Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

13 Непильдилега 963 год, город Фольт

Весенняя ночь дышала холодом. Тонкие стены общежития не держали тепло, и я с головой закутался в одеяло, поджав колени к животу. Одеяло было колючим – старая шерсть, протёртая до дыр. Второго нам не выдали. За окном орали и смеялись – Фольт гулял. Студенты носились по коридорам, хлопали дверьми, и половицы дрожали. Я лежал и слушал этот шум, пытаясь уснуть.

– Винирион, подвинься. Ты всю кровать занял.

Сонный шёпот прямо над ухом. Я промычал что-то и не двинулся. В бок прилетел тычок – острый локоть впился между рёбер.

– Сам подвинься, – буркнул я.

– Я не могу, я с краю. Свалюсь.

Я подвинулся к стене. Холод от камня пробрался сквозь одеяло – противный, продирающий до костей. Я упёрся лбом в шершавую кладку и замер. Кровать была узкая – одна на двоих. Общежитие переполнили ещё в прошлом году, новых комнат так и не достроили, и нам велели делиться.

Грегори поёжилась, натягивая свой край одеяла. Её пятки коснулись моих – ледяные. Я хотел что-то сказать, но промолчал. Они всегда были ледяными, я уже привык. Потом она завозилась снова, и её дыхание коснулось моего затылка.

– Как думаешь, нас не поймают?

– Уже сто раз не поймали. Спи.

Нас могли поймать. Если бы узнали, что Грегори – не мальчик, её бы выгнали сразу. Девчонок сюда не брали. Она сама всё придумала – состригла волосы, стащила у брата старую одежду и записалась под чужим именем. Я никому не говорил. Спали мы по очереди, прислушиваясь к шагам. Но в ту ночь всё заглушалось шумом, и мы просто уснули. Впервые за долгое время – без страха.

Мне нравилось, что она рядом. В темноте было теплее.

Утро настало быстро. Я сидел на лекции и клевал носом. Перед глазами плыли строчки недописанного конспекта. За кафедрой возвышался господин Констант – прямой, как копьё, в своём тёмном сюртуке. В аудитории пахло мелом и пылью, и от этой смеси меня мутило.

– Кто скажет, какой сегодня день?

Голос ровный, монотонный. Я посмотрел на Грегори. Она тоже уплывала в сон – голова клонилась к столу, перо выпадало из пальцев, она ловила его и снова замирала.

– Сегодня... эм-м... тринадцатое Непильдилега, – раздался робкий голос с передних рядов.

Я узнал Бьера. Он был на пару лет старше и всегда отвечал первым, даже когда не знал ответа.

– Хорошо, – Констант уставился на него тяжёлым взглядом. – Но я хотел бы услышать более развёрнутый ответ.

Бьер замялся, зашуршал пергаментом.

– Вчера был День независимости Лоронина, – выпалил он и, набрав воздуха, затараторил: – После убийства императора Мирина Девятнадцатого малые лорды подняли восстание и изгнали Легендара Второго с острова.

– Верно, – кивнул Констант, но в его голосе мне послышалось что-то ещё – не то скрытое одобрение, не то холодная усмешка. Он раскрыл массивный том. – А теперь вернёмся к основной теме. «Ночь долгих ножей»: причины и последствия.

Он обвёл аудиторию взглядом, и я похолодел, заметив, куда этот взгляд упёрся.

– Грегори, – произнёс Констант. – Расскажите нам об этом событии.

Грегори не шевельнулась. Она спала, положив голову на сложенные руки. Её короткие волосы разметались по столу, и одна прядь прилипла к чернильнице.

Я замер. Констант не любил, когда не слушали. Я осторожно пихнул Грегори ногой под столом. Она вздрогнула, подняла голову, захлопала глазами. На щеке отпечатался рукав.

– Мы слушаем, – сказал Констант.

– Извините, я... не могли бы вы повторить вопрос?

Констант посмотрел на неё долгим взглядом, чуть прищурился, а потом повернулся к Бьеру:

– Продолжай.

Лекция тянулась бесконечно. Когда наконец прозвучало «на сегодня вы свободны», я схватил Грегори за рукав и потащил к выходу. Мы вылетели из аудитории, пробежали по коридору, потом вниз по лестнице – в парк, подальше от каменных стен.

В парке было прохладно. Деревья только-только оделись листвой, и свет пробивался сквозь ветки зелёными пятнами. Мы сели на старую скамейку у каменной чаши – в ней стояла дождевая вода, а по поверхности бегали водомерки. Я наконец выдохнул.

– Ты как? – спросил я.

– Ничего. Высплюсь.

Грегори смотрела на воду. Ветер трогал её короткие волосы, и они смешно топорщились на затылке. Она подняла камешек, бросила в воду. Круги разошлись и затихли.

– Он тебя опять вызвал? Констант?

– На следующей седмице. Сказал, чтобы была вовремя.

Я кивнул. Мы оба знали, что это значит.

– Винирион, – вдруг позвала она, и её голос прозвучал серьёзно. – А ты когда-нибудь думал... ну, что было бы, если бы мы жили в другое время?

Я пожал плечами. Мне нравилось сейчас.

– Не знаю. А ты?

Она посмотрела на меня – долгим, серьёзным взглядом, каким смотрят только дети и очень старые люди.

– Иногда думаю. Вот было бы здорово жить во времена Кальдирена Великого. Когда всё было по-другому.

– Это легенды, – сказал я. – Никто не знает, как там было на самом деле.

– Всё равно. Я бы хотела увидеть.

Я помолчал. Мысли в голове были простые и ясные.

– А если бы мы тогда не встретились? Ну, в том времени.

Грегори замерла. Камешек, который она держала в пальцах, упал в воду. Потом она улыбнулась – широко, открыто.

– Ну и глупый же ты, Винирион. Конечно бы встретились. Мы всегда встречаемся.

Она сказала это так уверенно, что я поверил. Тогда это было легко – верить.

Солнце поднялось выше. Где-то вдалеке студенты всё ещё шумели.

– Пойдём, – сказал я. – А то обед пропустим.

Мы встали и пошли по аллее. Грегори шагала чуть впереди, и я смотрел на её короткие, неровно остриженные волосы, на торчащие вихры. Солнце припекало затылок,тянул ветер. Впереди ждал обед, а после – пустой вечер. Я не думал о завтра. Просто шёл и чувствовал, как сухая земля пружинит под сапогами. Это был хороший день.

15 Винириона 969 год, поместье под Лоронином

Корнелий откинулся в кресле и посмотрел на меня оценивающе, без тени приязни. Утро было холодным, ясным, свет падал на каменный стол резкими полосами. Я прищурился и ничего не ответил.

– Скажи, Винирион, как долго и насколько глубоко вы изучали стратегию и тактику?

Врать ему было бессмысленно.

– Я вообще не вижу разницы между этими словами.

Он усмехнулся – коротко, сухо. Поймал на лету сорвавшийся с ветки лист, смял его в кулаке. Сухие прожилки хрустнули.

– Стратегия – это когда ты решаешь, какой город взять, по какой тропе провести армию и где перерезать снабжение врага. Ты побеждаешь ещё до того, как прольётся первая кровь. Тактика – это когда строй уже дышит тебе в лицо, и ты решаешь, куда ударить прямо сейчас.

Он поднялся. Движения у него были плавные – ни скрипа доспеха, ни хруста щебня под сапогами. Просто оказался на ногах.

– Начнём с тактики. Со стойки. Без неё стратегия – красивые линии на пергаменте, которые заливают кровью. Вставай.

Мы двинулись вглубь сада. Под ногами хлюпала грязь, холодная влага просачивалась сквозь подошву. Воздух стал прозрачным и колючим – такой бывает только в середине осени.

На площадке под вязами Корнелий достал два тренировочных меча. Я не заметил, когда он их взял. Они просто появились у него в руках. Он двигался бесшумно, несмотря на годы.

Он протянул мне деревянный клинок и замер, глядя на мои пальцы. Я почувствовал, как его взгляд упёрся в ладонь – туда, где ещё алели порезы от кулона. Ничего не сказал о них. Просто ждал. В его взгляде не было липкой тяжести, как у Эдвина. Только оценка. Сухая, острая.

Я не доверял ему. Он делил хлеб с Эдвином и спал под его крышей – этого хватало, чтобы считать его врагом. Но сейчас это не имело значения. Мне нужно было научиться.

– Держишь как кухонный нож, – заметил он. – Меч – это воля. Если воля дрожит, клинок бесполезен. Ноги на ширине плеч. Вес на носки. Двигайся.

Я попытался шагнуть в сторону и зацепился пяткой за корень вяза. Мир накренился, я едва удержал равновесие, схватившись за ближайшую ветку. Корнелий даже не моргнул. Он смотрел на меня, как на пустое место, и от этого было хуже, чем от насмешки.

– Нанеси удар. Покажи, сколько в тебе ярости.

Ярость – это всё, что у меня оставалось после костра. Она сидела глубоко, под ледяной коркой кулона, и я не собирался её показывать. Он хотел увидеть? Пусть смотрит. Я сделал прямой выпад – неуклюжий, медленный, как в дурном сне.

Он отбил его лёгким движением запястья. Мечи столкнулись с глухим стуком, удар отдался в ладони тупой болью.

– Ты бил в мою защиту. Это пустая трата сил. Бей туда, где меня нет. Когда я поднимаю меч для блока, открываются дыры. Вот здесь, – он ткнул клинком в воздух у моего бока, и кончик дерева почти коснулся рубахи, – под мышкой. И здесь, на бедре. Мгновение – и их нет. Учись видеть их.

Я кивнул. Пот стекал по виску, но я не вытирал его.

Мы работали до сумерек. Его меч находил меня снова и снова – в горло, в живот, в бок, по ногам, по пальцам. Он двигался экономно, почти лениво, и каждый мой промах встречал коротким тычком, от которого оставались синяки. Пальцы горели, деревянная рукоять стала скользкой от пота. Рубаха прилипла к телу, холодный ветер пробирал до костей при каждой передышке.

Один раз я почти достал его. Он отвёл мой удар, и его левый бок на миг открылся – короткая щель, на один удар сердца. Я рванулся вперёд, забыв о защите, и тут же напоролся на острие его меча. Дерево упёрлось мне в горло – жёстко, до хруста. Я замер. Он мог ударить сильнее, но не стал.

– Ты слишком спешишь убить, – произнёс он, не убирая клинка. – И забываешь, что тебя тоже хотят убить. Суть тактики проста: найти чужую брешь и не открыть свою.

Он опустил меч. Я отошёл к краю площадки, хватая ртом холодный воздух. Лёгкие горели, во рту стоял привкус железа. Письмо Авроры в кармане намокло от пота и прилипло к бедру.

Корнелий налил воды из кувшина, подал ковш. Я пил жадно, вода текла по подбородку, капала на рубаху. Он стоял поодаль, глядя в засыпающий сад.

Когда я вернул ковш, он молча указал мечом на центр площадки. Передышка закончилась.

К ночи я едва стоял на ногах. Поясницу ломило, предплечья гудели, пальцы не гнулись. Но внутри, под слоем усталости и боли, шевелилось что-то новое. Не благодарность – я не умел быть благодарным. Скорее, понимание. Этот старик мог убить меня десятки раз за один урок. Он не убил. Он учил.

Я поднялся к себе и рухнул на кровать. Каждая кость молила о покое. Я лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как в висках стучит кровь.

Письмо жгло карман.

Я поднялся. Движение отозвалось болью, но я заставил себя встать. Зажёг свечу, развернул свёрток.

Свет выхватил неровные строчки. Гонортские буквы вгрызались в плавный светлодайский шрифт. Шифр. Я видел такие много раз в историях, что переписывал вместо отца. Взгляд скользил по знакам почти бездумно – холод кулона вымывал тревогу, оставляя голый смысл. Строчка за строчкой: только факты.

Она писала о брате. О Дорине. О том, что отец лжёт о его судьбе. О помолвке с принцем – теперь я понял, почему Эдвин заговорил об этом за ужином. Она искала выход. Искала союзника. И выбрала меня.

«ПС: Если всё же ты мой "друх", скажи мне: "Днём власть Элисара выше"».

Я перечитал последнюю строчку. «Друх». Ошибка, которую мог сделать только тот, кто никогда не учил гонортский всерьёз. Ошибка, которую я уже видел. Когда-то. В других письмах – коротких, смешных, полных таких же оплошностей.

Холод кулона схлынул. Всего на миг. В груди что-то сжалось – глухо и болезненно, как старая рана, которую потревожили во сне. А потом холод вернулся, и всё снова затихло. Камень не давал ране открыться. Но и закрыть её до конца уже не мог.

Я смял пергамент в кулаке – резко, – и тут же разгладил его ладонью. Нельзя. Это нужно спрятать. Я сунул письмо под подушку и лёг, уставившись в потолок.

Сон не шёл. Перед глазами стояли строчки – неровные, рваные, написанные рукой, которая не привыкла держать перо. И имя. То самое имя, которое я шесть лет заколачивал в гроб, засыпал землёй и запрещал себе вспоминать.

Теперь оно лежало передо мной на пергаменте. И холод кулона был бессилен.

30 Винириона 969 год, поместье под Лоронином

Две седмицы минуло с первой тренировки. Время в поместье ползло, но часы под вязами сгорали быстро. Утром я выходил на площадку, разминал затёкшие за ночь мышцы и ждал, пока из-за деревьев появится его силуэт. Корнелий гонял меня до изнеможения – до дрожи в коленях, солёного привкуса во рту, темноты перед глазами, – и эта вымотка была единственным, что держало на плаву. Всё остальное – коридоры, ужины, взгляды слуг – казалось бессмысленной декорацией.

Каждое занятие начиналось одинаково. Он вставал напротив, опускал меч и ждал. Я должен был повторять стойку – снова и снова, пока ноги не начинали дрожать, а спина не запоминала прогиб.

– Локоть ниже. Ты открываешь бок.

Я поправлял. Он кивал и заходил с другой стороны. Мы работали без щитов – только деревянные клинки, и каждый его удар был уроком. Он бил не в полную силу, но точно. После каждого пропущенного удара – короткое замечание.

– Ты торопишься. Бьёшь раньше, чем думаешь. Сперва посмотри, куда сместился мой вес. Потом решай.

На следующее утро – снова стойка. Снова выпады. Он заставлял меня наносить один и тот же удар десятки раз, пока плечо не деревенело.

– Ещё. Ты не дровосек. Не руби. Коли.

Я колол. Рука горела. Он стоял рядом и поправлял мой хват – жёстко, двумя пальцами сдвигая мои пальцы по рукояти.

– Чувствуешь? Здесь точка опоры. Если сожмёшь выше – потеряешь скорость. Ниже – потеряешь силу. Ищи середину.

К концу первой седмицы я перестал задевать корни. Ноги сами находили опору, тело помнило стойку. Он усложнял: заставлял двигаться по кругу, уклоняться, бить снизу, сверху, с разворота. Мы работали в тишине. Только стук дерева, шарканье сапог по утоптанной земле и его редкие реплики.

– Не смотри на мой меч. Смотри на плечи. Плечи скажут, куда пойдёт удар.

Он был прав. Я замечал это всё чаще: лёгкий разворот корпуса, перенос веса на переднюю ногу – и удар ещё не начался, а я уже знал, куда он придёт. Не всегда. Но иногда – знал.

Корнелий не хвалил. Самое большее, что я слышал, – «уже лучше». Один раз, когда я правильно ушёл с линии атаки, он просто замолчал. Это было лучше любой похвалы.

В конце каждого занятия он ронял: «Эдвин скоро найдёт тебе настоящего наставника». Это висело в воздухе, превращая каждый урок в последний. Мысль о замене вызывала не облегчение, а глухое раздражение. Я привык к его манере. К холоду. К безжалостной точности, которая не прощала ошибок, но и не унижала за них.

В тот день солнце стояло низко. Листья под ногами хрустели и пахли горькой дымкой. Мы сошлись в очередной схватке. Его клинок – тяжёлый, затупленный – описывал короткие круги. Я отбивался, чувствуя, как каждый удар отдаётся в костях, как вибрирует рукоять в ладони, как немеют пальцы от напряжения.

Он пошёл в атаку. Выпад в лицо – я вскинул меч, открывая корпус, и в тот же миг понял, что попался. Тут же его остриё рванулось вниз, в живот. Мыслей не было. Только вбитая в мышцы истина: встретить сталь сталью. Я рванул клинок вниз, совершил широкий заслон, отбив его оружие в сторону. Лязг. И щель – на один вздох.

Я шагнул вперёд. Замахнулся сверху, целя в открытое плечо, всей тяжестью изображая мощный удар. Его взгляд метнулся туда, куда я обещал попасть. Обман. В последний миг я перекачал силу в короткий толчок. Клинок изменил траекторию и пошёл прямо – в корпус, под плащ.

Глухой стук. Остриё упёрлось в плоскую гарду. Он успел. Чудом. Его рука дрогнула, приняв удар, который должен был пройти мимо.

Мы замерли. Я дышал тяжело, сердце колотилось в висках. Он стоял неподвижно. Взгляд – холодный – упёрся в точку, где встретились наши клинки. Ни одобрения. Ни злости. Только оценка.

– Хитрость, – произнёс он. – Глупая. Ты открылся под ответный выпад. Но задатки есть. Эдвину теперь есть что доложить.

Слова «доложить Эдвину» ударили глухо. Я был не учеником. Я был отчётом. Корнелий уже отходил к скамье. Его спина – широкая – говорила яснее слов. Урок окончен.

Я сжимал кулон в ладони. Холод вытягивал усталость. Собранность становилась острой. Если не отпускать его никогда – станет ли клинок безупречным? Или я перестану читать тени эмоций на лице врага?

После ужина я брёл по саду. Случая поговорить с Авророй не подвернулось – мы почти не пересекались, а искать её сам я не пытался. Хватало других забот. Я забрёл в незнакомую часть сада, где высились древние буки с узловатыми корнями. Где-то вдалеке – голоса.

Я двинулся на звук, стараясь переносить вес так, как учил Корнелий. Шаг – почти беззвучный. Теперь я понимал, зачем: чтобы подкрасться к врагу. Или к тем, кто говорит о твоём враге.

Голоса доносились из беседки. Я замер за стволом бука.

– …мы готовы выдвигаться.

Человек в доспехе тёмной кожи говорил с Эдвином. На груди – буква «Н». Таомелиец. Его голос был низким, с хрипотцой.

– Ваш генерал торопит события. Вы уверены, что он именно там?

– Без сомнений. Дорин Бездушный не оправился после летней кампании. Скрывается в лесах близ Кальдерона.

– Это мне известно. Как вы выманите его из чащи?

– Приманка. Клан Кеншагон и лично Гавейн фон Кеншагон. Он сохранил имя рода, но не право на Милдон.

– Да, титула он лишился, – отозвался Эдвин. – Пусть скажет спасибо, что генерал позволил вернуть хотя бы замок.

– Вот пусть и отрабатывает. Пока Кеншагон атакует в лоб, основные силы…

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо.

Кулон мгновенно втянул всплеск ужаса. Тело осталось неподвижным. В голове вспыхнуло: площадь, столб, пламя, пожирающее отца.

Я обернулся. Корнелий. Шрам на его лице казался чёрной бороздой в лунном свете.

– Как я вижу, ты решил продолжить обучение ночью, – произнёс он. Голос ровный. Ни гнева. Ни насмешки. Пустая интонация.

Я коротко кивнул.

– Ночные бои сложнее дневных. Возвращаемся на площадку.

Он развернул меня и повёл прочь, заслоняя спиной от беседки. Я шёл за ним и не понимал. Почему он не выдал меня? Почему не позвал Эдвина? Может, он не служит ему. Может, он служит кому-то ещё – и я просто не знаю кому.

Мы вернулись под вязы. Он ничего не объяснил. Просто взял меч и встал в стойку. И я понял: этот человек ведёт свою игру, правил которой я пока не знаю.

Ночь мы провели на площадке. Он гонял меня до серого рассвета. Когда я добрался до комнаты, тело было чужим. Руки висели плетями. Суставы ныли. Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений. Только кулон на груди держал сознание в теле.

На следующий день Корнелий ушёл. Его комната опустела, но я знал: он где-то рядом. Следит. Иначе зачем ему было вытаскивать меня из-под носа Эдвина и гонять до рассвета?

Эдвин заменил его в считаные дни. Новый наставник был из тех, кто выучил фехтование по трактатам. Все стойки правильные, все углы выверены, но двигался он как человек, который знает бой только по картинкам. Он говорил правильные слова, но за ними не стояло ничего. Удар. Стойка. Парирование. Повтор. Его уроки не выжигали – они замуровывали ярость под слой бесполезных форм. После них тело не просило смерти. Оно ныло от скуки – и это было хуже.

Я терпел достаточно долго.

В день, когда он согласился на вольный бой, я был готов. Он встал в безупречную стойку. Меч ходил плавно, выписывая лишённые жизни узоры.

– Покажи, чему научился, Винирион. Не робей.

Я сжал рукоять так, как вбил Корнелий. Крепко, будто вырывал у мира право на месть. Старая боль в плечах отозвалась знакомой ломотой.

Атака. Невыразительный, ленивый размах слева направо. Удар послушного ученика. Предсказуемый до тошноты.

Он парировал. Легко, технично – и его меч отбросил мой, открывая левый бок. В его взгляде уже мелькнуло удовлетворение. Он собирался остановить бой. Прочесть лекцию о том, как легко я попался.

Но его запястье на долю секунды расслабилось.

Я вложил в этот миг всё. Глухое бешенство от его поучений. Презрение к этому балагану с деревяшками. Ледяную память о ночных уроках под буками. Мой клинок не изменил траекторию – он продолжил движение, будто отскок был частью замысла. Короткий, жестокий рывок телом – и дерево обрушилось вниз.

Не в корпус. Прямо в запястье.

Глухой хруст кости. Его меч покатился по камням. Он отпрянул, зажимая повреждённую кисть. Лицо стало серым.

– Ты… – голос сорвался.

Я опустил оружие. В висках стучало. Кулон впитывал остатки жара, оставляя ледяную ясность.

– На сегодня достаточно.

Мой голос прозвучал чужим. Я развернулся и пошёл прочь. Он остался позади – со сломанным запястьем и разрушенной уверенностью. Урок был усвоен. Мной.

7 Вутуроме 969 год, поместье под Лоронином

С каждым днём Винирион казался мне всё более чужим. Не мне – этому дому, этому саду, самому себе. Холодное, неподвижное изваяние. Но в редкие мгновения, когда мне удавалось поймать его взгляд, я видела в глубине что-то живое, тлеющее, от чего перехватывало дыхание. Я не знала, что именно замечаю, – может быть, отсвет того же огня, что горел во мне, – но каждый раз, когда наши взгляды пересекались, по спине пробегала дрожь.

Когда господин Фиоре покинул поместье, прижимая к груди сломанное запястье, я замерла за дверью кабинета. Ждала, что отец обрушит на Винириона всю свою ярость. Вместо этого – смех. «Настоящий мастер не позволил бы мальчишке покалечить себя обычным финтом. Убирайтесь, Фиоре». В его голосе мне послышалось что-то похожее на гордость. Словно он радовался, что его орудие показало зубы.

Новых наставников по фехтованию отец не искал. Вместо этого отправил Винириона в библиотеку – к Кармине, на уроки истории и этики.

Для меня это стало спасением. В старой учебной комнате пахло сухими травами и пыльным пергаментом – запах, который с детства казался мне единственным уютным в этом доме, – и здесь я могла просто сидеть позади него и смотреть. Не прячась. Раньше я наблюдала за ним украдкой, теперь – открыто, и эта маленькая свобода опьяняла.

– После смерти императора Мирина Третьего, около двести пятьдесят четвёртого года, произошло разделение империи на две части. Но ответь мне, Винирион: в чём была истинная причина этого раскола?

Голос Кармины звучал монотонно, убаюкивающе. Я смотрела не на неё.

– Разногласия между его сыновьями, – ответил Винирион.

Голос ровный, но пальцы, сжатые на краю стола, побелели. На шее былаьсжилка. Ему было тошно от этих мёртвых истин – я видела это так же ясно, как видела страх в глазах слуг перед отцом. Мне хотелось коснуться его плеча, сказать что-то, но я осталась на месте. Нельзя. Слишком много глаз.

Кармина чуть склонила голову.

– Верно. Но это лишь поверхность. Углубимся. Война между братьями – старшим Мирином Четвёртым, прозванным Ярмарским, и младшим Варжарином Первым, прозванным Таомельским, – разразилась сразу после смерти отца. Причина была не только в борьбе за власть. Мирин Четвёртый вырос на востоке, в Ярмарии, и с детства впитывал презрение к таомельской культуре. Он считал западные земли дикими, а их обычаи – варварскими. Варжарин Первый, напротив, всю жизнь прожил в Таомелии и платил востоку той же монетой. Когда они унаследовали трон, это было не просто соперничество двух братьев – это был конфликт двух миров.

Я слушала краем уха. Даты и имена великих покойников проносились мимо. Но что-то в её рассказе зацепило меня – может быть, то, как она говорила о братьях. О том, как они выросли в разных землях и возненавидели друг друга, даже не зная толком. Я подумала о Дорине. О том, как мы жили в одном доме, но нас тоже разделили.