Дети Истины

Глава 1. Гостья

Никита Алексеевич Сквалыжник был обычным московским психотерапевтом, то есть таким психотерапевтом, который постоянно пребывает между тихим безумием своих пациентов, собственным тихим безумием и потребностью выпить кофе, дабы разогнать заоконную серость и сырость. Сквалыжнику недавно исполнилось сорок лет, роста он был скорее высокого, но в плечах не был широк, был в целом спортивен, однако выглядел худым, подчас и вовсе измождённым. Тонкое его лицо обладало крупными чертами, среди которых особо выделялись значительный нос и небольшие, но весьма оттопыренные в стороны уши. Сегодня, возможно, в честь прошедшего дня рождения, на психотерапевте был его любимый строгий тёмно-синий костюм в тонкую голубую полоску, придававший Сквалыжнику вид по-возрасту взрослый и солидный.

Никита Алексеевич сидел в своём небольшом, но полном книг и картин кабинете рядом с метро «Маяковская» и смотрел на фикус, стоявший на подоконнике. Вид этот напоминал ему о необходимости полить этот самый фикус, что нужно было делать по правилам раз в неделю. Однако хорошо фикусу было только, когда его поливали два раза в неделю, что создавало в сознании Сквалыжника диссонанс между благом, признаваемым многими, и благом, признаваемым исключительно его собственным фикусом. Впрочем, само наличие в комнате чего-то живого было для Никиты Алексеевича отрадно: в детстве цветы иметь ему было нельзя.

Пребывая в таких размышлениях, Никита Алексеевич почти и не заметил, как подошло время сессии и в дверь постучали. Стучали не то чтобы громко, на самом деле и не то чтобы стучали. Механизм дверного замка был немного повреждён, так как летом окно кабинета часто было открыто и закрытая дверь под давлением пытавшегося прорваться в коридор воздуха дёргалась понемногу взад-вперёд, взад-вперёд, неизбежно постепенно ломая механизм замка. И теперь, когда пришедший на сессию пациент нажимал на дверную ручку с понятным и вполне однозначным желанием войти внутрь кабинета, дверь его туда пускала не сразу, а скорее требовала, чтобы её нажали ещё раз, посильнее, опустив ручку до конца. У иных пациентов такой каприз ручки поначалу вызывал хорошо знакомое им с детства ощущение, что их не ждут, и следовательно дверь для них закрыта. Но дверь психотерапевта Никиты Алексеевича Сквалыжника была для пациентов, конечно, открыта, и он их ждал. Может, и замок он не чинил, чтобы иметь возможность подловить иного пациента на нечаянно вызванном чувстве ненужности. А может, и просто потому, что Никите Алексеевичу было лень чинить замок. Истинная причина Сквалыжнику была не известна.

Справившись наконец с замком, в кабинет вошёл давний пациент Сквалыжника — молодой мужчина, сгорающий от зависти ко всем, у кого было хоть что-то из того, чего ему хотелось или чего у него не было. Встречая таких пациентов, Никита Алексеевич каждый раз удивлялся тому, до какой степени жадность и зависть могут исказить восприятие человека, замкнуть его в изолированном контуре страдания, парализовать способность видеть истину. Пациент этот месяцами сводил Сквалыжника с ума своими детальными рассказами о более успешных коллегах и друзьях, жене и любовницах, людях знакомых, но ничего для него не значащих, и не знакомых, но значащих много людях из интернета. Он неизменно отрицал любые более глубокие и настоящие причины своих страданий, чем сильно раздражал психотерапевта. В такие моменты Сквалыжнику так и хотелось раскрыть ему пальцами глаза пошире и заорать прямо в лицо: «Ну как же ты этого не видишь?!» Конечно, Никита Алексеевич никогда не позволил бы себе настолько эмоционального поведения.

Затем Сквалыжника посетила депрессивная пациентка с суицидальными наклонностями. Раз за разом она окунала терапевта в ледяной океан своего одиночества и ненависти, обвиняя Никиту Алексеевича в недостаточном внимании, заботе и любви по отношению к ней. Сквалыжник пытался защищаться от её яростных атак, спокойно и холодно интерпретируя её желания и гнев как проявления ранее совершенно подавленных чувств к её равнодушным родителям. Кажется, такая тактика с ней очень плохо работала, и Сквалыжник почти догадывался, что от него требуется что-то ещё, что-то другое, но чем было это другое, он пока не понимал.

Уже ближе к вечеру к психотерапевту пришёл мужчина, выросший в семье религиозных сектантов. Все его понятия о себе и мире когда-то были поломаны, вывернуты наизнанку, расколоты на части. Такие частички с тех пор стали как бы отдельными личностями, не спешившими объединиться вновь в нечто целое. Никита Алексеевич не всегда знал, с кем из таких личностей-частичек он прямо сейчас разговаривает. Иногда пациент прямо говорил Сквалыжнику, кто он сейчас, иногда играл с психотерапевтом в угадайку, иногда скрывал и обманывал или сам не знал, кто он есть, не понимал, что происходит. Сквалыжник смотрел на этого пациента с большим интересом и любопытством, подобно энтомологу, нашедшему невесть где, может, под каким-нибудь замшелым камнем редкий и необычный экземпляр насекомого и теперь внимательно изучающему его сквозь прозрачное стекло лабораторного цилиндра — инсектария.

В целом психотерапевт относился к своим посетителям с большим интересом, терпением и даже искренне желал им добра, помогая пациентам постепенно выстроить надежные стены — преграды к переживанию наполнявшего их чувственного хаоса. Хаос этот, оказавшись запертым, представлял уже меньше опасности, позволяя пациентам испытать некоторое, пусть и временное ослабление своих страданий, и многим уже и этого было как будто достаточно. Никита Алексеевич делал свою работу уважительно, интеллектуально и профессионально. Пациенты уходили от него с чувством облегчения.

Сквалыжнику сегодня оставалось принять всего одного последнего посетителя в 20.00, и психотерапевт уже предвкушал удовлетворение от предстоящего вечернего одиночества. Посетитель этот, однако, был совершенно новым пациентом, который должен был прийти впервые, и потому, зная, как важна первая сессия, Никита Алексеевич не позволял себе слишком расслабиться и размечтаться.

За четыре минуты до назначенного времени в кабинет без шума и стука вошёл человек. Хотя можем ли мы когда-нибудь на самом деле точно знать, что видим перед собой именно человека? Ведь даже этот самый человек, преодолевавший этим утром толчею в метро, прыгавший по лужам, перебиравшийся через разрытые московские улицы, открывший капризную дверь и наконец после всех препятствий попавший в кабинет, зачастую не полностью уверен, что он является человеком. Глубины его бессознательного часто наполнены чем-то таким, что на человеческое не очень-то похоже, и потому пугают этого человека и заставляют его сомневаться в своей человеческой природе.

Посетитель оказался молодой девушкой, что Никиту Алексеевича втайне порадовало, так как смотреть пятьдесят минут на молодую девушку ему было приятно. Впрочем, сам бы он себе в этом не признался, так как верил в свою непредвзятость и равное отношение вообще ко всем страждущим его психологической помощи.

Пока Сквалыжник подавлял внезапно возникший эротический порыв, девушка успела пройти и сесть на диван, уютно расположившийся у широкого окна с хорошо нам известным непредсказуемым фикусом. Завернутая в длинный плащ, доходящий почти до лодыжек, гостья источала сладковатый аромат с легким, как бы металлическим оттенком, и несомненно несла в себе некую тайну.

Никита Алексеевич мысленно улыбнулся, так как тайны он любил. Быть может, самой главной тайной для Никиты Алексеевича был он сам. Собственный внутренний мир для Сквалыжника был трудно постижим, и вероятно именно этот непокорный, хорошо сокрытый от его любознательного взора мир психотерапевт и пытался познать, изучая и в меру возможностей леча своих пациентов.

Облик гостьи был переполнен контрастами. Тёмные, почти чёрные прямые волосы до плеч, очень светлая кожа лица и рук. Редкие её движения были спокойными, точными и как бы физически… сильными. Не то чтобы она выглядела спортивной или мускулистой, наоборот, фигура её была скорее миниатюрной, скромной. Фигура девочки-подростка. Однако, когда гостья двигалась, что-то неуловимо менялось. Перемещение в пространстве кабинета давалось ей сверхъестественно легко, будто бы, взаимодействуя с поверхностью пола, она умела выбрать точно тот миллиметр опоры, что давал её телу лучший вектор движения. Казалось, что подобно героиням восточных боевых фильмов она могла бы бежать по зеркальной поверхности воды, едва-едва отталкиваясь, оставляя за собой лишь легкие круги на безмятежной голубой глади, а затем взвиться вверх в невообразимом прыжке, оттолкнуться от тумана и побежать по нему, словно по ступенькам, вверх навстречу бою и судьбе.

В одежде посетительницы особо выделялся её длинный, тщательно скрывающий тело плащ. Да и был ли вообще это плащ? Этот предмет был определённо похож на плащ, но вероятно таковым на самом деле не являлся. Он был больше похож на… обёртку. Ткань этого плаща-обёртки, словно промасленная угольно-чёрная бумага, неровная, ломкая, будто бы одновременно и отражала, и впитывала, и сама излучала свет. Данную особенность плаща-обёртки как будто невозможно было понять сразу, она раскрывалась постепенно, по мере того как свет накапливался на острых гранях и изломах материала.

Никита Алексеевич явственно представил, что в центре тела этой внешне очень спокойной, хрупкой, совсем молодой женщины находится бешено вращающееся раскалённое ядро, испускающее волны света, намагничивающее пространство, создающее собственную непреодолимую гравитацию.

Кажется, главный контраст, диссонанс, парадокс, парализующий, вводящий смотрящего в транс, был в этом невероятном, невозможном сочетании лёгкости тела, невесомости движения гостьи и тяжести, мощи, притяжения её внутреннего сущностного центра.

Образ был очень яркий, даже захватывающий. Сквалыжник раздражённо стряхнул с манжеты пиджака маленький чёрный волосок, поглубже вдохнул, чтобы собраться, и чуть не закашлялся — странный сладко-металлический аромат духов гостьи уже будто заполнил собой всё пространство кабинета.

Никита Алексеевич был крайне собой недоволен, такого с ним давно не случалось. Почему он вдруг так поплыл, разнервничался, размечтался? И сколько он уже сидит так, молча рассматривая пришедшую к нему пациентку?

Однако беспокойство Никиты Алексеевича относительно соблюдения приличий вряд ли было обосновано. Посетительница ничуть не была смущена его продолжительным молчанием и занималась ровно тем же, что и он сам, а именно наблюдала и изучала психотерапевта прямым, пристальным взглядом своих очень больших светлых, почти прозрачных глаз. На дне этих странных, печальных, пугающих глаз, будто далекие острова сквозь туман, просматривались какие-то тёмные пятна. Зрачки же были слишком маленькие и двигались часто-часто, но с крайне малой амплитудой, что создавало эффект воздушной ряби в перегретом воздухе.

Смотреть в эти глаза было практически невозможно: голова начинала кружиться, накатывала тошнота, в затылке пульсирующими толчками нарастало напряжение. Никита Алексеевич знал, что ещё немножко — и это напряжение перерастёт в боль, в приступ мигрени. Сквалыжник быстро отвёл глаза, ухватившись взглядом за торшер, расположившийся сразу по правую руку от гостьи. Корпус торшера был выполнен из какого-то металла и выкрашен в голубой цвет, а абажур его был большой, мягкий, бархатистый, бирюзовый. Вид торшера оказывал на Никиту Алексеевича успокаивающее и даже жизнеутверждающее воздействие.

С трудом вернув взгляд к глазам гостьи, психотерапевт смущённо улыбнулся и сказал:

— Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

Посетительница сохраняла абсолютное молчание, не проявляя также совершенно никаких телесных движений. Только эти безумные зрачки продолжали свой хаотичный гипнотический бег меж тёмными пятнами-островами внутри контура глаз. Никита Алексеевич даже засомневался, задал ли он на самом деле вопрос или вопрос прозвучал только в его голове.

— Гм-хм, — Сквалыжник прочистил горло. — Так чем я могу вам быть полезен?

— Польза. Так зовут мою дочь. Звали… раньше. — Голос, тихий, грудной и мелодичный, очевидно должен был принадлежать гостье, но будто бы не имел определённого источника происхождения. Только что его не было — и вот он появился сразу везде. Он просто был, находился в пространстве. Никита Алексеевич как бы одномоментно оказался весь посреди этого голоса, внутри него. Ему даже захотелось обернуться, чтобы проверить, нет ли говорившего за плечом.

— Вашу дочь? — зачем-то переспросил психотерапевт.

Гостья не отвечала. Сквалыжник подумал, что имя Польза созвучно Польше и потому, вероятно, имеет польское происхождение, а может быть, и чешское: ведь есть же в западной Чехии город Пльзень, известный своим пивоварением. Он также подумал, что девушка совсем молодая и, значит, дочь её может быть только совсем малышкой. А ещё гостья сказала «звали раньше», значит, возможно, девочка погибла в утробе или в младенчестве, и его посетительница переживает горькую утрату, возможно, находится в жестокой депрессии.

Мысли о гибели маленького ребенка и особенно о том, что переживает родитель, столкнувшийся с такой бедой, были для Сквалыжника тяжелыми, давящими, не оставляющими никакого пространства для приятного образа пивоваренного Пльзеня. Психотерапевт даже устыдился. Ну и что, что он уже четыре года как не был в отпуске и не пил хорошего чешского пива? После внезапной смерти любимой собаки ушёл с головой в работу, не позволял себе толком расслабиться. Разве имеет он право думать об этом, сидя напротив девушки, на самом деле почти ещё девочки, возможно переживающей потерю своего первого ребенка?

Гостья продолжала молчать, и Никита Алексеевич решился спросить напрямую:

— Вы столкнулись с утратой ребенка? — Голос психотерапевта был мягок и тактичен.

На лице девушки отразилось сомнение.

— Да… но нет… не совсем… — Она явно пыталась подобрать подходящие слова. После минутной паузы вновь отовсюду зазвучал её необычный, объёмный, заполняющий пространство голос:

— Меня зовут Истина. Мою дочь звали Польза. На момент… перехода… Пользе было четыреста лет.

Глава 2. Никиту настигает рёв

Шёл конец октября 1999 года. Из громкого, пластмассового, никогда не выключавшегося радио на кухне раздались треск, гудки и гимн России и сразу же заполнили собой всю маленькую двушку в старом доме с тонкими, очень тонкими стенами.

Никита приоткрыл глаза. За окнами было тёмное и холодное раннее утро. Холодно было и в самой квартире. Вставать не хотелось и не было сил. В этой серости и холоде ничего настоящего не выживало. Почти ничего. В ящике письменного стола Никиты лежал чёрный нож-раскладушка. Спрятанный, нож был тяжёлый, острый, стальное лезвие красиво серебрилось. Никита брал его с собой, когда выходил на улицу, с помощью специальной прищепки цеплял его к ремню на штанах, чтобы не было видно под свитером и майкой. Никита никогда не пользовался ножом по назначению, а назначением его было, наверное, убивать, а может, вселять страх во врагов.

Нож был оберегом, защитником, но одновременно и символом страха, бессильной ненависти, унижения, позора. Никита явственно помнил, как его вместе с одноклассником зажали во дворе трое взрослых парней, и у этих парней были ножи. Парни показали ножи и сказали отдать всё ценное. И Никита отдал; было у него немного: синий Nokia 3310 да четыреста рублей. Отдал всё и одноклассник Никиты. Хулиганы, возможно, их ещё бы и избили напоследок, уже не ради выгоды, а просто ради удовольствия, но мимо проходил взрослый крепкий мужчина в спортивном костюме, и хулиганы отстали.

А на ремне у Никиты всё это время висел нож, и мальчик побоялся его достать. Все фантазии о том, как он выхватывает нож, как щёлкает раскладной механизм, как он встаёт в боевую позу морского пехотинца — нож обратным хватом, рукоятью к груди, широкая сторона лезвия в плоскости пола, остриё вперёд, как штык, — в реальности всё это было невозможно. Никита не только не достал своё сокровенное оружие, он молился о том, чтобы хулиганы не увидели, не нашли этот нож. Ведь если бы они его нашли, они бы, возможно, убили им Никиту. Так ему всегда говорила бабушка: «Не бери с собой нож, тебя же им и прирежут». Но Никита всегда брал с собой нож: было в этом тяжёлом предмете что-то настоящее, мужское, хоть мальчик и не умел им пользоваться.

А с одноклассником этим они после того случая почти перестали общаться, хотя раньше дружили. Возможно, однокласснику тоже было стыдно, возможно, у него где-то там под одеждой был его собственный нож, который он тоже побоялся достать, и теперь вид друг друга заставлял мальчиков заново переживать испытанные тогда чувства страха, бессилия и унижения.

В тот же период у Никиты появились головные боли. Обычно они были связаны с машинами, проезжающими по большому скоростному шоссе рядом с домом. Особенно шумели грузовики. Кто-то говорит, что к этим звукам быстро привыкаешь и со временем будто бы не слышишь их совсем. У Никиты же завывания двигателей, напряжённое гудение шин, выстрелы выхлопных газов вызывали головокружение, ноющую боль в затылке и тошноту, будто бы все эти звуки были прямо у него в голове. Шум начинался издалека, постепенно усиливался, доходя до визга, скрежета, а затем со страшным протяжным воем удалялся. В такие моменты мальчику казалось, что больше в мире и нет ничего, только завывания в абсолютной пустоте. Мощные колёса грузовиков будто бы рвали реальность в клочья, и клочья эти исчезали, пропадали бесследно и безвозвратно.

Эти головные боли, видимо, были как-то связаны с одиночеством, так как приходили к Никите только, когда он был один. Впрочем, один он был почти всё время.

Этим холодным зимним утром мальчика опять замутило, сердце стучало быстро-быстро, рёв настиг его, заставил опуститься на колени, уткнуться лбом в старый синий ковер с блёклым зелёным цветочным орнаментом, зажать уши руками. Просидев так минут пять или семь, он с трудом заставил себя встать.

Никите было 13 лет, и ему нужно было собираться в школу.

Глава 3. Приглашение на танец

Никита Алексеевич с тревогой уставился на гостью. На секунду ему захотелось сбежать из собственного кабинета. Девушка, представившаяся ему Истиной, явно была очень больна. Сквалыжник подумал, что она точно не походила на шутницу, а потому, вероятно, находилась в состоянии психоза.

«Бред и абсолютное внешнее спокойствие пациентки свидетельствуют о тяжёлом нарушении эмоциональных процессов. Симптомы вероятно развились в качестве острой реакции на психологическую травму. В психике сработал своеобразный рубильник — предохранитель, отключивший эмоции. Возможно и другое объяснение — шизофрения».

Никита Алексеевич рассудил, что вне зависимости от источника происхождения своего бреда посетительница явно жила в каком-то собственном причудливом мире, который, однако, не обязательно был полной выдумкой. Бредовый сценарий мог включать в себя реальные события, травмирующий опыт, которые и спровоцировали психоз.

«Истина странно, конечно, так её называть, ну да ладно возможно, на самом деле столкнулась с потерей дочери, которой, конечно, было не четыреста лет, а может быть, четыре или меньше. И ещё пациентка сказала, что столько лет её дочери было "на момент перехода", то есть назвала смерть "переходом". Типично для отрицания факта смерти и как следствие невозможности настоящего горевания, неспособности переработать травму».

Когда Никита Алексеевич тревожился, он всегда начинал размышлять очень логично и рационально. Крепость из слов и концепций уберегала психотерапевта от столкновения с тем, что он не понимал и не контролировал. А поскольку этого непонятного и бесконтрольного в мире было больше всего, то и крепость Сквалыжника со временем выросла до значительных размеров.

Между тем Истина продолжила говорить:

— 40 лет назад я простилась с дочерью в водах фьорда Скорсби-Сунд. Мы погрузились на дно, чтобы обрести тишину и совершить ритуал Аматхи. Аматхи — имя бога и имя перехода. 40 лет ожидания генезиса подходят к концу. Мне не терпится, — сказав это, посетительница засунула руку в карман плаща и будто что-то там быстро покрутила.

Никиту Алексеевича вновь замутило. Под зданием, в котором располагался кабинет психотерапевта, проходила линия метро. Он уже два года работал в этом помещении, а так и не привык к этой то и дело возникающей внезапной вибрации. Вибрировало буквально всё вокруг, включая воздух и воду в полулитровых пластиковых бутылках, которые Сквалыжник всегда запасал для тревожных пациентов. Да ещё эти духи Истины — их сладковатый запах с металлическими нотками, вначале показавшийся психотерапевту тонким и интригующим, теперь как будто распространился, стал сильным, приторным, будто вытеснил из комнаты весь кислород.

— Могу я вам предложить стаканчик воды? — спросил Никита Алексеевич гостью, хотя очевидно этот стаканчик воды был более всего нужен ему самому.

— Всё это время без моей дочери мне было очень одиноко, — Истина то ли не слышала, то ли полностью игнорировала вопрос психотерапевта. — Мы оказались здесь совсем одни. Такова была воля моего отца, хотя я сопротивлялась. Но Польза была выбрана, это было её судьбой. Отдать её было моей судьбой О, Аматхи Я противилась, я умоляла отца выбрать другую, но он был непреклонен. Дочь дочери тетрарха Аркадии должна пройти через Аматхи, дабы стать связующей нитью между Орбисом и Третьей Сферой.

Истина резко, с силой сжала кулаки, аккуратные коротко стриженные ногти без маникюра врезались в светлую кожу ладоней. Кожа вспыхнула. Никиту Алексеевича бросило в жар. Ему показалось, что воздух в комнате вскипел, словно подчиняясь воле этой девушки, её отчаянью и гневу. По глазам терапевта резанул яркий свет. Свет будто бы бил из острых изломов чёрного плаща гостьи, местами становясь ослепительно белым.

Сквалыжник зажмурил глаза, судорожно нащупал стоявшую рядом с креслом бутылку воды и, откинувшись на спинку, сделал большой глоток. А когда всего через мгновение он вновь раскрыл глаза, лицо Истины было прямо перед ним, близко, очень-очень близко! Видимо, за это мгновение она бесшумно подобралась к нему вплотную, нависла над ним, уперев руки в подлокотники кресла, обдав, окутав своим густым сладко-металлическим запахом, приблизила своё лицо к его лицу. Огромные, широко раскрытые светло-серые глаза гостьи смотрели в упор прямо в глаза Сквалыжника с расстояния не более десяти сантиметров, так что носы их почти соприкасались.

Никита Алексеевич застыл, не в силах вдохнуть, не в силах шелохнуться от страха. Перед собой он видел только беспокойные маленькие зрачки и тёмные нечёткие пятна, равномерно покрывающие всю поверхность радужки глаз гостьи. На секунду пятна эти прояснились, будто проступили из серого тумана, став десятками новых, чуждых человеку, тревожных зрачков.

Каждый зрачок совершал свой собственный быстрый, пугающий танец.

Глава 4. Хочешь пить - надо плевать

Никита сидел на невысоком железном ограждении, отделявшем крошечный заброшенный сад, фактически придомовую территорию многоподъездного восьмиэтажного панельного дома от оживлённого пространства небольшого сквера. Сквер этот, точка притяжения всех жителей района, был наполнен гуляющими взрослыми, играющими детьми и старушками, сидящими на лавочках.

Там, в тени нависающих над ограждением ветвей каштана, мальчик был словно шпион — почти невиден, незаметен. Получился такой наблюдательный пункт. Мир, открывавшийся перед Никитой, был наполнен жизнью, притягателен и одновременно недоступен. Нет, он тоже мог ходить по дорожкам сквера и сидеть на плохо покрашенных лавочках. Дело было скорее в недоступности самого чувства радости. Никита думал, что другие радуются, потому что у них есть друзья. Повсюду сидят компаниями ребята, болтают, улыбаются, смеются. Значит, им есть с кем и есть о чём болтать и смеяться. А у него не с кем, и, наверное, не о чем.

Со своим другом-одноклассником после того случая с ограблением больше толком и не общался, так, неловко перебрасывались парой слов на перемене, стараясь не смотреть друг другу в глаза и побыстрее разойтись по своим делам.

У Сквалыжника, конечно, было ещё несколько друзей со двора, но можно ли на самом деле называть друзьями людей, с которыми общаешься скорее от безысходности, чтобы не быть одному совсем всё время? В общем, Никита сильно сомневался, что у него были друзья. Можно ли было назвать Ваську, Марка и Пашу, например, приятелями? Если слово «приятель» происходит от слова «приятно», то в общем тоже не очень подходит. Приятно проводить время у мальчиков получалось редко, общаться в основном было скучно, и как-то бедно, что ли, не о чем.