Пустокровный

Глава 1. Пустая кровь

Род Заряновых угасал красиво. По крайней мере, мы старались, чтобы со стороны это выглядело именно так.

Я шёл через Большой Терем последним из наследников – так велел обычай, ставивший роды по старшинству Крови, а нас, Заряновых, давно отодвинули в самый хвост. Под высокими сводами, расписанными зарёй и грозами давно мёртвых битв, собрался весь цвет Нави: главы родов в шитых золотом ферязях, их наследники, дознатели Совета, бояре, чья кровь текла от первых, кто пришёл в этот мир, когда он ещё был молод. Воздух пах воском, дорогими притираниями и тем особым холодком, какой бывает там, где много силы и мало милости.

Я был одет в лучшее, что у нас осталось. Лучшее – это, значит, кафтан, который Млада перешивала три ночи, скрывая, что прежний хозяин ткани был вдвое шире меня. Сапоги начищены так, что почти не видно, где трещит подошва. Достоинство стоит дёшево, если уметь его носить. А носить его нас, Заряновых, ещё не разучили – это последнее, чего у рода не отнять, потому что это единственное, что не продаётся за долги.

– Держи голову, – тихо сказал у меня за плечом Тихомир. Старый дядька шёл на полшага позади, как положено воину при наследнике, хотя воевать ему было уже не с кем, а наследник у него остался один – я. – Они пришли смотреть, как ты сломаешься. Не давай зрелища.

– Не дам, – ответил я одними губами.

Млада шла по другую руку, прямая, как тетива. Сестра держала род на своих плечах с того дня, как схоронили отца, и научилась улыбаться так, что улыбка резала не хуже ножа. Сегодня она не улыбалась. Сегодня нас привели на смотрины Крови – обряд, который Совет правит раз в три года, чтобы измерить силу молодых наследников и записать, чья кровь чего стоит. Для сильных родов это праздник. Для нас – приговор, который вынесут при всех.

Посреди Терема, на возвышении, лежал Камень.

Родовой Камень Совета – глыба тёмного, как ночная вода, кристалла в рост человека. Древний, как сама Навь. Когда наследник касался его и пускал в него свою Кровь, Камень отзывался: вспыхивал цветом рода, и по высоте, по чистоте, по яркости свечения Совет читал, чего стоит молодая ветвь. Чем древнее и чище кровь, тем выше горит. Так в Нави мерили людей. Так мерили всегда.

Наследники подходили один за другим.

Сын рода Светловых зажёг Камень ровным золотым столбом – по залу прошёл одобрительный гул. Дочь Мещёрских – глубоким пурпуром, и старая княгиня Мещёрская позволила себе кивнуть. Кровь пела в Камне, роды считали друг друга глазами, шептались, делали ставки на будущие браки и союзы. Всё как всегда. Всё по старшинству.

А потом к Камню вышел Гордей Бельский, и зал подобрался.

Бельские давили нас третий год. Сильный, богатый, наглый род, чьи земли обступили наши со всех сторон, как вода обступает тонущий островок. Они выкупили наши долги, прибрали наши покосы, и теперь им оставалось малое – забрать имя. Гордей, наследник, был мне ровесником, но смотрел на меня так, как смотрят на грязь под сапогом, которую неловко счищать на людях.

Он коснулся Камня – и тот вспыхнул багровым пламенем чуть не до сводов. Кровь Бельских была сильна, что правда, то правда. Зал отозвался рукоплесканием. Гордей обвёл Терем взглядом победителя, и взгляд этот, обойдя круг, остановился на мне. Он улыбнулся – широко, сыто, предвкушая.

– А теперь, – объявил распорядитель Совета, сверившись со свитком, и в голосе его прорезалась та брезгливая жалость, какой говорят о покойниках, – род Заряновых. Наследник Радмир.

По залу прокатился смешок. Тихий, воспитанный – здесь умели смеяться так, чтобы потом нельзя было призвать к ответу. Я слышал, как за спиной кто-то сказал вполголоса: «Пустокровный пожаловал», – и кто-то другой хмыкнул в ответ.

Пустокровный. Это прозвище приклеилось ко мне с малолетства, когда стало ясно, что дар рода Заряновых во мне не проснулся. У каждого рода свой дар, своя печать в Крови, передаётся из поколения в поколение. У Заряновых был «зарь» – так звали его в старых свитках, хоть никто уже и не помнил толком, что он давал; род угасал так давно, что дар не показывался три поколения. А во мне Камень не находил и тени. Пусто. Ноль. Будто и нет во мне крови вовсе.

Я пошёл к возвышению.

Я шёл сквозь этот выверенный, воспитанный смех, и держал голову, как велел Тихомир, и думал о том, что унижение – вещь привычная, если носить его каждый день с детства, как ту одежду с чужого плеча. К нему привыкаешь. Оно перестаёт жечь. Остаётся только холодный, ясный расчёт: пережить этот час, не дать зрелища, увести Младу и Тихомира домой, и завтра снова искать, чем заткнуть очередную дыру в умирающем хозяйстве рода.

Я положил ладонь на Камень.

Камень был холодный и гладкий, как лёд на реке в начале зимы. Я толкнул в него свою Кровь – так, как учил отец, как учат каждого наследника: открой жилу души, пусти силу рода в кристалл, и пусть он скажет, чего ты стоишь.

Камень остался тёмным.

Ни искры. Ни тени свечения. Тёмная вода кристалла даже не дрогнула, будто я касался его не живой рукой, а перчаткой, набитой соломой. По залу прошелестел вздох – не удивления, нет. Удовлетворения. Они получили то, за чем пришли. Род Заряновых при всём Совете, под священным Камнем, признан пустым. Бумага написана, печать поставлена. Теперь Бельские могут забрать имя без всякого стыда – кто упрекнёт сильных за то, что они прибрали пустое место?

– Пусто, – огласил распорядитель, и в свитке заскрипело перо. – Род Заряновых, наследник Радмир: Кровь не отзывается. Запись внесена.

Я убрал руку с Камня. Лицо я держал. Это я умею – держать лицо, когда внутри обвал. Я повернулся, чтобы уйти на своё место в хвосте, и пережить ещё час, и увести своих домой.

Но Гордею Бельскому одной бумаги было мало.

– Постой, Зарянов, – окликнул он, выходя на середину, и голос его разнёсся под сводами лениво и громко. – Совет записал, что в тебе пусто. А мне вот любопытно. Камень – он мёртвый, он мерит кровь. А ну как в тебе хоть на холопский тычок что-нибудь да есть? Давай проверим по-нашему, по-боярски. По-честному.

Он поднял руку, и на ладони его, свиваясь, набух багровый сгусток родовой силы Бельских – «полымя», бьющее жаром и волей. Этим полымем Бельские триста лет жгли врагов на дуэлях чести. Удар такой силы человека без дара не калечит. Убивает.

– Гордей, – резко сказал кто-то из старших Бельских, привставая. Даже им показалось слишком.

– Дружеская проверка, – не оборачиваясь, бросил Гордей, и в голосе его была та весёлая жестокость, какой балуются те, кому всё сходит с рук. – Если в нём есть кровь – заслонится. Если пусто – так и невелика потеря, верно? Пустое место.

Распорядитель замешкался со свитком. Совет молчал – а молчание Совета – это тоже приговор. Никто не вступился за пустокровного. Заслонить меня было некому: Тихомир рванулся было с места, но между нами были три ряда бояр и весь вес обычая, а Млада сжала кулаки так, что побелели костяшки, и я видел в её глазах, что она сейчас бросится и погибнет вместе со мной, потому что больше у неё ничего не осталось.

И в этот миг, когда багровое полымя сорвалось с ладони Гордея и пошло на меня, неся жар и смерть, во мне впервые в жизни что-то открыло глаза.

Не сила. Я не почувствовал силы – я и не знал, что это такое, никогда не знал. Я почувствовал зрение. Будто с глаз сдёрнули повязку, которую я носил, сам того не ведая, все двадцать лет.

Я увидел шов.

Полымя Бельского, летящее в меня, перестало быть стеной огня. Я увидел, как оно соткано – из тонких нитей воли и крови, свитых в жгут, и в этом жгуте, как в любой пряже, был узел, начало, тот единственный стежок, на котором держится всё полотно. Я видел его так ясно, будто Гордей протянул мне свою силу на ладони и показал: вот здесь я её завязал.

И я потянул за этот стежок.

Не рукой. Чем-то, чему у меня не было названия, – волей, изнанкой, той частью себя, которую Камень не сумел нащупать, потому что её нельзя зажечь, ею можно только гасить. Я ухватил узел чужого полымя и распустил его, как распускают плохо завязанный шнур.

Багровое пламя, не долетев до меня и на локоть, осыпалось. Не погасло – именно осыпалось, рассыпалось искрами и пеплом, будто его никогда и не свивали. А следом, по той же нити, что вела к Гордею, отдача хлестнула обратно – в него. Гордей Бельский, гроза дуэлей, наследник сильнейшего рода, вскрикнул и рухнул на колени, схватившись за руку, из которой только что ушло его триста-лет-копленное полымя. Лицо его перекосило не от боли даже – от ужаса. Так пугается человек, у которого отняли то, что он считал собой.

В Тереме стало очень тихо.

Я стоял невредимый там, где должна была остаться обугленная тень пустокровного. Стоял и сам не понимал до конца, что сделал. Руки мои были пусты. Камень за спиной по-прежнему чёрен и мёртв – он не зажёгся, не отозвался, он так и читал во мне ноль.

Ноль. А наследник Бельских стоял на коленях с погасшей Кровью и смотрел на меня снизу вверх так, как смотрят на нечисть.

Вот тогда я и понял первое, что определит всю мою новую жизнь, хотя слов для этого у меня ещё не было. Камень не лгал. Во мне правда было пусто – в том смысле, в каком пусто в нём ничего не зажечь. Моя кровь не светит. Моя кровь – та, о которую гаснут чужие огни. Я не слабее одарённых. Я то, против чего их дар бессилен.

В мире, где сила – это наследуемая Кровь, я был не браком. Я был концом их арифметики. Просто никто, и я в первую очередь, об этом ещё не знал.

– Что… – прохрипел Гордей, поднимаясь, цепляясь за руку родича. – Что ты сделал, пустокровный?

– Ничего, – сказал я.

Это было почти правдой, и потому прозвучало страшнее лжи. Я и впрямь не сделал ничего, что умеют делать в Нави. Я не зажёг, не ударил, не пролил крови. Я просто развязал то, что он завязал. И от этого «ничего» наследник сильнейшего рода стоял с пеплом вместо силы, а весь Совет молчал, не зная, как это записать в свиток.

Я обвёл взглядом зал. Те же лица, что минуту назад смеялись воспитанным смехом, теперь смотрели иначе. Не с уважением – до уважения было далеко. С тем первым, опасливым непониманием, с какого начинается либо страх, либо охота. Я ещё не знал, что из этого опаснее.

И только один человек в Тереме смотрел не так, как все.

В дальнем ряду, среди дознателей Совета, стоял немолодой боярин в неприметном тёмном платье – из тех, кто на смотринах не блистает Кровью, а смотрит и запоминает. Велемир, дознатель. Я не знал тогда его имени. Я просто отметил взглядом, как все остальные глазеют на коленопреклонённого Гордея, а этот один смотрит на меня. Внимательно. Без смеха и без страха. Так смотрит охотник, наткнувшийся в чаще на след зверя, которого считали выведенным под корень триста лет назад.

Он чуть склонил голову – будто отмечая меня галочкой в каком-то своём, невидимом свитке.

– Радмир, – тихо позвал Тихомир, наконец пробившийся ко мне сквозь оцепеневших бояр. Старый воин был бледен, и в глазах его мешались страх и что-то ещё, чему я тогда не нашёл названия, а после понял – надежда. – Уходим. Сейчас же. Пока они не опомнились.

Мы уходили из Большого Терема втроём – пустокровный наследник, его сестра и старый дядька, – и нам уступали дорогу. Впервые за много лет роду Заряновых уступали дорогу. Не из почтения. Из того, что сильнее почтения и старше его: из непонимания, которое боится.

За спиной осталась запись в свитке Совета: «Кровь не отзывается». А рядом с ней, незаписанное ни в один свиток, лежало то, чего Навь не видела триста лет и о чём я сам узнаю ещё не скоро.

Пустую кровь Заряновых сегодня списали при всём честном Совете. Так когда-то списывают изношенное, ненужное, отслужившее.

А списанному, как я начал догадываться уже тогда, выходя под высокими сводами на холодный навий рассвет, нечего терять. И спрашивать с него тоже некому.

Значит, спрашивать буду я.

Глава 2. Что во мне

Мы шли домой молча.

Навь встречала нас холодным вечером с запахом прели и старого дерева – тем запахом, который здесь привыкаешь считать воздухом. Большой Терем остался за плечом, и огни его в темноте казались далёкими и равнодушными, будто он уже отстранился от произошедшего – дескать, камень не лжёт, в свитке стоит печать, и что бы там ни случилось с чужим даром Бельского, это не его дело, не его забота.

Тихомир шёл справа, чуть ссутулившись – старый воин в старом кафтане, который носил достоинство так же привычно, как шрамы. Млада – слева. Я слышал, как у неё тихонько дрожали пальцы, когда она поправляла рукав, – не от холода, а от того, что держалась слишком долго и слишком прямо.

– Радмир, – начала она.

– Молчи, – остановил Тихомир, не оборачиваясь. – Ещё улицы.

Млада умолкла. Я был ей благодарен.

На улицах Нави всегда есть чьи-нибудь уши – уши родов, которым нет дела до твоих бед, кроме одного: как их обернуть в свою пользу.

Я думал о другом.

Не о том, что сделал, – как раз это я понимал меньше всего. Я думал о том, что видел. О том, как полымя Бельского, летящее в меня, вдруг стало понятным. Как чертёж, который долго держали свёрнутым в трубку, а потом развернули, и ты видишь сразу все линии, все связи, все узлы.

Шов. Я видел шов.

Место, где сила Гордея была соткана в удар – не как стена, а как ткань, у которой есть начало и конец, и если потянуть за то начало, ткань рассыплется. Я потянул. Она рассыпалась.

Это казалось простым. Таким же естественным, как поднять с земли камень, который кто-то положил неудачно.

Но зал смотрел на меня так, будто я сделал нечто, запрещённое самим устройством мира.

Может быть, так и было.

Родовой двор Заряновых принял нас темнотой и тишиной.

Некогда здесь, говорят, жгли огни во всех окнах. Некогда при воротах стояла стража. Теперь стража – это я, Тихомир и Млада; огни – это одна свеча в сенях, которую Млада бережёт, как иные берегут родовые реликвии.

Я знал каждую трещину в этих воротах, каждый скрип доски на крыльце, каждый запах внутри. Дом не давал ни тепла, ни пространства, ни роскоши – но он давал то единственное, чего нельзя было отнять: имя. Пока Заряновы держали этот двор, имя существовало.

Мы вошли. Тихомир запер засов. Млада зажгла ещё одну свечу – нарушила режим. Я заметил это и не сказал ничего. Она заслужила свет в этот вечер.

– Теперь говори, – разрешил Тихомир, усаживаясь к столу с тем видом человека, которому жизнь давно заменила удивление спокойствием.

Я сел напротив. Помолчал.

– Я не знаю, что это было.

– Я знаю, – сказал Тихомир.

И замолчал.

Этот человек умел молчать с той же плотностью, с какой другие говорят. Молчание Тихомира всегда что-нибудь весило.

– Говори, – попросил я.

Он поднял на меня взгляд – тёмный, старый, в котором было что-то такое, чего я прежде не замечал. Не страх. Что-то похожее на страх – но изнанкой: не того боятся, чего не знают, а того, о чём давно догадывались и всё же надеялись ошибиться.

– Сначала ты, – сказал он. – Расскажи, что видел. Подробно. Слово в слово.

Я рассказал.

О шве. О том, как полымя Гордея в полёте стало – нет, не полымем, а узором из нитей, связанных определённым образом, и узор был понятен мне, как понятна плохая ложь: она никогда не держится во всех местах сразу, всегда есть место, где подвязано слабо. Я рассказал, как потянул за этот слабый узел – не рукой, не каким-нибудь усилием тела, а иначе. Волей, изнанкой. Тем, у чего не было имени, потому что этому никогда не учили.

Рассказал о том, что произошло после, – как отдача прошла обратно по нити к Гордею.

И рассказал ещё об одном, о чём не говорил при Младе на улице. О том, что когда я смотрел на Гордея – ещё до того, как он поднял руку, – я увидел шов и в нём самом. Не в его даре. В нём. В том, как он стоит, как держит тело, где в нём есть что-то настолько плотно свитое, что одно неловкое движение – и оно разойдётся. Я не умел ещё читать это как слова, но я видел это, как видят признаки непогоды в цвете неба.

– Всё? – спросил Тихомир.

– Всё.

Он кивнул. Сложил руки на столе. Долго смотрел на огонь.

– Дед твой, – сказал он наконец, – говорил мне об этом однажды. Один раз, в ночь, когда напился. Назавтра сделал вид, что не было никакого разговора. – Тихомир усмехнулся – коротко, без веселья. – Понимаешь, что это означает?

– Что дед напивался. Это я знал.

– Это означает, что он боялся. А дед твой боялся мало чего на свете. Боялся только того, что могло погубить не его, а тех, кого он любил.

Я молчал.

– «Зарь», – произнёс Тихомир, и слово это он выговорил тихо, будто опасался, что стены услышат. – Так это называлось в старых свитках. Дар рода Заряновых. Тот, который Совет давно считает угасшим.

– Камень его не видит.

– Камень видит то, что светит. – Тихомир поднял на меня взгляд. – Твоя кровь не светит. Твоя кровь гасит. Это не пустота, Радмир. Это другой конец той же нити.

Млада сидела в углу и слушала. Я видел, как она держит себя – прямо, руки на коленях. Единственный знак, что ей не по себе: она не шила. Обычно в её руках всегда было что-нибудь – с иглой или без неё. Нечем занять руки – значит, дело плохо.

– «Зарь» – это не боевой дар, – продолжал Тихомир. – Он не зажигает. Он не рубит. Он видит, как устроено, – и развязывает, если хочет. Дар Заряновых появился не для войны. Он появился для тех времён, когда Навь умела не только воевать, а ещё и читать ткань мира, и чинить её там, где рвётся. Но с тех пор прошло долго. Те, кто помнит, зачем он нужен, мертвы. Те, кто остался, знают одно: он страшен. – Он помолчал. – Потому что против него не устоит никакая Кровь.

Я понял тогда, что именно читал в лицах бояр, пока мы уходили из Терема. Не удивление. Первый зов страха перед тем, чего нельзя заткнуть деньгами, связями и силой рода.

– Потому они и молчали, – сказал я.

– Потому и молчали. – Тихомир кивнул. – И поэтому ты тоже будешь молчать. Слышишь меня?

Я слышал.

– Никому. Ни слова о том, что ты видишь. Ни слова о шве, о нитях, ни слова о том, что кровь Бельского рассыпалась сама по себе. Пусть думают, что произошло недоразумение. Пусть думают, что Гордей оступился. Пусть думают всё, что им угодно, – главное, чтобы не думали правды.

– Почему?

Тихомир посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который задал правильный вопрос не в то время.

– Потому что те, кто знает слово «зарь» и что за ним стоит, захотят одного: чтобы этого дара не было. Не тебя убить, Радмир, – дар убить. Уничтожить кровь, пока она не поднялась. Это делали однажды. Именно это и сделало Заряновых нищими.

Это была первая ночь, когда я начал думать о нашем падении не как о случайности или слабости, а как о чьём-то намеренном решении.

Той же ночью я узнал о цене.

Тихомир ушёл спать незадолго до рассвета – старые кости, говорил он всегда, требуют горизонтального положения раньше, чем голова успевает кончить думать. Млада задремала на лавке, укрывшись единственным тёплым платком. Я остался один у гаснущей свечи.

И увидел.

Не специально. Просто – увидел, как оно есть.

Свеча горела швом. Не пламенем – швом: тонкой нитью тепла и воска, свитой до точки, откуда её разматывали вниз, к основанию. Я видел, где кончится воск. Я видел, когда погаснет огонь – не угадывал по длине, а видел, как видят написанное.

Потом я посмотрел на Младу.

Это была ошибка.

Нет. Не ошибкой. Просто тем, что изменилось навсегда после этого момента.

Она спала – моя сестра, которая держала наш род на плечах с тех пор, как схоронили отца. Которая перешивала кафтаны и улыбалась так, что улыбка резала. Она спала, и я увидел не сестру, не шов платья, не трещины в стене за ней. Я увидел её саму. Не в том смысле, в каком видишь человека рядом. В том смысле, в каком видишь: вот здесь она устала больше, чем сама знает; вот здесь в ней что-то туго завязано и долго не развяжется; вот здесь – совсем маленькое, почти незаметное – место, где она ломалась и срослась не совсем ровно.

Смертность.

Вот как это назвать. Не болезнь, не рок – просто то, что у каждого живого есть поперечный шов, сквозь который уйдёт сила, когда придёт время. Я видел его.

И сразу перестал смотреть.

Потому что понял: это не то, что надо видеть в тех, кого любишь. Это ломает что-то внутри, чего потом не починить. Я не хотел знать, когда уйдёт Млада. Я не хотел знать, когда уйдёт Тихомир. Это был груз, который кровь навязала мне вместе с даром, и я не был уверен, что умею его нести.

Тогда же, в предрассветный час, когда свеча догорела точно туда, куда я видел, меня согнуло над лоханью.

Кровь.

Немного. Горьковатая, тёмная – не та кровь, что идёт от раны, а та, что идёт изнутри, когда что-то перетянуто. Тело платило за то, что я сделал в Тереме. Платило не сразу, как бывает с настоящими долгами: ждало ночи, ждало, пока я один, и предъявило счёт.

Я вытер рот. Лёг.

Решил не говорить Младе.

Утром Тихомир нашёл меня бледным и понял без слов.

– Кровь, – сказал он. Не спросил.

– Немного, – ответил я.

– Это откат. – Он сел рядом. – Зарь гасит чужое и жжёт своё. Сила уходит в пустоту, которую ты создал, и часть её берёт с тебя. Чем больше погасил – тем больше берёт. Гордей вложил в тот удар много. Ты заплатил по его счёту.

Я обдумал это.

– Значит, если я гашу сильного, я могу...

– Можешь надорваться. – В голосе Тихомира не было ни тревоги, ни жалости – только та прямота, которая у него заменяла и то, и другое. – Слепнешь на швы, когда перегружен. Тело не держит. Это не слабость и не болезнь – это устройство. У каждого дара есть цена, Радмир. Это твоя.

– Хорошая цена, – сказал я.

– Терпимая. – Тихомир помолчал. – Лучше та цена, что знаешь, чем та, что по незнанию платишь дважды.

Это была его манера. У Тихомира всегда находилось присловье – тёмное, старое, из тех, что не объяснишь, но запоминаешь. «Лучше та цена, что знаешь». Будто он носил в голове целый свиток таких присловий, сшитый воедино со всеми поколениями Заряновых, которым служил прежде меня.

– Ты знал деда, – сказал я.

– Знал.

– Он тоже видел швы?

Тихомир долго молчал. Потом:

– Нет. Дед твой видел другое. Видел, как скрепляется. Как починить, где надорвалось. Две стороны одного полотна. – Он поднял глаза. – Понимаешь? Зарь – это не один дар. Это два. Один чинит. Другой гасит. В каком-то поколении одно из двух исчезло, а другое угасало вместе с родом. В тебе проснулось одно.

– Почему одно? Почему не оба?

– Спроси у тех, кто это сделал, – сухо ответил Тихомир. – Мне ответа не давали.

Снова то же: сделал. Не «произошло», не «так вышло» – сделал. Кто-то принял решение.

Я начал учиться.

Не в том смысле, в каком учат наследников родов: упражнения, ступени, контролируемый выход силы под присмотром. Ничего такого не было при нашей нищете. Тихомир учил иначе – разговорами, задачами, историями из старых времён, которые он помнил лучше, чем позавчерашний день. Он говорил, я слушал. Иногда я видел шов в его словах – не в смысле «он лжёт», а в смысле «вот здесь он чего-то не договаривает, потому что думает, что мне рано». Но я не тянул за эти швы. Время было.

– Не смотри на людей, пока не научишься закрываться, – говорил он. – Это как с огнём: сначала учатся не жечься, потом уже готовить.

– Как закрываться?

– Не знаю, – признал он. И это, пожалуй, было самым странным в Тихомире: он умел говорить «не знаю» без стыда. – Твой дед умел. Я его не спрашивал, как, – не думал, что понадобится. Придётся тебе дойти самому.

– Полезный совет.

– Лучших нет. – Он взял с блюда кусок хлеба – жёсткого, дневного, – откусил. – Зарянов никогда не жил в достатке знания, Радмир. Всегда – в достатке необходимости.

Я запомнил это. Не как мудрость – как факт, который точнее всего описывал то, как мы жили и как, вероятно, будем жить ещё долго.

Тихомир ел хлеб и думал вслух, а я сидел напротив и думал про себя, и, может быть, это и был весь наш университет – этот стол, этот хлеб, этот старик, который знал чуть больше меня и был согласен отдать это знание без условий и без платы.

Единственный человек, который не отвернулся.

Единственный, перед которым я не держал лицо.

Бельские прислали письмо на третий день.

Не гонца с устным требованием – письмо. Запечатанное родовым знаком, в хорошей бумаге, написанное красивым почерком. Когда богатый и сильный пишет бумагой и хорошим почерком – это означает, что за этой красотой стоит нечто, от чего дрожит не одна рука, пока пишет, и даже не одно поколение.

Млада принесла его мне. Положила на стол. Не сказала ничего – только по взгляду было понятно, что она уже прочла.