темнолесье

Глава 2

Свет солнца стал невыносимо ярким. Кроха зажмурился — и сквозь веки пробился оранжево-красный жар, словно кто-то приставил раскалённую монету к самым зрачкам. Глаза защипало, слёзы выступили сами собой, покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Он стиснул зубы так,что заныла челюсть, и терпел фокусируя взгляд на солнце через щели ресниц, не открывая глаз, пока в голове не начало пульсировать и в конце концов он сдался. Уолтер всё время говорил, что ему не хватает выдержки, и Кроха старался тренироваться усерднее. Сегодня он смог смотреть на солнце на несколько секунд дольше, чем вчера. Глаза жгли и слезились, но результат стоил потраченных усилий. Проморгавшись, прогоняя багровые пятна, он искоса посмотрел на пылающий диск и пригрозил ему кулаком. Завтра они встретятся снова. Завтра он сможет выдержать ещё на несколько секунд дольше, и однажды он поднимет глаза к светилу и даже не сощурится. Тогда-то старый Уолтер не сможет упрекнуть его в отсутствии выдержки, чтобы это ни означало. В глубине души Кроха не совсем понимал, что имел в виду старик. Выдержка — это терпеть боль, не отводить взгляд, не сдаваться. Но зачем смотреть на солнце? Зачем мучить глаза? Он думал, что тренирует силу воли, но на самом деле просто повторял чьи-то бессмысленные указания. Уолтер говорил странно, часто загадками, и Кроха боялся признаться, что многого не понимает. Вместо этого он улыбнулся, представляя удивлённое лицо старика, и тут же звонкая затрещина прилетела в затылок, едва не сбив его с ног. — Хватит мечтать, ищи грибы! — Сальма сплюнула ему под ноги, пробормотала что-то невнятное и двинулась дальше, в сторону поляны. Кроха хотел плюнуть ей вслед, но вспомнил, что про неё говорили остальные. Сальма наверняка была ведьмой, владела тёмной магией и сильно дружила с лесом. Пользуясь всем, что в нём находила, она исцеляла различные болезни. Нельзя плевать в спину ведьме, особенно той, что дружит с лесом. Он не знал, что именно делало её ведьмой — то ли травы, которые она собирала, то ли взгляд, которым она пронзала насквозь, то ли то, что лес её не трогал. Другие боялись леса, а Сальма ходила по нему как по собственному дому. Кроха сам не понимал, почему боится её, но страх жил где-то под рёбрами, сворачивался клубком, когда она смотрела на него. Подобрав корзинку, он заглянул на пустующее дно, вздохнул и побрёл вслед за ведьмой. Он любил представлять, как однажды поймает её за колдовством. Может, случайно увидит, как она проводит странный ритуал у старого пня, или приносит лесу жертвоприношение — окровавленную тряпку, мёртвую птицу, что-то такое, от чего волосы встают дыбом. Если такое случится, он обязательно позовёт всех, покажет следы ужасающей деятельности. Но что будет дальше? Жители поселения не любили Сальму, но лес принял её, и она многое умела. Она была полезна. Если они прогонят её, кто будет всех лечить? Кто найдёт нужные травы, когда кто-то заболеет? Мысль о том, чтобы уличить ведьму, уже не казалась такой хорошей. Кроха нахмурился — выставить её колдуньей означало лишиться её умений. А это было глупо. Но и терпеть её насмешки тоже не хотелось. Так и не решив для себя, хороший это поступок или плохой, он не заметил, как поляна кончилась. Остановившись, он поднял глаза кверху — к самым верхушкам деревьев — и невольно шагнул назад. Лес был величественен. Огромные стволы уходили ввысь, переплетаясь ветвями в плотный полог, сквозь который едва пробивались лучи полуденного солнца, из-за чего на землю ложился вечный зеленоватый сумрак. Тишина стояла такая, что в ушах начинало звенеть. Ни птиц, ни стрекота насекомых, ни шороха мелких зверьков. Только ветер — единственный источник шума — гулял в кронах, заставляя листья шелестеть, и этот шелест был почти неживым, механическим, словно лес дышал через силу. Ветер был единственным, кто мог нарушить покой. Остальные обитатели леса старались не издавать лишних звуков, не заявлять о своём присутствии. Кошмары заполняли лес только ночью, но днём он тоже не был безопасен. Кроха вглядывался в глубь, и ему начало казаться, что он разглядел движение — словно кто-то выглянул из-за ствола дерева, лишь на секунду, и тут же спрятался. Он повернулся к Сальме, чтобы поделиться опасениями, и тут же получил подзатыльник.

— Не зевай. Лес не любит, когда к нему относятся неуважительно. Сосредоточься. Сколько можно тебя учить? — Сальма была крайне недовольна. — Ты мне не нравишься. Ты никому не нравишься! — Кроха сжал ручку корзинки обеими руками, словно это могло придать ему сил. Его голос дрогнул, но он старался звучать твёрдо. — Хм... — Сальма оценивающе посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Правду тебе скажет лишь идиот и ребёнок... — Отвернувшись, она посмотрела в глубь леса, словно что-то искала. Простояв так минуту, она снова повернулась к Крохе. — Вот что: раз я тебе не нравлюсь, мы разделимся. Ты пойдёшь прямо, а я пойду направо. Тебе ведь хватит храбрости зайти в лес в одиночку? Она сказала это так, будто сомневалась в нём. Будто знала, что он испугается. — Я храбрый! — Кроха выпятил грудь вперёд, сильнее сжал корзинку и почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Отлично. — Сальма довольно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то пугающее. — Значит, мы устроим соревнование. Если я соберу больше грибов, чем ты, то ты всю следующую неделю будешь делать абсолютно всё, что я скажу. Идёт? Кроха сглотнул. Делать всё, что скажет ведьма? Это звучало страшно. Но отступать было поздно. — А если я соберу больше? Сальма ехидно улыбнулась, услышав это. — Тогда я... — она не успела закончить. — Ты всем расскажешь, что я храбрый и ходил по лесу один! — Кроха чуть подпрыгнул на месте, предвкушая удивление на лицах остальных. Мало кто из них выходил в лес в одиночку. — Ты ведьма, тебе поверят! Улыбка Сальмы поблекла, словно кто-то стёр её влажной тряпкой. Она слегка кивнула и долго всматривалась в глаза Крохи — так, будто искала там что-то важное, но не нашла. Вздохнув, она отвернулась и пошла в свою сторону, не сказав больше ни слова. Кроха долго пытался понять, почему её взгляд казался ему очень грустным. Может, ей было жаль, что он так легко согласился? Или она знала, что он проиграет? Он отбросил эту мысль, повернулся к лесу. Всматриваться в глубь он не стал — только бегло окинул взглядом стволы деревьев и медленно побрёл вперёд, стараясь не думать о том, что ведьма, возможно, только что обрекла его на нечто худшее, чем сбор грибов.

Кроха уже не меньше десяти минут аккуратно передвигался по протоптанной тропинке. Земля была лишь слегка притоптана — кроме него и Сальмы мало кто бывал в этой части леса. Местные старались ходить только проверенными маршрутами, но таких становилось всё меньше. Благо, эта тропа была свежей, и лесу ещё не надоело терпеть, что этим маршрутом раз за разом топчут его владения, поэтому здесь было всё ещё безопасно. Кроха ступал мягко, стараясь не ломать сухие ветки, не шуршать листвой, не тревожить покой огромного, молчаливого пространства. Он уже прилично отдалился от поляны, но вожделенных грибов всё не было. Неожиданно его кольнула мысль: ведьма знала, в какую сторону нужно идти, чтобы собрать много грибов. Она специально отправила его прямо, чтобы собрать полную корзину и завладеть им на целую неделю. Чем она заставит его заниматься? Череда отвратительных, липких мыслей захлестнула сознание Крохи, и на глазах выступили слёзы — от обиды, от бессилия, от страха перед неизвестностью. С досады он пнул камень и, проследив его траекторию, замер. Прямо на стволе дерева, под которым приземлился камень, росли грибы. Кроха моргнул пару раз, не веря своей удаче, — оранжевые шляпки оказались на месте. Улыбнувшись, он сделал шаг в сторону своей находки, но сразу остановился. — Спасибо, — прошептал он, поднял взгляд к кронам деревьев и некоторое время стоял неподвижно. Слабый порыв ветра всколыхнул листья, и те легонько зашуршали. Лес ответил. Кивнув, Кроха подошёл к грибам, достал из кармана складной нож и начал обдумывать, как лучше сделать срез. Выбрав самый мясистый экземпляр, он ткнул в него пальцем — и разочарованно цокнул языком: гриб оказался старым, сухим, почти трухлявым. Выбрав поменьше, он надавил на шляпку — та слегка пружинила, выделив несколько капель желтоватого сока с горьковатым травянистым запахом. Удовлетворённо кивнув, Кроха принялся аккуратно срезать внешнюю кромку шляпки, снимая тонкий слой мякоти. Затем повторил процедуру со следующим грибом, орудуя ножом с почти хирургической осторожностью — лишнее нельзя, каждое движение должно быть точным, иначе мякоть испортится. Разобравшись со всеми пригодными грибами, он осмотрел остатки. Массивные, старые грибы были сухими, сморщенными, и казалось, готовы рассыпаться от малейшего прикосновения. Их он оставит лесу. Посмотрев в корзинку, он почувствовал, что у него появился шанс переиграть ведьму. Однако имеющейся мякоти было недостаточно — нужно было найти ещё грибов. Оглядевшись, он заметил, что метрах в десяти от него на стволе дерева маячит оранжевое пятно. Сегодня лес был на его стороне. Кроха ухмыльнулся и двинулся в сторону грибов, уже представляя лицо Сальмы, когда та увидит доверху забитую корзину. Ведьма всегда говорила, что лес способен дать тебе всё, что нужно для жизни, и сегодня он в этом убедился. Она также говорила, что у всего есть своя цена, но эти слова Кроха не запомнил — они вылетели из головы, как только он обрадовался находке. А может, он просто не хотел их запоминать, потому что цена всегда пугала его. Подойдя к дереву, он поставил корзинку на землю, достал из кармана нож и уже примерился к особо жирному грибу с ярко-оранжевой шляпкой, как вдруг услышал хруст. Кроха замер, так и не раскрыв складной нож. Хруст ветки в лесу был тревожным знаком. Возможно, это ведьма подкралась к нему и с досадой наблюдает за его удачей. Он пристально огляделся, но вокруг никого не было. Хруст повторился. Ветер слегка подул, колыхая листья, и по телу Крохи пробежали мурашки — от затылка до копчика, волоски на руках встали дыбом. Он был один. Никто не прятался рядом с ним, не хрустел ветками. Это лес подавал ему знак. Звал его. Кроха вздрогнул, подобрал корзинку с грибами и, припомнив, с какой стороны раздался хруст, двинулся в том направлении. Он шёл медленно, стараясь не шуметь, но лес, казалось, сам вёл его. Время от времени впереди снова слышался хруст веток — короткий, отрывистый, похожий на чей-то щелчок пальцами. Ветер трепал края его расстегнутой рубашки, словно указывая, в какую сторону нужно свернуть.

Тропинка давно кончилась, но Кроха не сбивался — шёл туда, где трещали ветки, где колыхались листья, где сам воздух становился плотнее и тяжелее. Внезапно лес затих. Ветер стих, листья больше не шелестели, даже хруст прекратился. Кроха остановился, прислушиваясь. Тишина давила на уши, звенела в голове. Постояв несколько минут, он пожал плечами и обернувшись выронил корзинку. Грибы рассыпались по земле, но он не заметил этого. Пристально вслушиваясь в знаки леса, он прошёл между двух деревьев, не обратив на них внимания, и теперь стоял в ужасе от картины, которая открылась перед ним. К одному дереву был привязан молодой парень. Его одежда была залита чем-то красным, в области живота сквозь порванную майку виднелся глубокий порез — края раны потемнели, подсохли, вокруг расплылось бурое пятно. От ствола отходили странные наросты — бледные, студенистые, они пульсировали как вены и оплетали спину, шею и руки пленника так, словно дерево обхватило добычу и пыталось поскорее пропихнуть её внутрь себя. Кроха всматривался в увиденное, не в силах отвести взгляд. В ушах появился шепот — пугающий, шипящий, которого он не слышал уже много лет. Голос был чужим и в то же время пугающе знакомым, он полз под кожу, заставлял внутренности сжиматься. Кроха моргнул — и дневной лес, скудно освещаемый едва пробивающимися сквозь густую листву лучами, потемнел. На него смотрела женщина средних лет. Её руки были привязаны к стволу, лицо превратилось в сплошную гематому — сине-багровые пятна, запёкшаяся кровь, один глаз полностью заплыл, второй смотрел с такой болью, что у Крохи перехватило дыхание. Детали расплывались, словно он смотрел через мутное стекло, — он не мог разглядеть ни черт её лица, ни одежды, только этот ужас, эту неподвижность и тишину. — Не смотри, кроха... — слова женщины звучали едва разборчиво, челюсть, видимо, была сломана, и она шевелила губами с трудом, а изо рта сочилась кровь. Спереди не хватало большей части зубов. Из-за дерева появился взрослый мужчина, перепачканный в грязи. Его лицо скрывала маска из грязи и веток. Он произносил что-то неразборчивое нараспев, словно тренировал связки перед концертом, и в этом пении было что-то древнее, бессмысленное и жуткое. Дальнейшие события навсегда вгрызлись в память Крохи, нанося непоправимый ущерб его детской психике. Женщина просила не смотреть, но он не отвёл взгляд. Его память фиксировала каждое движение, каждый звук, каждую каплю крови, которая падала на землю и впитывалась в мох. Слёзы катились из глаз, сознание заполнилось странным шёпотом — он звенел в ушах, множился, шептал сотнями голосов, и Кроха начал с силой бить себя по лицу, пытаясь выгнать непрошеных гостей. Удары сыпались один за другим: по щекам, по лбу, по носу. Кровь потекла из разбитых губ, но шёпот не стихал. — Помоги... Едва различимый хрип вырвал Кроху из кошмара. Он уставился на второго парня, привязанного к соседнему дереву. Утерев кровь из разбитого носа, Кроха несколько раз с силой моргнул, пытаясь понять, не сон ли это. Парень попытался пошевелиться, и его лицо исказилось от боли — рот раскрылся в беззвучном крике, глаза закатились. Кроха уставился на незнакомца, не зная, что делать, и принял единственно верное, на его взгляд, решение. Истошный крик разорвал давящую тишину леса — тонкий, полный ужаса и отчаяния. Тот, кто наблюдал за всей этой ситуацией, тяжело вздохнул. Поднявшись он отряхнул прилипшую листву и медленно направился в глубь леса, скрываясь между стволами.

****

Ник открыл глаза и уставился в бревенчатый потолок. Несколько секунд он пытался понять, что именно видит перед собой — тёмные, грубо отёсанные брёвна, щели между ними, куда не пробивался свет, — и, осознав, что находится в незнакомом помещении, прикрыл веки. Тело отдавало ноющей болью — тяжёлой, глухой, словно кто-то долго и старательно утрамбовывал его мышцы свинцовым кулаком. Но чем больше прояснялось сознание после сна, тем меньше ощущалась и сама боль: она таяла, растворялась, уступая место странной, почти пугающей лёгкости. Пролежав так несколько минут, Ник не сразу осознал, что слышит равномерный стук — сухой, деревянный, настырный. Открыв глаза, он повернул голову к источнику звука. Возле небольшого стола, сложенного из обработанных веток, схваченных между собой сыромятной верёвкой, на импровизированном стуле сидел невысокий, плечистый мужчина. Столешница была неровной, щербатой, с тёмными пятнами — то ли от старости, то ли от пролитой жидкости. Мужчина методично, как метроном, бил ложкой по небольшой алюминиевой кружке, и каждый удар отдавался в тишине глухим, тоскливым звоном. Его лицо, заросшее густой, нечёсаной бородой, застыло в сосредоточенном выражении — он явно пытался ударить ложкой так, чтобы извлечь определённый звук, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Заметив, что Ник пришёл в себя, мужчина резко поднялся — стул жалобно скрипнул, — выронил ложку, и та с металлическим звоном покатилась по дощатому полу. Прежде чем парень успел что-либо сказать, он выбежал из помещения. Яркий свет из на мгновение открывшейся двери больно резанул Ника по глазам — он зажмурился, заслонился ладонью, перевернулся на бок. Почувствовав, что лежит на чём-то жёстком и холодном, Ник попытался осмотреться. Только сейчас он заметил, что абсолютно голый. По пояс его укрывало старое, не раз заштопанное одеяло — серое, вытертое, с дырами, аккуратно затянутыми грубой ниткой. Сбросив его, он увидел плотно перебинтованное колено — повязка была чистой, но тугой, чуть пропитанной какой-то пахучей мазью. В остальном тело выглядело вполне нормально: никаких синяков или ссадин он не обнаружил. Даже порезы на спине, оставшиеся после того, как его волокли по земле, исчезли. Ник на мгновение решил, что все произошедшие события — просто дурной сон. Возможно, они попали в аварию потому, что Дейв выпил чуть больше, чем Ник помнил, и сейчас они находятся в каком-нибудь кемпинге, где о них позаботились неравнодушные туристы. Дверь внезапно открылась, и в помещение вошла невысокая, стройная женщина. Её лицо было довольно привлекательным — гладкая кожа, правильные черты, живые глаза, — и даже выглядело молодым, лет на тридцать с небольшим. Но шея и руки выдавали истинный возраст: тонкая, сухая кожа с едва заметными морщинами, пигментными пятнами и чуть заметными прожилками вен. По прикидкам Ника, женщине было чуть за сорок, может, под пятьдесят. Она внимательно рассматривала его тело — профессионально, без смущения, как врач или тот, кто привык к человеческой наготе. Вспомнив, что он абсолютно голый, Ник дёрнул одеяло, прикрываясь. Женщина усмехнулась — коротко, беззлобно — и, подойдя ближе, продолжила осмотр. Ник разглядывал мужчину, который прятался у неё за спиной. Бородач, только что игравшийся с ложкой, был с женщиной одного роста, поэтому слегка присел, втянул голову в плечи, и его голова лишь едва выглядывала из-за её плеча. Контраст широкоплечего, коренастого мужчины, прячущегося за спиной стройной женщины, выглядел почти комично — но смеяться Нику не хотелось. В воздухе висело что-то тяжёлое, давящее, и эта нелепая сцена только добавляла тревоги. — Как себя чувствуешь? — Женщина обладала на удивление приятным, низким голосом — мягким, но с металлическими нотками. — Что? — Ник не расслышал вопроса. Его мысли были заняты странным поведением мужчины, который таращился на него из-за плеча женщины, хлопая глазами.

— Тошнота, головная боль? Может, что-то болит в теле? — Тон женщины стал раздражённее, она говорила отчётливо, по слогам. — Я... Нет, кажется, всё нормально. — Ник невесело усмехнулся. — Не считая хренового сна. — В этом месте не снятся сны, — женщина дёрнула рукой, отпихивая от себя мужчину, который плотнее прижался к ней. — Да отстань же ты от меня! Ты же храбрец, Кроха! — Она тяжело вздохнула, потерла лоб рукой. — Иди и принеси воды. Лицо бородача — точнее, то, что было видно сквозь густую растительность — выразило абсолютную, почти детскую обиду. Губы надулись, брови съехались к переносице, глаза наполнились такой искренней, неуместной здесь обидой, что Нику на мгновение стало почти жаль его. Мужчина молча поплёлся исполнять указания и на выходе так хлопнул дверью, что она, казалось, слетит с петель. Брёвна жалобно скрипнули. Женщина закатила глаза, снова повернулась к Нику. В её взгляде мелькнуло усталое, вековечное терпение — и что-то ещё, от чего у Ника по спине пробежал холодок.

— Что это сейчас было? — Ник пытался осмыслить увиденное. В голове не укладывалось, как этот коренастый, плечистый мужчина, мог прятаться за спиной женщины, словно напуганный ребёнок. Тишина в комнате сгустилась, и каждое слово повисало в воздухе тяжёлой, давящей каплей. — Не что, а кто. Его зовут Форестом, представь себе. — Женщина позволила себе лёгкую усмешку, которая в её исполнении выглядела довольно трогательно — уголки губ дрогнули, и на мгновение её лицо стало почти домашним, тёплым. Ник заметил эту теплоту во взгляде, когда она говорила о бородаче, и что-то кольнуло его под рёбра. — Но все зовут его Крохой, на своё имя он не откликается. — Вы зовёте огромного мужика Крохой? Забавно, конечно. — Ник попытался пошутить, разрядить обстановку, но его голос прозвучал слишком нервно, а в её глазах мгновенно вспыхнула злоба. — Не вздумай смеяться над ним! — Женщина приблизилась рывком, нагнулась и прошипела слова Нику прямо в лицо. От неё пахло дымом и сухими травами. — Крохой его звала мать, до того как умерла. Точнее — её убили. — Последние слова она произнесла почти будничным тоном, безжалостно наблюдая за реакцией парня. Её глаза не мигая следили за ним. — Вот как... — Ник замялся, его горло сжалось. — Мне очень жаль. — Ага. — Женщина выпрямилась, прошлась по комнате, и её шаги — лёгкие, почти неслышные — отдавались в тишине глухими толчками. Она подошла к столу, нахмурилась, разглядывая щербатую столешницу, затем перевела взгляд на пол, нашла взглядом валяющуюся ложку и снова закатила глаза. Как бы невзначай, почти лениво, она спросила: — Ты, значит, из внешнего мира? — Я не совсем понимаю, что значит «внешний мир»... — Ник оглядывал помещение в поисках своей одежды и увидел её аккуратно сложенной возле входной двери: штаны, рубашка, ботинки — всё лежало стопкой, дожидаясь его. — А мы сейчас тогда где? — Мы в лесу. — Женщина подняла ложку, протёрла её о свою майку, поднесла к лицу, пытаясь разглядеть отражение в мутном алюминии. — Я видела, что с тобой случилось. Твоему другу повезло меньше, хотя это как посмотреть. Поэтому давай так: ты расскажешь, как именно ты сюда попал, а я немного расскажу тебе об этом месте. Немного подумав, Ник кивнул. Он начал рассказ ещё с того момента, как компания друзей собралась в одной машине и выехала из Сиэтла. Его голос звучал глухо, слова выходили с трудом, будто каждое из них приходилось вытаскивать из липкой, тягучей пучины. Он старался не упускать ни одной детали, максимально придирчиво воспроизводя всю поездку — разговоры в салоне, спор с Дейвом, выпитое пиво, полицейских на трассе, — и заканчивая моментом, когда его привязали к дереву. Женщина слушала молча, не перебивая и не задавая вопросов. Её лицо оставалось непроницаемым, только в момент рассказа о ритуале возле дерева она скривилась, словно откусила приличный кусок лимона. — И зачем же ты сюда попал? — спросила женщина, и Ник понял, что вопрос был риторическим, обращённым не к нему, а к самой себе. — Сюда уже давно не попадали люди из внешнего мира. — Твоя очередь, — Ник хотел знать, что происходит, и его голос дрогнул от нетерпения. — Ты обещала всё объяснить. — Боюсь, объяснить всё у меня не получится. — Женщина присела на импровизированный стул, и дерево под ней жалобно скрипнуло. — Но кое-что я тебе расскажу. — Она замолчала, собираясь с мыслями, и каждую секунду её молчания Ник ощущал как удар по вискам. — Ты сейчас находишься в Темнолесье. Так мы называем область, в которой живём. Когда я говорю «мы», я имею в виду тех, кто живёт в нашей общине. У городских своё представление на этот счёт. Рокмаунт находится далековато отсюда — идти около четырёх часов, — там тебе объяснят больше. — Идти? Вы меня выгоняете? — Ник почувствовал, как внутри закипает глухая, беспомощная злоба. — Среди нас тебе нет места. Лес не принял тебя. — Тон женщины не допускал возражений. Она не кричала и не ругалась — говорила ровно, жёстко, как сталь, которую не согнуть. В её словах не было ни злобы, ни сочувствия, только абсолютная уверенность в своей правоте.