в тех окопах, которые он рыл в сентябре, но военком дал ему направление в Тамбовское артиллерийско-техническое краснознамённое училище.