По ту сторону реальности

Глава 1 Квартира 48

«Дай человеку абсолютный штиль — он сам придумает себе бурю»

— А ты думал, будет легко? — он усмехнулся одними уголками губ, не отрывая взгляда от дороги.

Второй шумно выдохнул, глядя в окно, за которым серыми полосами мелькал вечерний город.

— А почему, собственно, должно быть тяжело? — в его голосе не было вызова, только глухая, въевшаяся усталость. — Почему хоть раз не может быть просто легко?

— Ну… это жизнь.

— Хреновая какая-то система у этой жизни, не находишь? — он повернулся, вглядываясь в профиль собеседника. — Ты никогда всерьёз не задумывался, почему через силу должно быть вообще всё? Буквально с самого детства тебе со всех сторон вдалбливают: «Ничего, прорвёмся», «Переживём, и не такое бывало», «Терпи». Культ преодоления на ровном месте. Почему нельзя просто жить спокойно? Без надрыва, без вечной борьбы с ветряными мельницами, без вот этого вечного выживания?

Пальцы первого крепче сжались на руле. Несколько секунд в салоне слышался только ровный гул мотора да редкие щелчки поворотника.

— Не знаю, — наконец отозвался он, покачав головой. — Наверное, это просто зашито в самой нашей природе. Дай человеку абсолютный штиль — он либо сам придумает себе бурю, чтобы почувствовать себя живым, либо начнёт медленно сходить с ума от тишины. Мы не умеем существовать без сопротивления.

— Значит, мы изначально сломаны, — тихо подытожил второй, снова отворачиваясь к запотевшему стеклу.

Машина плавно притормозила на очередном красном светофоре. Капли дождя на лобовом стекле дробились в алом неоновом свете, превращая улицу в размытую абстракцию.

Водитель бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, затем повернул голову к напарнику.

— Сломаны? — он негромко хмыкнул, постукивая пальцем по рулю в такт поворотнику. — Нет. Чтобы быть сломанным, надо сначала быть кем-то идеально собранным. А нас никто не собирал. Мы просто адаптировались к среде, где каждый второй день — это проверка на прочность.

Пассажир горько усмехнулся, пальцем стирая влагу с запотевшего бокового стекла и открывая узкую полосу тёмного мокрого асфальта.

— Удобная философия. Оправдывает любую хрень, которая с нами происходит. «Мы не виноваты, среда такая».

— Это не оправдание, а факт, — спокойно отрезал водитель. Светофор переключился на зелёный, и машина мягко тронулась вперёд, рассекая лужи. — Если ты уберёшь из человека необходимость бороться за хлеб, за признание, за чьё-то прощение или просто за право вдохнуть завтра утром — что от него останется? Пустая оболочка на диване.

— Останется покой, — тихо произнёс второй. — Просто чёртов покой. Ты хоть помнишь, когда последний раз просыпался и не чувствовал этой тяжести в груди? Будто ты уже кому-то что-то должен с первой секунды дня.

Водитель помолчал. Его взгляд снова зафиксировался на мокрой трассе, уходящей вглубь спальных районов.

— Помню, — наконец глухо сказал он. — В детстве. Когда казалось, что за окном не серый бетон, а целый мир, который только и ждёт, когда ты выйдешь во двор.

— И куда это делось?

— Никуда. Мы просто выросли и поняли правила игры. Либо ты давишь на газ, либо стоишь на обочине и смотришь, как мимо проезжают другие.

Пассажир откинул голову на подголовник и закрыл глаза, слушая мерный шелест шин по мокрому асфальту.

— А если я больше не хочу играть по этим правилам?

— Придётся, — не оборачиваясь, повторил Глеб. Его голос долетал глухо, будто сквозь слой плотной ваты. — Потому что другой дороги у нас сегодня всё равно нет. Держись, сейчас на мост выезжаем.

Кирилл не ответил. Он снова прижал лоб к холодному боковому стеклу. Монотонная вибрация кузова, убаюкивающий шелест шин по мокрому асфальту и ровное, гипнотическое щёлканье реле поворотника медленно вытягивали из него остатки сил. Огни фонарей за окном начали вытягиваться в длинные, расплывчатые золотые нити. Мысли путались, тяжелели, пока серый вечерний город окончательно не растворился в темноте закрытых век.

Сон не принёс облегчения. Он навалился резко, с привкусом железа и запахом сырой штукатурки.

…Они снова поднимались по этой чёртовой лестнице. Девятиэтажка в спальном районе, тёмный подъезд, неработающий лифт и гулкий стук тяжёлых подошв Глеба на пролётах.

Пятый этаж. Квартира сорок восемь. Дверь из дешёвого дерматина с выдранным глазком.

— Кирилл, держи контур, — голос Глеба звучал сухо, по инструкции.

Но внутри всё уже пошло наперекосяк. Никакой привычной гнили или едкого запаха распада — на лестничную площадку из приоткрытой щели пахло уютом. Жареной картошкой, сливочным маслом и чем-то неуловимо домашним, из далёкого детства.

Кирилл толкнул дверь.

В узком коридоре горел мягкий тёплый свет. На кухне спиной к ним стояла женщина в домашнем фартуке, спокойно помешивая ужин на плите, а в дверном проёме на коленях стоял мужчина лет сорока пяти. В растянутом свитере, с мокрым от слёз лицом, он судорожно, до побелевших пальцев сжимал в объятиях мальчишку в школьной рубашке.

— Пап, ты чего так вцепился? — пацан растерянно улыбался, пытаясь высвободить плечи. — Руки ледяные… Замёрз на улице?

Кирилл знал их личное дело наизусть.

В «базовой» ветке этот мальчишка двенадцать лет лежал под гранитной плитой на Южном кладбище — нелепая авария на пешеходном переходе промозглой осенью. Жена этой трагедии не выдержала: бесконечные упрёки, взаимное молчание, бессонные ночи и пустая детская выжгли их брак дотла за полгода. Она собрала вещи, подала на развод и уехала в другой город, лишь бы не видеть этих стен. Мужчина остался один в трёх комнатах с облупившимися обоями, каждый вечер глуша водкой звенящую, мёртвую тишину.

А сейчас ткань вероятности лопнула, сшив обратно всё, что было разорвано в клочья. Жена снова была здесь, счастливая, спокойная, пахнущая уютом. Сын стоял рядом и дышал.

Прибор под курткой Кирилла противно заверещал, стрелки индикаторов забились в красной зоне — аномалия росла, перекрытия дома начинали незаметно вибрировать, готовые сложиться внутрь от перегруза. Чужое, невозможное счастье медленно разрушало законы физики вокруг себя.

Мужчина обернулся на резкий писк сканера. Увидев двоих в мокрых куртках на пороге, он мгновенно всё понял.

— Мужики, не надо… — он поднял на них затравленный, молящий взгляд, инстинктивно закрывая собой сына и оттесняя его вглубь кухни к матери. — Я всё отдам. Забирайте квартиру, забирайте всё, что есть. Только не это. Пожалуйста. Дайте мне просто дожить с ними… хотя бы до утра.

— Кирилл, таймер! — Глеб уже вскрывал щиток, методично вгоняя клеммы стабилизатора и принципиально не глядя в сторону кухни. — Сорок секунд до схлопывания сектора. Проводи отсечение. Живо!

Пальцы Кирилла на тяжёлом корпусе сбрасывателя онемели. Рука дрожала. В горле встал тяжёлый ком. Мужчина полз к нему по линолеуму, вцепившись в мокрую штанину, а мальчик за его спиной испуганно замер, не понимая, почему мама у плиты вдруг застыла, словно восковая фигура.

«Держи контур. Просто держи контур, Кирилл. Никаких эмоций. Только регламент…» — эхом звенело в ушах.

— Кирилл, жми! — рявкнул Глеб.

Щелчок тумблера.

Сухой, ослепительный треск озона. Вспышка разорвала пространство — и в ту же секунду тёплое сияние лампы, запах ужина, силуэт женщины и мальчик начали рассыпаться мелким серым пеплом, растворяясь в воздухе. Мужчина закричал страшно, по-звериному, хватая руками пустой воздух, где только что стоял его сын. Но крик оборвался на полуслове.

Вспышка погасла.

Темнота. Облупленные обои. Запах сырости, плесени и застарелой пыли. Тишина, от которой закладывало уши. И только тяжёлое, неподвижное тело мужчины на грязном линолеуме среди разбросанных пустых бутылок — человека, которого они только что силой затащили обратно в его персональный ад.

Машину резко тряхнуло на дорожном стыке моста.

Кирилл дёрнулся, сдавленно втянул воздух ртом и распахнул глаза. Сердце колотилось в горле, пальцы мелко дрожали, а во рту стоял едкий, кислый привкус озона.

Глеб не повернул головы, лишь переложил руку на руле.

— Приехали почти, — негромко сказал он, глядя на мокрый асфальт. — Не дёргайся. Это просто откат.

Автомобиль свернул с моста, нырнул в лабиринт тёмных спальных дворов и мягко затормозил у глухой торцевой стены старой панельки. Двор был пуст, в лужах дробились редкие жёлтые окна верхних этажей.

Глеб заглушил мотор. В салоне сразу стало непривычно тихо, только капли дождя мерно барабанили по крыше.

— Вылезай, — Глеб щёлкнул замком и достал из кармана связку ключей без брелока. — Домой тебе сегодня нельзя. В таком состоянии на порог сунешься — к утру давление долбанёт под двести, а в зеркале чужое лицо начнёшь видеть. Переночуем на «двойке».

«Двойкой» они называли служебный отстойник — двухкомнатную квартиру на втором этаже. По документам она числилась за одиноким ветераном труда, тихо скончавшимся пять лет назад в областной больнице, но по базам загса и Росреестра благодаря тринадцатому отделу он всё ещё числился живым, а счета за коммуналку исправно закрывались автоматическими переводами. Соседи по площадке были уверены, что тихий старик давно перебрался к дочке за город, а сюда лишь изредка заезжают его немногословные племянники.

Они молча поднялись по тёмной лестнице. Глеб открыл массивную железную дверь с тремя замками. Внутри пахло старым деревом, аптечной настойкой пустырника и холодом нежилого помещения. Никаких личных вещей, фотографий на стенах или ковров — только два продавленных дивана, тяжёлые блэкаут-шторы, не пропускающие ни грамма уличного света, и металлический шкаф в углу с медикаментами и приборами дегазации.

Глеб первым делом бросил на стол тяжёлый кейс со стабилизатором, с металлическим стуком лёг на полку сбрасыватель Кирилла. Затем Глеб подошёл к аптечке, достал две ампулы с прозрачным раствором и одноразовые шприцы.

— Садись, — кивнул он Кириллу на диван, щёлкая пальцем по стеклу ампулы. — Закатай рукав. Сейчас нейростабилизатор вгоним, минут через десять руки перестанут дрожать, и тошнота уйдёт.

Кирилл опустился на край дивана, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Кожу до сих пор покалывало, словно от статического электричества, а перед глазами всё ещё вспыхивал тот серый пепел, в который рассыпался чужой ребёнок.

— Глеб… — глухо позвал он из-под ладоней.

— М? — Глеб со скрежетом сорвал колпачок со шприца.

— А если в нашей собственной «базе» мы тоже чья-то стёртая ветка? Если кто-то точно так же нажал тумблер, оставив нас вот в этой серости?

Глеб на секунду замер со шприцем в руке. Его лицо в тусклом свете кухонной лампы показалось высеченным из камня. Затем он подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь Кириллу на плечо и коротко, без злости ответил:

— Даже если и так. Какая теперь разница? Рукав закатывай.

Глава 2 Больше не человек

«Чтобы спасти целое здание, кто-то должен молча выжечь одну квартиру»

Нейростабилизатор выжигал мысли медленно, слой за слоем. Действие препарата напоминало густой промышленный растворитель: сначала онемел затылок, затем из мышц ушла мелкая дрожь, а к четырём утра в черепе остался лишь стерильный, монотонный шум, похожий на шипение ненастроенного радиоприёмника. Тошнота отступила, оставив на языке привкус сырой извести. Кирилл лежал на продавленном диване «двойки», уставившись в потолок. В комнате царил непроглядный мрак — тяжёлые блэкаут-шторы глушили любые отблески уличных фонарей. Из соседней комнаты доносилось мерное, тяжёлое дыхание Глеба. Напарник засыпал мгновенно, по армейской привычке отключаясь ровно на четыре часа между фазовыми сменами.

Сон к Кириллу так и не пришёл. Он бесшумно поднялся, сел на край дивана и провёл ладонями по лицу. Кожа была сухой и холодной. Нащупав в темноте свои армейские ботинки, он на цыпочках вышел в узкий коридор «отстойника».

Его куртка — тяжёлая, шуршащая мембранная ветровка со скрытыми карманами под экранирующий кевлар — висела на гвозде у входной двери. До сих пор сырая, пахнущая осенней гарью и дорожной пылью.

Кирилл машинально сунул руку в глубокий боковой карман за сигаретами, но пальцы наткнулись на что-то твёрдое, угловатое и совершенно чужое.

Он замер.

Сердце, только что утихомиренное химией стабилизатора, глухо и болезненно толкнулось в рёбра.

Пальцы медленно сомкнулись вокруг предмета. Гладкое полированное дерево, холодное металлическое кольцо и два плоских английских ключа.

Память мгновенно вернула его на несколько часов назад. Пятый этаж. Квартира сорок восемь. Дверь распахивается, в коридоре хлещет поперечный гравитационный сдвиг — ткань пространства уже трещит, пол уходит из-под ног. Входя в прихожую, Кирилл плечом сносит хлипкую настенную вешалку. Что-то с металлическим звяканьем срывается с крючка, падает прямо в распахнутый карман его расстёгнутой штормовки, а в следующую секунду Глеб уже вбивает клеммы контура, орёт про таймер, и пальцы вжимают тумблер сбрасывателя…

Кирилл медленно вытащил руку и разжал ладонь в тусклой полоске света, пробивавшейся из-под кухонной двери.

На ладони лежали два плоских ключа на металлическом кольце, а к кольцу на потёртом кожаном шнурке был привязан брелок: вырезанный вручную деревянный конь из светлого, почти белого дерева под лаком, с подрезанной гривой и сколотым левым ухом.

Дерево пахло лаком и чужим домом.

Кирилл сжал фигурку так, что дерево врезалось в кожу. Это было физически невозможно.

При штатном отсечении фазовый сбрасыватель аннигилирует всё, что принадлежит искусственной ветке. Люди, мебель, воздух, запахи — всё должно было осыпаться нейтральным пеплом и схлопнуться в точку сингулярности. Этот брелок висел в прихожей несуществующей квартиры несуществующей семьи. Он был фантомом, математической погрешностью.

Но он лежал на его ладони. Плотный, реальный, осязаемый.

— Не спится? — раздался из темноты низкий голос.

Кирилл молниеносно сжал кулак и спрятал руку обратно в карман куртки, едва сдержав судорожный выдох.

В дверном проёме кухни стоял Глеб. Уже одетый в тёмный форменный свитер, босой, со стаканом мутной водопроводной воды в руке. Его тяжёлый, сканирующий взгляд скользнул по фигуре Кирилла.

— Воды попить встал, — ровно ответил Кирилл, стараясь не менять дыхания. — И стабилизатор… голова гудит.

Глеб сделал глоток, не сводя с него глаз, затем коротко кивнул на настенные часы:

— Пять сорок. Собирайся. В семь надо быть на объекте. Аналитикам надо сдать логгеры и закрыть протокол по сорок восьмой, пока город не проснулся.

Здание городского БТИ на окраине промышленной зоны выглядело образцово-уныло: облупленный серый фасад позднесоветской постройки, пыльные жалюзи на окнах и выцветшая вывеска. Обыватели видели здесь лишь архив технической документации и ленивых делопроизводителей.

О том, что под двумя этажами пыльных папок с поэтажными планами находится глубокий защищённый бункер Тринадцатого отдела, знали единицы.

Спустившись на служебном грузовом лифте на уровень «минус три», напарники прошли сквозь шлюз дегазации. За бронированными дверями стоял привычный низкочастотный гул: тяжело ворочались фазовые накопители, пахло канифолью, машинным маслом и крепким дешёвым кофе.

— Сдаём снаряжение в шестой бокс, — бросил Глеб.

Они вошли в отсек приёмки в полной выкладке: Глеб нёс тяжёлый опечатанный кейс стационарного стабилизатора контура, Кирилл — ручной сбрасыватель в защитном кофре. В кармане форменных брюк

Кирилла, бережно завёрнутая в бумажную салфетку, лежала деревянная фигурка коня. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках. Пройти мимо входных рамок удалось чудом — дерево и латунные ключи не давали явного фазового фона, пока спал сбрасыватель, но риск был колоссальным.

В аналитическом отсеке за длинным пультом с десятком мониторов сидел Воронов — ведущий диагност отдела. Человек без возраста, с бледным лицом архивной крысы и цепкими, воспалёнными от вечного мерцания экранов глазами.

— Сорок восьмая? — сухо спросил Воронов, не отрываясь от клавиатуры и принимая оба прибора.

— Зачищено в ноль. Вторичных флуктуаций нет, — Глеб опустил кейс стабилизатора на стеллаж, а Кирилл выложил сбрасыватель на мягкое антистатическое покрытие стола.

Воронов подключил интерфейсный кабель к разъёму сбрасывателя и начал считывать телеметрию импульса.

На экранах побежали графики. Зелёные кривые вероятностного распада рисовали аккуратные нисходящие параболы. Воронов лениво крутил колесо мыши, пока кривая массы внезапно не замерла на финальном отрезке, выдав узкий жёлтый зубец ошибки.

Пальцы аналитика замерли на клавиатуре.

— Так, — протянул Воронов, придвигаясь ближе к экрану. Его брови медленно поползли вверх. — А вот это что за фокусы?

Кирилл почувствовал, как спина под форменной курткой мгновенно покрылась ледяной испариной.

— В чём дело, Воронов? — нахмурился Глеб. — Контур держали ровно сорок секунд, отсечение прошло по первому протоколу.

— По протоколу-то по первому, — аналитик ткнул пальцем в жёлтый зубец на мониторе. — Только дельта схлопывания не бьётся. Баланс массы и энергии не сошёлся.

Воронов нажал пару клавиш, и терминал высветил сухое предупреждение системы калибровки: НЕСООТВЕТСТВИЕ ФАЗОВОЙ МАССЫ: -14.2 г.

— Четырнадцать граммов, — тихо произнёс аналитик, поворачиваясь в кресле к оперативникам. Его взгляд стал острым, как скальпель. — Ровно четырнадцать граммов материальной структуры не вернулись в базовую ветку. Они не аннигилировали при импульсе сбрасывателя. Где они, Глеб?

Глеб наклонился над столом, вглядываясь в цифры:

— Погрешность излучателя. Прибору шестой год пошёл, на прошлой неделе в третьем секторе клеммы грелись. Спиши на аппаратную погрешность матрицы.

— На матрицу можно списать две десятых грамма, — отрезал Воронов. — А четырнадцать — это предмет. Плотный физический объект. Вы квартиру перед отсечением полностью заблокировали? Контур нигде не пробило? Ничего за пределы поля не выбросило взрывной волной?

— Ничего, — ровным, почти мёртвым голосом вмешался Кирилл, шагнув вперёд. — Мужчина пытался прорваться к выходу, контур дрогнул на третьей секунде. Возможно, локальный микросдвиг в дверном проёме. Рассеялось в перекрытиях здания.

Воронов несколько секунд сверлил Кирилла тяжёлым взглядом, затем раздражённо выдохнул и вбил служебную команду в консоль:

— Ладно. Оформлю как калибровочный сбой излучателя. Но если центральный сейсмограф до вечера не выровняет фон в этом квадрате — пойдёте на полную фазовую томографию. Оба.

Он захлопнул журнал приёмки и махнул рукой в сторону коридора:

— Идите на третий этаж. Сова уже полчаса вас ждёт. Там ЧП.

Полковника Савельева между оперативниками не зря звали «Совой».

Дело было не только в его привычке бодрствовать исключительно по ночам, когда ткань реальности истончалась сильнее всего, но и в тяжёлом, гипнотическом взгляде круглых, немигающих глаз под нависшими веками. Казалось, Савельев способен поворачивать голову под невозможными углами и видеть человека насквозь — вместе со всеми его служебными грехами, сомнениями и фазовым откатом.

В его кабинете пахло крепким табаком и остывшим чаем. На большой настенной карте города горели сразу шесть красных светодиодных меток. Четыре из них уже мигали серым — отработанные адреса. Но две оставшиеся пульсировали тревожным багровым светом.

Сова даже не поднял головы от бумаг, когда они вошли.

— Бросайте рапорты на стол, садитесь, — глухо бросил полковник и щёлкнул тумблером на проекторе.

На экране появилось фото: обычный гаражный кооператив на севере города, а следом — детальная диаграмма фазового разрыва.

— Это зафиксировано сорок минут назад на Сортировке, — сухо произнёс Сова, уперев тяжёлый взгляд в оперативников. — И это уже пятый случай за декаду. Одинаковая картина, одинаковая глубина прокола. Сорок восьмая квартира была лишь звеном в цепи.

Глеб нахмурился:

— Слишком высокая частота для спонтанных флуктуаций. Пространство так само по себе не рвётся.

— Вот именно, — отчеканил полковник. — Оно не рвётся само. Его режут. Намеренно и очень профессионально.

Сова переключил слайд. На экране появились три портрета разных людей: спившийся хирург, мать-одиночка, потерявшая дочь в теракте, и тот самый мужчина из сорок восьмой квартиры.

— Кто-то методично ищет сломленных людей, — голос Савельева стал ледяным. — Тех, чья жизнь в нашей базовой ветке превратилась в ад. Им дают «маяк» — портативное фазовое реле старого образца. Человек активирует его, конструирует вокруг себя идеальный карман реальности — возвращает близких, переписывает ошибки прошлого. А расплачивается за это устойчивость всего городского сектора. Ещё два таких разрыва, и у нас сложится несущая сетка вероятностей. Начнётся каскадный коллапс.

— Кто это делает? — спросил Кирилл. Рука в кармане невольно коснулась салфетки с деревянным конём.

Сова медленно, по-птичьи наклонил голову к плечу и посмотрел на Кирилла в упор:

— Почерк нам знаком. Модифицированные стабилизаторы серии «Вектор-4». Такие стояли на вооружении Отдела до реформы десятого года.

В кабинете повисла мёртвая тишина.

— Нестеров, — тихо сказал Глеб. В его голосе впервые за всё время прорезалось напряжение. — Его списали как погибшего при ликвидации разрыва на плотине.

— Тела мы так и не нашли, — отрезал Сова. — Семь лет он молчал, а теперь объявился. И он не просто создаёт карманы. Он ведёт с нами войну. Нестеров знает все наши протоколы, все частоты зачистки. Он знает, что мы придём и всё сотрём. И он хочет, чтобы город видел, как Отдел уничтожает чужое счастье.

Полковник бросил на стол оперативную папку:

— Адрес нового прокола — улица Белинского, старый дом возле парка. Там сейчас разворачивается нестабильный сектор шестого класса. Получайте свежие комплекты в арсенале и выезжайте немедленно. Задача прежняя: локализация, отсечение, стабилизация базы.

Савельев сделал паузу и вперил немигающий взгляд прямо в глаза Кириллу:

— И помните. Никакой жалости. Каждая фальшивая ветка, которую вы пожалеете, приближает конец реального мира. Свободны.

Они спустились в арсенал. Дежурный оружейник молча выставил на резиновую дорожку два свежих чёрных кейса: новый полевой стабилизатор контура с нетронутыми пломбами и откалиброванный сбрасыватель с полной батареей накопителя. На металле хищно поблескивали свежие штампы службы фазового баланса.

Глеб проверил защёлки, перехватил кейс за ручку и молча зашагал к выходу. Кирилл закинул ремень сбрасывателя на плечо, чувствуя его привычную тяжесть.

Они вышли на служебную парковку. Над городом висело тяжёлое свинцовое небо, моросил мелкий холодный дождь, превращая грязь под ногами в скользкое месиво.

Глеб открыл багажник, закинул аппаратуру и обошёл машину. Сев за руль, он не стал сразу трогаться — повернул ключ, дождался, пока загорятся индикаторы приборной панели, и уставился на лобовое стекло, по которому стекали струи воды.

Кирилл остался стоять у пассажирской двери. Он достал из пачки сигарету, спрятал огонёк зажигалки в ладонях и глубоко затянулся. Едкий дым обжёг пересохшее горло, но так и не смог перебить фантомный металлический привкус озона.

В кармане форменных брюк четырнадцать граммов полированного дерева жгли бедро сквозь плотную ткань.

Он опустил руку в карман. Пальцы нащупали сколотое ухо деревянной фигуры.

Если этот предмет не рассыпался в прах, значит, отсечение не было абсолютным. Значит, часть той квартиры — часть того невозможного, украденного тепла — смогла зацепиться за эту реальность. Просочиться сквозь лезвия сбрасывателя.

«Каждая фальшивая ветка, которую вы пожалеете…» — звучали в ушах слова Совы.

— Кирилл, садись, — донеслось из приоткрытого окна машины. Голос Глеба был глухим и ровным. — Время идёт. До Белинского по этим пробкам минут сорок толкаться.

Кирилл бросил окурок в лужу, проводил взглядом вспыхнувшую и тут же погасшую в грязной воде искру и сел на переднее сиденье.

Машина плавно тронулась, выезжая из промзоны на центральные улицы. Дворники с ритмичным скрипом размазывали воду по стеклу. Город за окном жил своей обычной, слепой жизнью: сонные люди жались под зонтами на остановках, мокли серые вывески магазинов, с визгом тормозили переполненные маршрутки. Никто из них даже не догадывался, что всего в паре кварталов отсюда ткань мира трещит по швам, готовая разорваться в клочья от чужой невыносимой тоски.

Глеб молчал, цепко удерживая руль обеими руками. Его лицо казалось застывшей маской из серого гипса.