Дети Истины

Глава 10. Великое Звено из Серебряного Дома

Раны на теле Никиты, образовавшиеся вследствие пережитого им падения с высоты, заживали удивительно быстро и легко. Уже на следующее утро после падения мальчик, проснувшись, аккуратно, с опаской отлепил скотч с плеча и бедра, чтобы обнаружить, что раны его за ночь затянулись совершенно. На месте ран остались только какие-то невнятные тусклые шрамы, которые выглядели такими старыми, что посторонний человек, наверное, их никогда бы и не заметил. Никита даже подумал, что, кажется, шрамы эти очень похожи на те, что остались у него после падения с велосипеда, случившегося лет пять тому назад. То был прескорбный случай, не имевший, впрочем, никакого отношения к тому, что происходило с мальчиком сейчас.

Сильно обрадованный и в то же время озадаченный Никита собирался в школу. Он-то боялся, что кровь из ран будет проступать сквозь школьную одежду и таким образом неизбежно привлечет нежелательное внимание одноклассников и учителей. Но раны зажили, совсем не кровоточили, и подобных неприятностей теперь не ожидалось. С другой стороны, Никита был мальчиком в целом не глупым и понимал, что такие раны, как получил он вчера, за ночь зажить ну никак не могут. Что-то здесь было не так… Что-то с НИМ было не так.

Размышляя об этом необычном явлении, Никита почему-то вспомнил о шкатулке, стоящей у бабушки в серванте. Была это очень необычная старинная вещь, выполненная из потемневшего до черноты серебра и имевшая форму деревенского домика. Домик размерами был примерно десять на пятнадцать сантиметров, имел острую двускатную крышу, трубу, окна и наличники на окнах; дверь в домик открывалась. Всю внешнюю поверхность домика покрывал узор из немного выпуклых, шахматным порядком расположенных прямоугольничков, сейчас едва заметных глазу, а раньше, наверное, блестевших ярким серебром.

В общем, это была превосходная и ценная вещь, неизменно будоражившая фантазию мальчика. Никита представлял, что домик этот должен был стоять где-то в дремучей чаще рядом с маленьким лесным озером. А жить в нем должна была лесная ведьма по имени Ирга.

Имя такое было ведьме дано в честь дерева ирга, росшего на кладбище рядом с могилой матери Никиты. Весной ирга цвела красивым белым цветом, который летом опадал, украшая белым ковриком землю могильного участка. Правда, тела матери в этой земле не было, ведь его так и не нашли в том лесном озере, где она, провалившись под лед, утонула. Был могильный камень, железная оградка, трава и ирга, а матери не было. Такое странное кладбище, вроде как просто место для памяти. Но в июле на веточках ирги зрели ягоды. Есть ягоды Бабушка запрещала, ведь росло то дерево на кладбище, и в понимании Бабушки плоды его были отравлены, опасны, но Никита все равно ел украдкой горстями сладко-кислые, терпкие ягодки.

Ведьма Ирга была ведьмой воздуха, воды, тепла и света. Была она не старухой, совсем наоборот, совсем молодой, вечно юной, легкой и почти прозрачной — как лесной воздух, спокойной — как озерная вода, сильной, яростной — как майская гроза. На рассвете она летала над поверхностью озера, нежно касаясь, оставляла на поверхности воды плавные расходящиеся круги. Днем она погружалась на дно озера и, словно русалка, плавала и резвилась, играла с рыбками и стайками мальков. Вечером Ирга отдыхала в своем домике темного серебра. Домик этот, видимо, заряжал ее невероятной энергией, потому что, когда она вновь выбиралась из домика ночью, Ирга начинала светиться, сиять, словно гигантский светлячок, словно горящая белая звезда. Зависнув над озером, сияя на фоне спокойной воды и звездного неба, ведьма крутилась, вращалась вокруг своей оси в бешеном порывистом танце, намагничивая пространство, привлекая и увлекая в свой вихрь тысячи жуков и мотыльков, пока вновь наконец не наступал рассвет. Зачем ей было это нужно, никто бы точно не сказал. Только пока жила рядом ведьма Ирга, лесное озеро это никогда не замерзало, даже в самый лютый мороз вода его была свободна ото льда, чиста и прозрачна.

Отцом Ирги был Великий Северный Дракон. Он повелевал холодом, тьмой, смертью и порядком. Ему не нравилось, что Ирга нарушает законы природы и своим светом и теплом не дает лесному озеру замерзнуть зимой. А еще он хотел, чтобы Ирга родила ребенка — наследника его, Дракона, древней магии, способного объединить тьму, холод и смерть со светом, теплом и жизнью и обеспечить таким образом порядок и единство во Вселенной. Но Ирга не хотела подчиняться воле Дракона. Она еще не встретила того, кто мог бы стать отцом ребенка. Столетия шли за столетиями, и Дракон потерял наконец терпение. И вот, когда одной зимой Ирга по обыкновению резвилась днем с рыбками на дне озера, Великий Северный Дракон налетел и своим дыханием в мгновение обратил всю воду озера в чистый лед. Ирга не успела выбраться наружу и так осталась заключенной во льду. Тогда Великий Северный Дракон потребовал от нее выполнить свой приказ, иначе ведьма была бы обречена оставаться во льду вечно. Ирга подчинилась воле отца, и вскоре в глубине замерзшего озера у Ирги родился ребенок. Ирга знала, что ей нужно будет отдать ребенка Дракону для выполнения Великой Миссии, страшилась и, как могла, оттягивала момент расставания. Сто семьдесят шесть лет провели мать и дитя в глубине замерзшего озера, магия Ирги поддерживала в них жизнь и единство. Ведьма, наверное, хотела бы оставаться со своим ребенком вечно, но момент пришел, Великий Северный Дракон наконец призвал своего отпрыска. Свершилось Великое Превращение.

Никита чувствовал свою связь с ведьмой Иргой и Северным Драконом. Если Ирга каким-то образом передала ему часть их магических сил, то, пожалуй, это бы все объяснило. Поэтому он, Никита, мог падать с большой высоты и оставаться жив, поэтому кровь не шла из ран и затягивались они без следа всего за одну ночь. Поэтому он всегда чувствовал себя таким не похожим, таким отдельным от всех людей вокруг себя. Он — сосуд, вместилище древней силы. Он, вкусивший плоды кладбищенского дерева, впитал вместе с ними магию жизни и смерти.

Теперь он, Никита, — повелитель воздуха и воды, холода и тепла, сияющая во тьме звезда, таящийся в глубине дракон. Его призвание — соединить мироздание, стать мостом, инструментом… звеном. Да… Он — Звено… Великое Звено из Серебряного Дома.

Глава 11. Пять странных людей, порно-звезда и инопланетянка

Никита Алексеевич проснулся. Кажется, эти сны совсем поглотили его. Реальность запуталась в них, смешалась, потерялась, и не было способа понять, различить, дистиллировать ее.

Сквалыжник подумал, что с точки зрения человека физические процессы идут только в одном направлении — кофе с молоком смешиваются и уже не разделяются обратно. Необратимость изменений определяет наше восприятие времени. Время для нас движется только вперед, так как мы не способны вновь отделить кофе от молока, во всяком случае отделить по-настоящему, атом к атому, кварк к кварку, лептон к лептону, и даже если бы стало возможным создать невероятный, идеальный, полностью идентичный дубликат, мы никогда не будем способны воссоздать все первоначальное, то есть существовавшее до смешения, невообразимое бесконечное множество связей между элементами кофе и молока со всеми остальными элементами во вселенной. А они, все эти мельчайшие элементы кофе и молока, стакана, в которые они налиты, столика, на котором стоят эти стаканы, ежика в лесу, камня на поверхности Марса, черной дыры в центре Млечного Пути, — все они связаны, связаны через загадочные квантовые поля стандартной модели, связаны через не уместившуюся в стандартную модель гравитацию. А значит, по-настоящему вернуться назад невозможно. Невозможно для… человека, и это важное уточнение.

Может ли он, Никита Алексеевич, распутать, разделить то, что так плотно и буйно смешалось в его собственной психике? Может ли он развернуть стрелу времени вспять, дистиллировать истину — исходную реальность, не искаженную его травмированным восприятием, защитными механизмами поврежденного разума, или же он обречен на вечное блуждание во мгле, не способный даже осознать степени собственного безумия?

Сквалыжнику нужно было собираться. Несмотря на обилие внезапно настигших его необычных событий и переживаний, у Никиты Алексеевича была работа, встречи с ним ждали пациенты.

Первым в этот день психотерапевт принял сгорающего от ревности к жене мужчину, не способного, похоже, отличить жену от своей матери, взрывной и истеричной, холодной и жестокой, любимой и ненавидимой. Встречая таких пациентов, Никита Алексеевич каждый раз удивлялся тому, до какой степени ревность, жадность и зависть могут исказить восприятие человека, замкнуть его в изолированном контуре страдания, парализовать способность видеть истину. Пациент этот месяцами рассказывал Сквалыжнику о своих, по всей видимости, совершенно беспочвенных подозрениях в измене жены с ее успешным и привлекательным начальником на работе, чем вызывал у психотерапевта жалость и немного раздражал, — в такие моменты так и хотелось раскрыть ему пальцами глаза пошире и заорать прямо в лицо: «Ну как же ты этого не видишь?!» Конечно, Никита Алексеевич никогда не позволял себе такого грубого и эмоционального поведения, это было бы непрофессионально.

Затем Сквалыжника посетила депрессивная пациентка с суицидальными наклонностями. Раз за разом она окунала терапевта в ледяной океан своего одиночества и ненависти, обвиняя Никиту Алексеевича в недостаточном внимании, заботе и любви по отношению к ней. Сквалыжник пытался защищаться от ее яростных атак, спокойно и холодно интерпретируя ее желания и гнев как проявления ранее совершенно подавленных чувств к ее равнодушным родителям, не выполнившим своей родительской роли. Кажется, такая тактика с ней очень плохо работала. Пациентка раз за разом призывала психотерапевта взять больше ответственности за нее и ее жизнь. Сквалыжник, кажется, почти догадывался, что от него требуется что-то еще, что-то другое, но чем было это другое, он пока не понимал.

Уже ближе к вечеру к психотерапевту пришел мужчина, выросший в семье религиозных сектантов. Все его понятия о себе и мире когда-то были поломаны, вывернуты наизнанку, расколоты на части. Кажется, такие частички с тех пор жили собственными жизнями, стали практически отдельными личностями и не спешили объединяться в нечто целое. Никита Алексеевич не всегда знал, с кем из таких личностей-частичек он прямо сейчас разговаривает. Иногда пациент прямо говорил Сквалыжнику, кто он сейчас, иногда играл с психотерапевтом в угадайку, иногда скрывал и обманывал или сам не знал, кто он есть, не понимал, что происходит. Сквалыжник смотрел на этого пациента с большим интересом и любопытством, подобно энтомологу, нашедшему невесть где, может, под каким-нибудь замшелым камнем редкий и необычный экземпляр насекомого и теперь внимательно изучающему его сквозь прозрачное стекло лабораторного цилиндра — инсектария.

В целом психотерапевт относился к своим пациентам с большим интересом, терпением и даже искренне желал им помочь. Он всегда старался вести себя уважительно, интеллектуально и профессионально. Однако дальше этого не шел, и кое-кому из пациентов и этого было как будто достаточно.

Соседом Сквалыжника по кабинету был Миша Васильков. Миша держал интернет-магазин со всякой странной всячиной, и в соседнем помещении располагался его склад, офис, база, алтарь, альков и убежище. Помещение это, пятнадцати квадратных метров, было необычным, и в странности, эксцентричности своей уступало, пожалуй, только лавке старого китайца из фильма «Гремлины», а поскольку в отличие от той лавки не было выдуманным, то не уступало в принципе совсем ничему. Эта небольшая комната была наполнена поистине удивительным количеством разнообразного хлама. Буквально каждый кубический сантиметр пространства был чем-то занят. Везде что-то стояло, лежало, висело, торчало, светило, мерцало и пахло. Взгляд поражала удивительная несочетаемость предметов: некрасивые и хлипкие на вид металлические кофейные столики в квази-китайском стиле соседствовали с промышленными вентиляторами, коробками с офисной техникой, большими деревянными луками, длинными зонтиками в форме самурайских мечей, холодильником для хранения грибов, большими неизвестно для чего предназначенными деревянными слэбами и уже просто огромным, двух метров в высоту, напольным зеркалом в помпезной венецианской деревянной раме. Каждый из предметов, нашедших себе место на полу, служил как бы подставкой и опорой для груды более маленьких предметов. Все было завалено разнообразнейшими фигурками, игрушками и сувенирами, чашками и кружками, кепками и панамами, магнитиками, бутылками с лимонадом, коробочками с чаем, конфетами и фантиками от конфет. В помещении было невероятно жарко, так как беспрестанно работал электрический радиатор. Невыносимо пахло потом. Свет в комнате был приглушен, в жарком и спертом воздухе горели разноцветными огоньками развешанные повсюду светодиодные ленты. На стене висел постер из «Секретных материалов» с летающей тарелкой и фразой «I want to believe».

Посреди всего этого чудовищного многообразия стояло компьютерное кресло на колесиках и стол с компьютером хозяина помещения. Мише Василькову было под сорок лет, он имел средний рост, небольшой животик, бородку и залысину, был одет в яркую рубашку с коротким рукавом и каким-то неразборчивым узором, темный теплый шарф, длинные светлые шорты ниже колен, на худых, бледных ногах его красовались войлочные тапочки и неуместные здесь высокие классические темные носки.

Дверь в помещение Василькова всегда была наглухо закрыта, но он неизменно с какой-то сверхъестественной точностью определял момент, когда Сквалыжник проходит мимо этой двери, направляясь по коридорчику в туалет или на кухню офисного блока. Каждый раз, когда Никита Алексеевич оказывался рядом с дверью, Васильков опрометью выскакивал в коридор и начинал разговор с психотерапевтом. Сквалыжник сначала пугался и напрягался от таких засад со стороны соседа, но потом понял, что появление Василькова и разговор с ним просто являются неизбежными и потому сравнимы с явлениями природы, которые можно наблюдать и испытывать на себе, но противодействовать которым невозможно или нецелесообразно. К тому же Никита Алексеевич со временем твердо уверился, что Васильков абсолютно безопасен. Чудаковат, умен, говорлив и безопасен. Никита Алексеевич даже привязался и в своем роде полюбил своего необычного соседа.

— Никита, ты опять работаешь до поздна, — начал вместо приветствия Васильков. — Сколько «никит» ты сегодня сделал?

«Никитами» друзья, с подачи Василькова, условились называть норму рабочей нагрузки психотерапевта. Когда Сквалыжник в первый раз рассказал соседу о количестве рабочих часов, которые он проводит в день с пациентами, а было этих часов в тот день шесть или семь, Васильков ужаснулся и сказал, что лично для него и трех рабочих часов в день вполне достаточно, а потому эту норму в три рабочих часа он будет называть «никитой». Следовательно, если Никита Алексеевич, например, в какой-нибудь день проводил с пациентами, скажем, шесть часов, то между друзьями считалось, что в тот день он сделал два «никиты». В такие дни Васильков восхищался психотерапевтом и говорил, что Сквалыжник остается для него недосягаемым идеалом продуктивности и неленивости.

— Сегодня всего один «никита», — ответил Никита Алексеевич на вопрос Василькова и смущенно улыбнулся.

— А ко мне, представляешь себе, сегодня сюда придет порно-звезда! — возбужденно сказал Васильков. — Ну бывшая. Только тихо! Никому не говори! Когда-то она была порно-королевой, но теперь она успешная бизнес-леди. Представляешь, планирует вложиться в недвижимость и хочет, чтобы я ей помог найти подходящие объекты.

Васильков, кроме того, что был владельцем интернет-магазина со всякой всячиной, также был, с его собственных слов, невероятно опытным и продвинутым программистом, стоявшим у основ отечественного кодинга, криптоинвестором, а также бизнес-аналитиком и консультантом по инвестициям. Именно этой последней из ипостасей Василькова по неизвестной причине заинтересовалась бывшая королева порно-сцены, а ныне уважаемая бизнес-леди Полина Х.

— И что же она хочет найти? — уточнил Сквалыжник, чтобы как-то поддержать разговор. Порно-бизнес-леди-звезда в целом была забавной и необычной темой для обсуждения. Никита Алексеевич даже в душе поразился тому, как странные люди имеют тенденцию и способность находить друг друга в этом мире. Ведь, видимо, только такая многогранная дама и могла доверить свои потом и, ну скажем… кровью… добытые финансы Василькову.

— Она хочет найти дом, чтобы вложить деньги. Может, где-нибудь на новой Риге. Моя помощница уже анализирует рынок, — деловито ответил Васильков.

Никита Алексеевич попытался представить себе человека, более того девушку, женщину, ставшую (добровольно!) помощницей Василькова, и смог представить себе ее довольно явственно, ведь и в данном случае работал тот же самый принцип — странные люди каким-то образом находят и объединяются друг с другом.

— Только тихо! Тихо! — зашипел Васильков. — Она должна вот-вот прийти. Мы с ней запремся в моем кабинете. Я даже не знаю, как тебе подсмотреть… Подсмотреть будет сложно… Может, если ты очень хочешь, когда она будет уже уходить… Ты слушай внимательно, и когда услышишь, что у меня дверь открылась и мы выходим, ты выйди и как бы пройди мимо, ну как будто в туалет, а сам одним глазком подсмотри.

— Да ну, я не стану, — засмущался Сквалыжник. Сама идея о том, чтобы посмотреть своими глазами на порно-бизнес-леди-звезду, была немного манящей, но не станет же он, Никита Алексеевич, в самом деле караулить ее бог знает где, в коридоре, и подсматривать одним глазком.

— Ну смотри… — как бы разочарованно, но одновременно успокоенно сказал Васильков. — Ты ко мне зайди потом вечером, я тебе обязательно все расскажу. Сейчас не могу, она вот-вот придет. Мы с тобой потом все-все обсудим. Только тихо.

— Я уже так поздно, наверное, не досижу… — ответил неуверенно Сквалыжник.

— Тогда я тебе все расскажу завтра! Ты же будешь здесь завтра? Все, побегу, вот-вот придет моя порно-звезда! В молодости она была, а сейчас уже не так, но все равно! Всё узнаваемо! — с этими словами Васильков унесся прочь по коридору в направлении кухни, неся в руках поднос с двумя чашками и заварочным чайником.

Никита Алексеевич посмотрел другу вслед и, заходя обратно в свой кабинет, почти успел подумать, что как-то он, Сквалыжник, кажется, скучно живет. Мысль эта, однако, не успела оформиться и задержаться, ведь в кабинете, молодая и прекрасная, хрупкая и могущественная, загадочная и пугающая, в черном, ломком, словно промасленная бумага, светящемся на изломах плаще, его ждала Истина.