Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Пролог

Корнелий

15 Альтйора 915 год город Ровнобалас

Ночь выдалась по-альтйорски студеной. Узкое море с остервенением дробило волны о скалы, и с каждым ударом солёные брызги взлетали к витражам. Там, за толстым стеклом, замерли лики Шести. Боги вечно смотрели из Пустоты, безучастные к воде, рвущейся о скалы.

Я заставил себя отвернуться от алтаря. Молитва Сханне заполняла собор – монотонная, выпрашивающая покой для грешных душ. Бесполезно. Боги не слушают тех, кто дрожит от страха. А я дрожал. Мелко, непрерывно, хоть и старался унять эту дрожь, сжимая пальцы на рукояти меча. Бронзовая драконья лапа на устье ножен привычно холодила кожу. Я стоял за спиной императора, чувствуя себя самозванцем: мальчишкой, которого нарядили в доспех и поставили на место, где должен быть взрослый рыцарь. Но взрослых рыцарей здесь не было. Только я.

Резкий порыв ветра рванул балконную дверь, бросив в лицо колючий снег. Я налёг на створки, задвинул тяжёлый засов, перевёл дух. Гул молящихся вновь заполнил зал – неразборчивый круговорот слов, в котором тонули мысли.

В толпе была лишь одна фигура, имевшая значение. Император. Скрытый глубоким капюшоном, он замер у алтаря – отрешённый, неподвижный. Глядя на его спину, я чувствовал, как под ложечкой разливается ледяная пустота. От меня легче избавиться. Я гнал эту мысль.

Рыцарь Драмелы. Когда я услышал это звание впервые, внутри всё сжалось. Прародительница императоров, богиня баланса… я не выбирал служение ей. Влияние отца всегда опережало мои желания на десять шагов. Письмо брата о его кончине стало глотком воздуха в душном склепе. Я корил себя за эту вспышку облегчения – стыдную, недопустимую, – но она пробивалась наружу, неудержимая, как ураган за стенами собора. Отец был мёртв, но его воля всё ещё вела меня за руку.

И всё же даже власть покойного лорда Роквейна не объясняла главного: почему я здесь? Рядовые рыцари Ордена могли десятилетиями не видеть правителя, а я стоял в одиночном карауле за спиной императора. Драконы распорядились иначе, столкнув меня с императрицей Линнеей два года назад. Тогда я счёл это благословением. Теперь – проклятием. Она заметила меня, запомнила, приблизила – и теперь я стоял здесь, в пустом соборе, сжимая меч, который не был готов поднять. Позже, когда она взяла меня в личную охрану, то сама показала мне потайной ход – на случай, если когда-нибудь придётся бежать без оглядки.

Сейчас, наблюдая за неподвижной спиной правителя, я чувствовал лишь глухое недоумение. У него не было другой охраны. Мой меч казался мне нелепой игрушкой. Что я мог противопоставить настоящему врагу?

Но кроме императора в зале была ещё одна фигура, внушавшая безотчётный страх. Великий аббат Ламбер Янгрин возвышался на кафедре, медленно ощупывая толпу единственным здоровым глазом. О нём шептались разное: поговаривали, будто ради власти он продал душу Альтйорам и после смерти его ждут лишь бездонные муки в Марловазе. Я не верил сплетням, но под его взглядом цепенел, ощущая себя прозрачным. Ламбер приходился императору родственником, но его глаза были лишены «имперского» золота. На меня смотрел холодный, оценивающий взгляд.

Закончив молитву, аббат кивком велел зажечь свечи. В нос ударил густой запах ладана и жжёного воска, оседая в горле горьким осадком. Я не смел даже кашлянуть.

Прихожане потянулись к выходу, испуганными тенями проскальзывая мимо стражи. С каждым открытием дверей внутрь врывался сквозняк, пробирая сквозь поддоспешник. Когда зал окончательно опустел, император усталым жестом откинул капюшон, поправив седые волосы с потухшей рыжиной – всё, что осталось от имперской крови.

– Ваше величество снова решило почтить мою проповедь, – произнёс Ламбер. В его голосе не было и тени почтения; он смотрел на правителя сверху вниз, как на затянувшуюся докуку.

Сцена была немыслимой. За подобную заносчивость любого другого ждала бы плаха, но здесь, в холодном полумраке собора, правила Империи словно теряли силу.

– Ты, как и всегда, прозорлив, Ламбер, – отозвался император. Голос его звучал сипло, с болезненным хрипом.

– Что ж, не стану мешать вам и далее прославлять Шестерых.

Аббат направился к лестнице. Проходя мимо, он пронзил меня взглядом – коротким, как удар мизерикордии. Эфес меча стал скользким от пота. Ламбер скрылся в тенях. Мы остались одни.

– Корнелий, подойди, – позвал император.

Я подчинился, стараясь не скрести сапогами по плитам.

– Какой сегодня день?

В его голосе сквозило нечто новое – пугающая прозрачность.

– Пятнадцатое Альтйора девятьсот пятнадцатого года, – ответил я, пряча дрожащие руки за спину.

– Без формальностей. Ты не из той своры лордов, что исходит сейчас желчью в совете.

Голос Мирина звучал надломленно. Император медленно перевёл взгляд на изображение Сханны. Богиня Смерти смотрела на него в упор, холодная и равнодушная.

– Скажи, заслуживают ли жизни те, кто убивал ради высшей цели? – произнёс он тихо, будто обращаясь к трещине в алтарном камне.

Я затаил дыхание. Любое моё слово сейчас было бы кощунственным. Мирин крутил между пальцев седой ус, не отрываясь от лика Сханны.

– Простит ли этого человека супруга, чьего отца он погубил? – Хрип в его горле стал отчётливей. – И простит ли он сам себя за казнь братоубийцы, лишившего жизни его собственного отца?

Я молчал, оглушённый тяжестью этих признаний. Мои слова не имели веса.

– Тот день выжжен в моей памяти, – Мирин коротко, сухо рассмеялся, и этот звук был страшнее плача. – Стоял такой же мороз, так же бесновалось море. Столица гудела, охваченная празднеством, а убийца, ослеплённый триумфом, не замечал, как отсекает часть собственной души.

Ветер за стенами взвыл, и тучи проглотили остатки лунного света. Собор погрузился во тьму. Я слышал эти признания не раз, и каждый раз мне хотелось заткнуть уши. Мальчишке моего возраста не полагалось знать, сколько крови впитала в себя корона.

Тишину разорвали стремительные, тяжёлые шаги. Створки дверей с грохотом ударились о стены, впуская в собор яростный порыв стужи. Ветер слизнул пламя свечей, оставив лишь один дрожащий огонёк.

В храм ворвался принц Легендар. Его высокая фигура в дорожном плаще казалась огромной под низкими сводами. Но страшнее всего были его глаза – они горели расплавленным янтарём, не мигая.

– Отец. – Его голос прозвучал негромко, но в нём звенела сталь. – Какого Альтйора ты здесь?

– А разве для этого существует подходящее время? – отозвался император. Он даже не повернулся. Просто опустил плечи – как человек, который давно ждал удара в спину.

Долг взял своё. Я шагнул вперёд, пытаясь встать между ними, и рука сама нащупала холодную сталь эфеса. Легендар даже не взглянул на меня.

– Корнелий, отойди, – негромко произнёс император. В его голосе не было злобы, только бесконечная усталость.

Я неохотно отступил, но ладонь так и осталась на эфесе. Кожа на загривке стянулась.

– Ты даёшь слишком много воли тем, кто её не стоит, – произнёс принц, подходя к алтарю.

– Преувеличение всегда было твоим изъяном, сын.

– Преувеличение?! – Легендар сорвался на крик. – Ты позоришь наш род! Лорды в Совете уже готовы глотки друг другу перегрызть, пока ты молишься!

Здесь, без свидетелей, он сбросил маску почтительного наследника.

– И что, по-твоему, Империя рухнет от того, что пара стариков заждалась вина? – Мирин наконец повернулся. Его лицо казалось высеченным из серого камня.

– Ты сам вырезал собственного дядю, чтобы сесть на трон. А теперь твердишь мне о традициях? – Голос принца упал до шёпота, и от этого шёпота стало холоднее, чем от крика. – Совет, который пригрела Риния, сожрёт нас, пока ты стоишь на коленях перед алтарём.

Я дёрнулся было вмешаться – оскорбление рода Роквейнов жгло не хуже огня, – но император резким взмахом руки пригвоздил меня к месту. Я замер. Воздух в соборе сгустился.

– Традиции – это кости, на которых держится Империя, – голос правителя оставался пугающе ровным.

Легендар ничего не ответил. Он смотрел на отца, и в его молчании было что-то окончательное. Я нутром почуял беду – запах, резкий, как воздух перед грозой. Наплевав на запрет, я напряг мышцы для броска.

Но император снова поймал мой взгляд. Его губы дрогнули – беззвучно, одними лишь губами: «Беги. Спаси её».

И в этот миг Легендар выхватил из-за пояса нож.

Сталь блеснула в свете последней свечи. Я услышал звук – короткий, влажный, – с которым клинок вошёл в плоть. Император выдохнул – глухо, животом, – и начал оседать на колени.

Мир взорвался.

Сначала – просто толчок. Горячий, тупой, будто в лицо врезался камень. А потом скула онемела, стала чужой, и рот наполнился солью и медью. Горячее залило глаз, и мир справа исчез – только багровая пелена. Я зажал лицо ладонью, пальцы наткнулись на что-то влажное, рваное. Звук стал ватным. Вкус крови – резкий, собственный. Меня шатнуло. Я услышал, как сталь моего меча скрежещет по каменным плитам, пытаясь найти опору.

Сквозь пелену я видел, как император оседает на колени. Видел, как Легендар нависает над ним – спина прямая, движения спокойные, как у мясника, закончившего работу.

– Ну что, отец? – произнёс он ровно. – Вот тебе традиция.

И полоснул ножом по горлу, обрывая хрип и жизнь.

В голове не было мыслей. Было только тело – и тело помнило приказ, отданный раньше. Императрица. Бежать. Я рванулся к выходу. Ноги заплетались, меня швыряло от колонны к колонне. Каждый вдох отдавался в развороченной переносице свистом. По горлу текло горячим, густым. В дверях я обернулся: Легендар стоял над телом, не глядя в мою сторону. Я был для него ничем.

Снаружи ударил снегопад. Снежинки таяли на лице, смешиваясь с кровью. Холода я не чувствовал – только пульс в висках. В памяти застыл последний взгляд Мирина. Он смотрел на сына, и губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Ресницы опустились медленно – словно он устал больше, чем от жизни.

Бежать. Лавка – сугроб. Ступени – лёд. Упал, разбив колени о камни. Встал. Снег обжёг рану ледяными иглами. Я сплюнул густую слюну с кровью. Дыхание сбилось до рвотного спазма, перед глазами плыло. Добраться. Только добраться.

У дворцовой стены меня шатнуло. К главным воротам нельзя – стража, расспросы, потерянные секунды. Нащупав в кладке знакомую выбоину – метку, вырубленную мной же год назад, – я навалился на скрытый рычаг всем телом. Камень нехотя поддался. Я рухнул в сырую темноту лаза, не закрыв проход, и рванулся вверх по винтовой лестнице.

Стены давили на плечи, воздух казался пыльным и спёртым, как в склепе. Лёгкие горели. Каждый вдох отдавался в ране горячими толчками. Я слышал свой пульс не в груди – в лице. Перед глазами всё ещё стояло лицо Мирина, залитое кровью. Это видение гнало меня вперёд, выше, через ступень за ступенью.

Когда я наконец вывалился из-за гобелена в коридоре жилого крыла, ноги стали ватными. Массивная дверь из морёного дуба – покои императрицы – казалась непреодолимой.

Я замер, пытаясь унять судорожное дыхание. Рука на холодной бронзовой ручке тряслась вместе со всем телом. Меня мутило. Что я ей скажу? Как произнести слова, которые обрушат мир этой женщины? Моё отражение в полированной панели двери – жуткое месиво из крови, кости и грязи – шептало: Ты не справился. Я, его щит и его тень, стоял здесь, живой и искалеченный, в то время как мой государь остывал на каменном полу собора. Но времени на искупление не было. За моей спиной в коридорах дворца уже просыпалась смерть.

В покоях царила вязкая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Императрица спала. Я замер у порога, боясь сделать шаг: этот миг безмятежности развеется, едва я открою рот. Глядя на её лицо, которое годы и тяготы власти будто обходили стороной, я ощутил забытый укол в груди – и память на секунду отбросила меня назад, в тот день, когда она впервые взяла меня за руку. Её глаза тогда были янтарными, «имперскими» – в них мерцали созвездия, точь-в-точь как те, на которые мы с братом засматривались в детстве. А теперь она лежала беззащитной, и старая преданность, вырванная с корнем ещё в казармах Ордена, шевельнулась во мне при виде этой беззащитности.

– К-кто здесь?.. – раздался тихий, сонный шёпот.

Я вздрогнул. Стоило ей приоткрыть глаза, как к моей шее прижалась холодная сталь. Её глаза оставались острыми даже спросонья, а в голосе не было сонной мягкости – только сталь.

– Кто здесь? Отвечай!

– Это я, госпожа. Корнелий.

– Корнелий? – Она с недоумением опустила нож. – О Шестеро… что с твоим лицом?

Она вскочила с постели в одной тонкой сорочке. Не обращая внимания на мои попытки отстраниться, коснулась моей щеки.

– Объяснись. – В её тоне звенел лёд. – Что произошло? Где мой муж? Почему ты здесь один?

– Император… он… – слова вырывались с хрипом. – Ваш сын. Легендар. Он убил его в соборе.

Она застыла. В её пальцах появился шёлковый платок, она коснулась моего лица, и я зажмурился, чувствуя, как намокает ткань – кровью, потом и чем-то ещё, горячим, чего я не мог остановить. Её дыхание прервалось. Губы дрогнули, обнажив зубы. И сжались в тонкую линию.

Она смотрела сквозь меня. Просто стояла и смотрела – бесконечно долго, пока я считал удары своего сердца. А потом медленно, очень медленно убрала руку с моего лица.

– Мирин всегда был слишком беспечен, – произнесла она, и голос её был тише шелеста снега за окном. Линнея мягко, почти неощутимо провела ладонью по моим волосам. Движение было отстранённым, почти безвольным. – Лишь мои мольбы заставили его взять с собой хотя бы тебя. Не вини себя в смерти того, кто давно выбрал свой путь к могиле.

– Но Легендар… он не остановится! – Осознание того, что убийца может быть уже на пути сюда, заставило меня вскочить. – Он придёт за вами! За ребёнком!

Я смотрел на неё и видел, как ледяное сияние в её глазах становится беспощадным. То самое «имперское» пламя, но лишённое безумия её сына.

– Поверь, я знаю это лучше тебя. – Она выпрямилась. – Если мой сын решил воскресить самые гнусные из наших традиций… что ж. Пусть он захлебнётся в той крови, которую решил пролить.

Она замолчала. Легендар ещё не знал, что сегодня он проиграл. Но я знал это уже сейчас – потому что кровь на моём лице остывала, становясь маской, и впервые за эту ночь я перестал дрожать.

Глава 1

Винирион

30 Жнис 969 года город Лоронин

Пот из-под капюшона щипал глаза. Я шагал к темнице, липкими подошвами собирая горячую пыль. Запахивал плащ – не от солнца, от чужих глаз. Кулон качнулся под рубахой, холодный. Тот самый, что мать дала перед отъездом в Фольт.

Темница начиналась с низкой кованой двери, осевшей в землю так глубоко, что порог пришлось перешагивать с трудом. Из проёма тянуло плесенью и мокрым камнем. На мгновение я задержался. Там, наверху, ещё дрожал раскалённый воздух. Здесь, внизу, я не видел собственных ног.

– Стоять, – преградил путь стражник.

Я сунул ему серебряную марку, зажатую в потной ладони. Он подбросил её на ладони, хмыкнул – и убрал копьё.

С каждым шагом дневной свет таял. Темнота сгущалась не только снаружи – она просачивалась внутрь, в грудь. Воняло застарелой мочой и плесенью. Запах прилип к нёбу, я дышал ртом, но легче не становилось.

Вдоль камер тянулись ржавые прутья. Из темноты смотрели. Я слышал дыхание, шёпот, иногда – тихий, захлёбывающийся плач. Кто-то просунул скрюченные пальцы сквозь решётку, попытался ухватить край моего плаща. Я дёрнулся, ускорил шаг. Отец. Мне нужен был отец.

В самой дальней камере, в углу, где плесень цвела жирными пятнами, я увидел его. Осунувшаяся фигура в треснувших очках. Одно стекло пересекала трещина – я помнил, как он уронил их на каменный пол в первый день ареста. Он сидел, уставившись в стену. Пальцы бездумно тёрли друг о друга, будто всё ещё пытались отмыть чернила, въевшиеся за годы писарем – только теперь под ногтями была не тушь, а грязь.

Я прижался лбом к холодному железу. Запах немытого тела и болезни ударил в нос.

– Отец… Это я. Винирион.

Голос прозвучал жалко, совсем не так, как я репетировал.

Он медленно поднял взгляд. Зелёные глаза, когда-то ясные, теперь были выцветшими. На миг в них вспыхнуло узнавание. Он рванулся к решётке, но тут же осел на грязную солому – ноги не держали. Я дёрнулся, ударился локтем о прут, боль отрезвила. Его пальцы, дрожа, вцепились в прутья. Я видел, как побелели костяшки.

Я просунул свёрток с едой, перехватив его руку, чтобы хлеб не рухнул в жижу. Кожа отца была сухой и горячей, как пергамент.

– Ты слишком рискуешь, Винирион… – прохрипел он. – Но всё равно… спасибо.

Я смотрел на сломанные очки, на грязь под ногтями, на синяки от кандалов.

– Как мать? – спросил он, с трудом проглатывая сухой кусок.

– С каждым днём всё хуже.

Отец опасливо покосился на дверь, подался вперёд. От него пахнуло болезнью, горячее дыхание обожгло мне щеку – я не отстранился.

– Вчера я слышал их разговор, – прошептал он. – На центральной площади плотники ладят помост. Генерал Новусай, чтоб его, хочет показать, что ждёт бунтовщиков. Через пять дней всё будет готово.

В ушах зашумело. Собственное сердце заглушило его голос – я видел, как шевелятся его губы, но слышал только гул. Новусай. Помост. Пять дней. Он уже мёртв. Просто ещё дышит.

Мама сказала – он убережёт. Не уберёг.

Я сунул руку за отворот плаща. Сжал кулон. Грани впились в ладонь. Тёплая кровь закапала на грязный пол.

Отец опустил взгляд. Увидел капли, расползающиеся по камню, и на миг замер – не от страха, от понимания. Потом отвёл глаза – медленно, будто у него не осталось сил даже на этот жест. Губы дрогнули, но он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и кивнул – едва заметно.

Я не чувствовал ничего. Только усталость.

Покашливание стражника вывело меня из оцепенения. Пора было уходить. В камере стало темнее. Я различил только блик на треснувшем стекле очков.

– Я бы на твоём месте больше здесь не появлялся, – негромко сказал стражник у выхода.

Я вздрогнул. В его взгляде читалась жалость. Жалость, подохни она в Марловазе. Я протянул вторую марку. Он не взял – просто отступил в тень, но в последний миг я поймал его взгляд. Он не отводил глаз. Смотрел мне вслед, пока я поднимался по ступеням.

Я шагнул в палящий зной. Сама богиня огня дышала в спину городу. Марка всё ещё была в потной ладони – я так и не убрал её.

Улицы Лоронина казались вымершими. Редкие прохожие жались к стенам. Из центра города доносился мерный, отчётливый стук топоров. Плотники Новусая работали на совесть. Я шёл, не оборачиваясь.

Дома пахло застоявшейся сыростью. Мать встретила меня на пороге – поседевшая, с тонкими ледяными руками. Она обняла меня, и я почувствовал, как дрожат её пальцы. От неё пахло сушёной мятой – она всегда заваривала её, когда беспокоилась, хотя мята давно кончилась.

Мы прошли на кухню. Я сел напротив и заглянул в её янтарные глаза – точное отражение моих собственных. Из-за этих глаз нас и не любили в городе.

– Как отец? – спросила она.

Я не хотел пересказывать услышанное. Но неведение было бы страшнее. Я выложил всё прямо.

– По слухам, в центре города собирают помост для казней. Через пять дней все работы закончат.

Её пальцы сжали край стола, побелели – и разжались. Она сняла с огня чайник – привычка, оставшаяся от прежней жизни, где ещё была мята, – поставила на холодную плиту. Провела ладонью по моей щеке – быстро, почти испуганно – и ушла. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком, не хлопнула, просто отделила её от меня.

Щека ещё горела от её прикосновения. Я не вытирал его – просто сидел и слушал. За дверью не плакали. Там было тихо, и эта тишина была страшнее любого крика.

Я перевёл взгляд на чайник. Холодная плита. Она не заваривала мяту. Она просто стояла здесь и ждала меня.

Глава 2

Винирион

4 Винириона 969 год город Лоронин

Толпа гудела – густо, вязко, забиваясь в уши и мешая думать. Вечерний зной так и не спал; раскалённый воздух дрожал над камнями, смешиваясь с запахом пота и кислого вина. Я пробивался локтями, не глядя на лица, чувствуя только толчки и глухое сопротивление чужих тел. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул в плечо – я не оборачивался. Люди стояли так плотно, что между ними нельзя было протиснуться, не коснувшись чужого пота, чужого дыхания, чужого возбуждения.

В центре площади высилось оно. Не просто помост – гора поленьев, сложенных острым конусом, как для чудовищного жертвенного костра. От свежего дерева остро разило смолой. Я сглотнул. В пересохшем горле что-то царапнуло. В висках застучало, и я привычным движением нашарил под рубахой кулон. Камень был холодным. Пока только холодным.

Мать не пережила бы этого зрелища. Ей оставалось от силы пара месяцев, но если сегодня случится то, о чём шептался весь город... Я сжал камень до боли. Холод хлынул в ладонь, поднимаясь к сердцу – медленный, парализующий. Страх за мать отступил, стал чужим, словно я смотрел на него сквозь толстое мутное стекло.

Я не понимал, как работает этот камень. Мать знала, но молчала. Тайное наследство, доставшееся от её матери. Единственная опора в мире, где всё пошло прахом.

На край эшафота вышел человек. Тёмные волосы, глубоко посаженные карие глаза – такие не встретишь в Лоронине. Таомелиец. Кожа смуглая, обветренная, нос с горбинкой. Солдаты вытянулись перед ним в струнку, и я понял: это он. Тот, о ком говорили шёпотом, кого проклинали в кабаках и чьё имя матери использовали, чтобы пугать детей. Генерал Новусай.

Он поднял руку – не резко, а медленно, почти лениво, – и площадь стихла. Тишина накрыла толпу, как саваном.

– Жители Лоронина! По приговору военного трибунала за измену, мятеж и попытку подрыва устоев...

Голос звучал ровно, без эмоций. Я перестал дышать. Каждое слово как гвоздь – глухо, намертво, навсегда. Он читал приговор так, будто зачитывал список закупок для гарнизонной кухни.

– ...виновные приговариваются к очищению пламенем!

Толпа вздохнула – единым, жадным выдохом сотен глоток. Я видел, как люди подаются вперёд, как загораются их глаза. Они ждали зрелища. Женщина рядом со мной привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мужчина позади неё облизнул губы. Я отвернулся.

Тяжёлые двери ратуши отворились. Солдаты вывели пятерых. Кандалы гремели по булыжнику – позорный, мерзкий звук. Я смотрел только на отца. Он шёл без очков, прищурившись от закатного солнца, и его взгляд блуждал по толпе. Не искал меня – я знал. Молился, чтобы меня здесь не оказалось. Губы его едва шевелились.

Их привязывали к столбам долго. Слишком долго. Каждое движение солдат было мучительно-чётким, как в дурном сне. Верёвки врезались в запястья. Хворост хрустел под ногами. Один из осуждённых, молодой парень, кричал и вырывался, пока ему не заехали древком копья в живот. Другой плакал. Третий молился. Четвёртый просто стоял с закрытыми глазами. Отец молчал. Только пальцы его дрожали – мелко, неостановимо.

Чья-то рука сжала мой локоть. Железной хваткой.

– Стой, дурак.

Я обернулся. Бьер. Тот самый стражник, что пропускал меня в темницу. Лицо у него было белое, как известь. Он тяжело дышал, словно пробивался ко мне через всю толпу.

– Посмотри наверх.

На крышах, на карнизах – везде. Арбалетчики. Десятки нацеленных в толпу болтов. Один неверный жест – и начнётся бойня. Я видел, как один из них, на крыше пекарни, поправлял прицел, переводя его с одного края площади на другой. Размеренно, словно на плацу.

– Уходи, Винирион. Ты ничего не изменишь. Только себя погубишь и мать оставишь одну.

Я вырвал локоть. Слова долетали откуда-то издалека, не задевая. Я не мог уйти. Не мог бросить его одного в этой своре. Я обязан был смотреть. Запомнить каждую секунду, каждую искру. Если я сейчас отвернусь – кто тогда запомнит?

Солдат поднёс факел. Я видел, как дрожит его рука – то ли от страха, то ли от важности момента. Пламя беспокойно металось на ветру. Солдат медлил, пламя лизало край хвороста и гасло. Новусай вырвал у него факел и швырнул сам – резко, почти брезгливо. Он не смотрел на осуждённых. Он смотрел на толпу – проверял реакцию.

Пламя взревело. В один миг оно сожрало всё: дым, надежду, молитвы. Воздух наполнился запахом палёной шерсти и горелой плоти. Толпа взвыла. Кто-то кричал от ужаса, кто-то – от восторга, и эти крики смешивались в омерзительный нестройный гул. Какая-то женщина, прижимая к себе ребёнка, выкрикивала проклятия. Старик рядом размахивал клюкой и славил Императора.

Я ничего не слышал. Я смотрел, как фигура отца чернеет, теряет форму, оседает в ревущем золотистом мареве. Жар опалял лицо даже на расстоянии. Кулон на груди стал ледяным. Он выпивал из меня всё – боль, ярость, страх. Оставлял только холодную, чистую ненависть.