Север

Глава 1 Письмо

В тот день я читал лекцию о природе исторической памяти.

Не о датах. Даты всегда казались студентам самым скучным и самым безопасным в истории. Год битвы, год смерти государя, год основания города, год падения крепости. Цифры ложатся на бумагу ровно, без крови, без запаха дыма, без человеческого крика. В них есть удобство: они создают обманчивое чувство порядка.

Я стоял у высокой доски, испачканной мелом до тусклой серости, и смотрел на лица студентов. Некоторые писали. Некоторые делали вид, что пишут. У окна сидел молодой человек в потёртом пальто и смотрел не на меня, а на снег за стеклом. Снег падал медленно, густо, почти беззвучно, будто кто-то сверху просеивал над городом серую муку.

В аудитории пахло мокрым сукном, дешёвым табаком, пылью старых книг и холодом, который студенты приносили на плечах вместе со снегом.

— История, — сказал я, — редко умирает там, где мы ставим точку в учебнике. Мы привыкли думать, что прошлое лежит позади нас: в архивах, в могилах, в руинах, в судебных протоколах, в чужих письмах. Но это не совсем так.

Я провёл мелом линию на доске.

— Прошлое не исчезает. Оно меняет форму. Становится законом, страхом, привычкой, семейным молчанием, городским слухом. Иногда — виной. Иногда — болезнью, которую наследуют люди, даже не зная её названия.

В аудитории стало тише.

Я не любил, когда студенты слушали слишком внимательно. В такие минуты начинало казаться, что я говорю не им, а самому себе.

— Государства могут переписать летописи. Семьи могут сжечь письма. Священники могут запретить имена мёртвых. Победители могут поставить памятники, а побеждённых закопать без крестов и табличек. Но всё это не уничтожает прошлое. Оно только загоняет его глубже.

Я снова коснулся мелом доски, но не написал ничего.

— И чем глубже его загоняют, тем тяжелее оно потом возвращается.

Один из студентов поднял голову.

— Вы хотите сказать, что прошлое всегда возвращается?

Я хотел ответить сразу. Хотел сказать: нет, не возвращается — возвращаются только последствия. Именно так я говорил обычно. Так было правильно. Так было научно. Так было безопасно.

Но в эту секунду дверь аудитории открылась.

На пороге стояла секретарь кафедры. В руках она держала конверт.

Простой, серый, помятый по краям. Такие конверты приходили из мест, где бумагу берегли, а слова писали редко и только по необходимости. На нём не было ничего особенного: адрес, моя фамилия, неровные штампы, след от влаги в углу.

И всё же я сразу понял, откуда он.

Есть названия, которые человек не вспоминает годами, но они всё равно живут в нём, как заноза под кожей. Не болят каждый день, не мешают ходить, не заставляют кричать. Но стоит задеть — и тело узнаёт боль раньше разума.

Я взял конверт.

Пальцы почему-то не сразу сжались. Бумага была холодной, хотя пролежала в тёплом здании, должно быть, не меньше часа. Влажный край прилип к большому пальцу.

На обороте стояло имя моей сестры.

Анна.

Я не видел её одиннадцать лет.

Нет. Двенадцать.

Я всегда путался в этом счёте.

— Виктор Сергеевич? — спросил кто-то из студентов.

Я поднял глаза.

Они смотрели на меня. Не все, но достаточно многие, чтобы я почувствовал внезапную неловкость. В аудитории стало неестественно тихо. Даже снег за окном будто падал медленнее.

Мел всё ещё был у меня в руке, но я не помнил, что хотел написать на доске.

Там, между двумя датами, осталась незаконченная линия.

— На сегодня всё, — сказал я.

Мой голос прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно.

Студенты зашевелились. Застучали крышки чернильниц, заскрипели скамьи, кто-то шепнул соседу что-то раздражённое, кто-то поспешно собрал тетради. Обычный шум конца лекции заполнил аудиторию, но до меня он доходил издалека, словно я стоял не среди людей, а за толстым стеклом.

Я не вскрыл письмо сразу.

Положил его в карман пиджака. Провёл ладонью по доске, стирая собственные слова. Мел забился под ногти. Белая пыль осела на рукаве.

Прошлое не исчезает.

Я стёр эту фразу последней.

После лекции я долго сидел в кабинете кафедры, хотя там уже почти никого не было. За окном темнело рано. Февральский вечер давил на стёкла густой синевой. Где-то в коридоре уборщица двигала ведро, и его металлический скрежет каждый раз заставлял меня поднимать голову.

Письмо лежало передо мной.

Я знал, что внутри.

Не слова — нет. Слов я ещё не читал. Но я знал их вес. Бывают письма лёгкие: приглашения, поздравления, просьбы о деньгах, чужие новости. А бывают такие, которые человек держит в руках и чувствует, как с каждой секундой они становятся тяжелее.

Я вскрыл конверт ножом для бумаги.

Почерк Анны почти не изменился. Чуть резче, чуть суше, будто каждая буква была поставлена не чернилами, а усилием.

Витя.

Дед умер.

Похороны назначены на пятницу, если земля позволит копать.

Я знаю, что ты не хотел возвращаться. Я бы не писала, если бы это касалось только похорон.

Перед смертью он несколько раз спрашивал о тебе. В последние часы говорил плохо, я не всё разобрала. Но одно я поняла точно: он хотел, чтобы ты приехал.

В доме остались его вещи и бумаги. Некоторые из них я не решаюсь трогать без тебя.

Есть ещё кое-что. Об этом лучше не писать.

Приезжай как можно скорее.

И если помнишь лампу — возьми её с собой.

Анна.

Я перечитал письмо три раза.

Потом ещё раз.

Лампа.

Слово было простым. Почти бытовым. Керосиновая лампа на столе. Лампа в сарае. Лампа в руках старика, идущего по тёмному коридору.

Но стоило мне прочесть его, как в горле появился вкус ржавчины.

Я увидел снег.

Не тот, что падал за окном кафедры. Другой. Более сухой, мелкий, колючий. Он летел почти горизонтально, бил в лицо и застревал в ресницах. Я был маленьким. На мне были варежки с пришитой резинкой, но одна варежка потерялась. Правая рука болела от холода.

Передо мной был чёрный провал в земле — как открытый рот, вырубленный в мерзлоте и камне. Снег вокруг него был ниже, чем везде, будто земля там дышала теплее остального мира. Я помнил это странно ясно: серую корку льда на досках, обломанный столбик у края, следы саней, исчезающие возле тёмного зева.

И ещё — тишину.

Такой тишины не бывает на открытом воздухе. Даже зимой, даже далеко от города, всегда что-то слышно: скрип деревьев, ветер, снег по воротнику, собственное дыхание. Но возле того провала звуки будто обрывались. Я видел, как дед что-то говорил мне, видел, как из его бороды сыпался иней, но первые слова не дошли до меня.

Он стоял рядом и держал лампу.

Жёлтый огонь дрожал в стекле, но не освещал его лица. Это тоже было неправильно. Лампа должна была отбрасывать свет на подбородок, на щёки, на глаза. Но лицо деда оставалось в тени, будто темнота из шахты лежала на нём плотнее, чем ночь.

Я помнил только бороду, покрытую инеем, и пальцы — тёмные, потрескавшиеся, с въевшейся угольной пылью. Эти пальцы сжали моё плечо так крепко, что я почувствовал боль даже сейчас, через много лет, сидя в тёплом кабинете кафедры.

Потом звук вернулся.

Он наклонился ко мне и сказал:

— Не отвечай, если услышишь своё имя.

Я хотел спросить, почему.

Но в тот же миг из глубины провала донёсся голос.

Тихий. Далёкий. Не громче шёпота, но я услышал его так ясно, будто кто-то стоял у самого моего уха.

Он позвал меня.

Я не запомнил его. Или запомнил и всю жизнь не позволял себе вспомнить. В нём было что-то старое, чужое, не из нашего языка. Не просто слово — скорее звук, который когда-то мог быть именем, если его произносили люди, жившие слишком давно.

Дед резко сжал моё плечо.

Лампа в его руке качнулась, и на миг свет упал на снег у самого входа. Там были следы.

Маленькие.

Детские.

Они вели не к шахте.

Они выходили из неё.

Я резко встал.

Стул ударился о пол и глухо отскочил. В коридоре замер скрежет ведра.

Несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Передо мной был стол, стопка студенческих работ, холодный чай в стакане, пальто на вешалке. Всё обычное, знакомое, бедное до скуки. Университет. Кафедра. Город, в котором я жил уже много лет.

Но лицо горело от мороза.

Я провёл ладонью по щеке и почти ожидал увидеть на пальцах растаявший снег. Ничего не было. Только меловая пыль под ногтями и дрожь в кисти, которую я не сразу смог унять.

Я сел обратно.

Медленно, осторожно, как садятся после болезни или после удара.

На столе лежало письмо Анны. В нём не было ни шахт, ни провала, ни детских следов на снегу. Только смерть деда, пятница, земля, которую ещё предстояло раскопать, и фраза о лампе.

Я заставил себя перечитать письмо ещё раз.

Потом сложил его по старым сгибам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.