Жнец

Глава 1. Жнец возвращается

Аномалию закрывали в семь утра. Меня в расчёт не брали – по бумагам Министерства я полгода как покойник.

Я стоял у самой кромки, там, где воздух ещё дрожал и пах горелым железом, и смотрел через мутную плёнку закрывающегося Разлома, как живые занимаются делами живых. Бригада запечатывания развернулась на пустыре в четыре машины с мигалками, погашенными за ненадобностью: спешить было некуда, опасное давно выгорело. Шестеро в серых комбезах с шевронами «отдел зачистки аномалий», переносной алтарь печати на треноге, два техника со сканерами, кофе в одноразовых стаканах. Обычное утро. Обычная дыра в мире, которую закрывают по расписанию, чтобы потом списать в архив и получить премию к окладу.

Они не знали, что внутри кто-то есть. А если бы знали – всё равно закрыли бы. Я успел это понять про людей за последние полгода. Или сколько там прошло на самом деле.

Полгода. Вот что мне выписали. Я смотрел на дату в углу служебного планшета ближнего техника – он держал его так, что цифры читались даже отсюда, – и считал, и не сходилось. Для них я провалился сюда осенью. Снаружи апрель. Полгода. Я мог бы сказать им, что для меня прошло куда больше, что я успел состариться там, за кромкой, на годы, которых не помню, – но они бы не поверили. Я и сам себе не верил. Поэтому я молчал и смотрел, как затягивается выход.

Печать набирала силу. Кромка Разлома, всё это время висевшая в воздухе рваной полыньёй с дрожащими краями, поплыла, стягиваясь к центру, как зрачок, в который ударили светом. Узор печати на алтаре разгорался ровным белым. Ещё минута – может, две – и шов схлопнется наглухо, и я останусь по эту сторону. Или по ту. Зависит от того, успею ли я сделать шаг.

Третий раз за эти годы я смотрел, как при мне закрывается выход из мира. Первые два я был не с той стороны и не успел. Хорошая школа. Учит не зевать.

Я шагнул к свету.

И тогда из-под обвалившейся бетонной плиты, слева, там, где тень ещё держалась против утра, поднялось то, чего здесь быть не должно.

Тварь выбиралась медленно, рывками, будто её собирали из чужих, не подходящих друг другу кусков и забыли, в каком порядке. Длинная, сухая, на тонких суставчатых лапах, и суставов было на один больше, чем нужно, – этот лишний сгиб делал движения неправильными, тошнотворными, как у сломанной марионетки, которую всё равно дёргают за нитки. Тварей я навидался. Эта была из тех, что приходят с глубины, а не с края.

На сером комбезе ближнего техника тихо пиликнул прибор, и над его нагрудником загорелся алый ромб опознавателя. Ранг В.

Я услышал, как у техника сел голос:

– Командир… у нас выброс. Ранг В, повторяю, В. Бригада зачистки, не боевые. Запрашиваю…

Запрашивать было поздно. Тварь ранга В против бригады запечатывания – это не бой. Это арифметика. Шестеро в лёгких комбезах, два сканера, один табельный резак на всех – им жить секунд десять, если повезёт с первым ударом, и пять, если не повезёт. Они это знали. Я видел, как знание разливается по их лицам той особой бледностью, с какой взрослые мужики вдруг понимают, что утро было последним, а они потратили его на кофе из автомата.

А я по их приборам был пустое место. Сканер техника, скользнув по мне за плёнкой Разлома, выдал то, что был обязан: ранг Е, статус – архив. Расходник. Для Системы меня здесь не стояло.

«Под левую лопатку, – сказал тот, кого здесь не было. – У него там старый шов, плохо сросся. Бей в шов, и он сложится».

Я не вздрогнул от голоса. За эти полгода – или сколько там – я разучился спорить с теми, кто во мне говорит. Велизар редко лез не по делу. Если уж заговорил перед дракой – значит, видел дорогу.

Дальше я не думаю. Думать перед таким – поздно и вредно.

Я выхожу из закрывающейся кромки в наш мир ровно в тот миг, когда тварь разворачивается к технику. Не к нему – ко мне теперь, потому что я ближе и я двигаюсь, а движение для неё слаще запаха. Хорошо. Пусть на меня.

Подныриваю под первый замах. Тварь бьёт быстро для своей туши – плеть из чего-то, что не имеет права гнуться, со свистом рассекает воздух там, где была моя голова, и дробит угол бетонной плиты в крошку. Осколки секут щёку. Я уже не там. Навий шаг низкий, в землю, под удар, – так ходят те, кто привык драться с теми, кто выше и сильнее; меня учили этому шагу долго и больно в мире, которого я не помню, и тело помнит науку, даже когда голова молчит.

Я внутри её защиты. На один удар. Против ранга В у списанного Е-шки есть ровно один удар, и если он мимо – второго не будет.

Чужая рука – не моя, я взял её когда-то у того, чьё имя забыл, вместе с этим вот умением находить слабое, – сама ведёт нож под лишний сустав, в тот самый старый шов под костяной лопаткой, про который сказал Велизар. Лезвие входит туго, потом проваливается. Тварь не визжит. Твари вообще не кричат – это людям зачем-то нужно кричать перед смертью, а им нет. Она просто ломается, как ломается стул, у которого выбили ногу, и оседает грудой неправильных суставов.

И в этот короткий, тёмный миг, пока в ней ещё тлеет то, что её держало на ногах и гнало на живое, я делаю то, ради чего, кажется, и выбрался из-за кромки.

Я беру.

Это не похоже на победу. Победа – горячая, а это холодное. Это как глотнуть ледяной воды, когда у тебя жар и горло сухое: обжигает наоборот. Что-то втекает в меня через нож, через руку, под кожу, сворачивается тугим узлом у основания позвоночника и затихает там, на дне, среди прочих. Осколок чужой силы. Лоскут чужого умения – теперь я знаю, как эта тварь чуяла живое сквозь стены, и мне это пригодится. И – всегда, всегда довеском, без спроса, бесплатным грузом к покупке – клок чужой памяти: на изнанке век полыхнула серая равнина под двумя лунами, низкое небо чужого мира, и чей-то голос на чужом языке звал тварь домой, к гнезду, и тварь не успела дойти. Не моя память. Теперь моя. Ещё одна.

В голове сухо, без звука, щёлкнуло – так щёлкает костяшка на счётах:

*Отклик принят.*

Голосов на дне меня стало на один больше. Я давно сбился, сколько их там. Считать перестал нарочно: есть вещи, которые лучше не знать про себя точно.

За спиной с тихим выдохом, почти вздохом, схлопнулась печать. Разлом закрылся. Поздно теперь бояться, что не успею выйти. Успел. Я всегда успеваю – ровно настолько, чтобы остаться должным самому себе ещё одну жизнь.

Бригада запечатывания наконец-то меня увидела.

Шестеро развернулись ко мне разом, неловко, как разворачиваются люди, у которых от ужаса не слушаются ноги. Резак в руках старшего ходил ходуном. Я стоял над грудой того, что минуту назад было тварью ранга В, в чужой грязи и своей кровище из распоротой щеки, и смотрел, как меняются их лица. Сначала – облегчение: кто-то снял тварь, мы живы. Потом непонимание: кто. Потом узнавание – самое тяжёлое. Молодой техник медленно поднял сканер и навёл на меня, и прибор послушно выплюнул то, что в него заложили.

– Морев, – прочитал техник с экранчика, и голос у него сорвался на середине. – Захар. Игоревич. Ранг… ранг Е. Статус… – он сглотнул так громко, что я расслышал. – Статус: списан. Погиб при исполнении. Аномалия «Глухарь».

– Бывает, – сказал я.

Голос вышел хриплый, ржавый. Я давно ни с кем не говорил вслух, кроме тех, кто внутри.

У моих ног остывала тварь ранга В, которую только что снял списанный Е-шка. Я нагнулся и вытащил из неё ядро – тяжёлое, тёплое, с кулак ребёнка, тёмно-багровое, пульсирующее изнутри, как чужое сердце, вынутое и забывшее остановиться. По всем бумагам этого ядра у меня быть не могло. Как и меня самого. Списанный расходник не приносит ядер ранга В из закрытых аномалий. Списанный расходник вообще ничего не приносит – он лежит на дне той дыры, в которую его определили, и тихо превращается в строку отчёта.

Техник всё держал на меня сканер, не опуская, будто прибор мог одуматься и показать что-нибудь, во что проще поверить. Прибор не одумался. Он показывал Е. Цифра не врёт. Цифра просто не знает, кто я. В этом между нами и разница: я-то про себя кое-что знаю. Не всё. Но кое-что.

– Стой! – опомнился старший, когда я двинулся мимо них, к разрыву в оцеплении. – Ты не имеешь… ты обязан пройти регистрацию! Кто ты такой?!

Хороший вопрос. Я и сам бы хотел услышать на него полный ответ.

– Покойник, – сказал я, не оборачиваясь. – Спросите в архиве.

Я опустил ядро во внутренний карман, к самому сердцу, где оно грелось чужим теплом, и пошёл прочь – через пустырь, мимо машин с погашенными мигалками, в сторону города, который полгода назад меня похоронил. За спиной кто-то уже орал в рацию мою фамилию – с той особой интонацией, с какой не зовут живых, а докладывают начальству, что случилось непредвиденное и теперь за это кому-то влетит.

Город не ждал меня. За полгода он успел немало: похоронить, помянуть, поделить мою долю, снять с довольствия, забыть, как я выгляжу. Город – не злой. Город просто бухгалтер, как все они тут. Что не приносит дохода и хлопотно в содержании – списывается. Я был хлопотным расходником. Меня списали по всем правилам, аккуратно, с печатью.

Ничего. У меня хорошая память. Теперь – даже слишком хорошая, на несколько чужих жизней вперёд.

Списанному не выставляют счёт. Это все знают: у него нет ни прав, ни доли, ни имени, не с чего и взыскивать. Я выучил это правило там, за кромкой, в темноте, среди тех, кого унёс с собой. Только все понимают его как приговор, а я понял как разрешение.

Раз списанному счёт выставлять некому – значит, счёт буду вести я. И в моём счёте, в отличие от их бумаг, у каждой строки есть имя.

Первое из имён ждало меня в городе, в стеклянном здании на набережной, под бронзовой табличкой с грифоном. Я шёл к нему пешком, потому что денег у покойника нет, и шёл не спеша, потому что спешить мне теперь было некуда и не от кого.

Мёртвые умеют ждать. Я научился у них.

Глава 2. Что я теперь такое

Город меня не ждал.

Я шёл от оцепления пешком, потому что денег на такси у покойника не водится, а карту мне, ясное дело, заблокировали ещё полгода назад. Апрель в этом году выдался злой, мокрый, неотжатый – того сорта апрель, который как будто решил доказать, что весна необязательна. Асфальт блестел после ночного дождя и отражал рекламные щиты вверх ногами. В отражениях город выглядел почти красиво, что само по себе было подозрительно. Из вытяжки ближайшего кофейного ларька тянуло горелым зерном и горячим паром – так плотно, что я остановился и просто дышал секунду. Полгода за кромкой пахло одним: горелым металлом и чем-то кисловатым без имени – тем запахом, который бывает только когда мир начинает расходиться по швам. Кофе после него был оглушительным. Живее живых.

Потом я пошёл дальше. У покойников нет четверти часа на ларёк.

Маршрут до центра я помнил наизусть. Пять кварталов прямо, потом правее у церкви без купола – купол снесло три года назад, аномалия ранга Г, никто не восстанавливал, потому что земля под ней фонила слабым выбросом, безопасным, но мёртвым: ничего живого, только жестяная табличка «Санитарная зона» на ржавом пруте. В городе таких табличек стало много. Денег на расчистку не хватало никогда, зато на таблички – всегда.

Реклама на торце дома предлагала охотникам ранга С страховку «как у людей». Я успел разглядеть мелкий шрифт внизу: «Не распространяется на гибель при выполнении задания в аномалии». Логично. Иначе разорились бы за первый же квартал.

Под рекламой, на остановке, стайка пробуждённых в новеньких гильдейских куртках ржала над чем-то в телефоне. Куртки синие, с шевронами одной из тех средних гильдий второй линии, которые берут всех подряд, дают снаряжение в кредит и потом полтора года держат за горло долговой распиской. Молодые. Ранги Д и Е по виду – ещё не нюхали ничего серьёзнее лёгкого Разлома. Ели хорошо, спали под крышей. Куртки не успели пропитаться тем запахом, который въедается в ткань после третьего серьёзного выброса, – кисловатым и сладковатым одновременно, который не отстирывается. Сытые. Живые. Полгода назад я был таким же. Ну, почти.

«Ты опять считаешь их, – заметил Велизар. – Перестань. Ты их не съешь».

– Спасибо за заботу.

«Я не забочусь. Я объясняю. Когда смотришь на людей как на добычу – рано или поздно начинаешь добывать. А потом удивляешься, куда ушло то, что от тебя оставалось».

Я покосился в его сторону – старая привычка, бесполезная. Велизар не занимает места в пространстве. Он занимает место в голове. Эту глупость я делаю не думая и потом каждый раз чувствую себя идиотом. Но продолжаю, потому что с кем-то надо разговаривать. Хотя бы в одну сторону.

Велизар был во мне дольше всех и говорил дольше всех. Когда я его взял – а это слово точнее, чем «встретил», потому что встречают живых, а с ним было иначе: он умирал, смотрел на меня, и в его взгляде было что-то вроде разрешения, – он уже был мёртв тысячу лет по их, навьему, счёту. Воевода без войска. Голос без тела. Старый, сухой, спокойный тем окончательным покоем, какой бывает у тех, кому больше нечего терять и некуда торопиться. Он называл вещи не нашими словами и презирал спешку с той тихой непреклонностью, которую уже нельзя назвать высокомерием – это просто опыт, принявший форму молчания. Зато умел убивать так, как в Яви не умеет никто, и щедро делился. За науку. Без лишних разговоров о цене – цену он назвал один раз, в самом начале, и потом не возвращался: настоящая цена озвучивается однажды, дальше просто берётся.

«Тебе нужно поесть, – сказал он. – И сесть. Ты третий час на ногах после выхода из Разлома. Это не прогулка. Тело помнит, даже если голова делает вид, что нет».

– Мне надо до центра.

«Центр не убежит. А ты можешь упасть прямо здесь, и тогда санитарная бригада вызовет сканер. Это закончится интереснее, чем тебе сейчас нужно».

Я остановился. Огляделся. Проулок справа уходил в тень между двумя кирпичными стенами – старые дома, дореформенные, с той архитектурой, которую строили на вырост и которая так и не выросла. В углу валялась рваная упаковка от аптечного перевязочного набора. Кто-то уже приходил сюда зализывать раны до меня. Хорошее место.

Я свернул в проулок, к глухой стене, и наконец позволил себе остановиться.

Здесь воняло кошками и мокрым кирпичом. С карниза наверху капало в лужу – равномерно, без спешки, как маленькие часы. После Разлома тишина всегда кажется чем-то личным, как будто она специально для тебя.

Так. Что я теперь такое.

Я закрыл глаза и начал перебирать. Это не список и не таблица, что бы ни рисовали в книжках про Систему – с разноцветными полосками прогрессии и красивыми иконками навыков. У меня не так. Это как карманы старого пальто: суёшь руку и не знаешь, что нащупаешь. Иногда что-то нужное. Иногда – чужую горсть монет чужого покроя, которые здесь не ходят.

Первое – удар под лопатку, свежий, ещё тёплый, взятый часа три назад. Не умение в обычном смысле, скорее знание, вбитое в руку в обход головы: как нащупать чужое слабое, как войти в шов, который не зарос, как провалиться ножом туда, где у неё больно. Из твари. Из её памяти о собственной смерти. Теперь моё.

Второе – умение не дышать четверть часа. С кого-то, кого уже не вспомню. В самом этом умении есть привкус тёмной воды и давление в ушах, и неспешный счёт без паники – что-то глубоководное было в том, от кого я это взял. Я пользуюсь им как запасной жизнью: на случай, когда дышать нельзя, а выбора нет.

Третье – навий шаг, низкий, в землю, под замах. Это Велизар. Единственное, что я держу с чем-то похожим на гордость, потому что в нём нет ничего случайного. Велизар учил долго и без скидок. Я помню: первый раз поставил вес не туда, упал, он сказал только «ещё». Не «больно?», не «аккуратнее». Ещё. Пока тело не запомнило само, без спроса у головы.

А потом – голоса. Много. Я давно перестал их считать поимённо, потому что когда начинаешь считать – начинаешь различать, а когда различаешь – начинаешь отвечать всем сразу. Дурная дорога. Они лежат на дне, тихо, пока не нужны. Иногда всплывают сами. Прошлой ночью я поймал себя на мыслях о том, как правильно вязать морской узел, – и понял, что думаю не я. Вспомнил: был один рыбак, взятый в третий месяц. Умер, думая о сетях. Теперь я думаю о сетях вместо него.

В этом и цена. Никто не даёт силу даром, а мёртвые – тем более. Каждый, кого я беру, остаётся. А потом вдруг подаёт голос среди ночи, и ты ловишь себя на чужой привычке, на чужом страхе, на тяге свернуть в переулок, по которому сроду не ходил. Возьмёшь слишком много – и в одно утро не вспомнишь, который из голосов твой. Я видел, к чему это ведёт, за кромкой. Там таких называли по-разному. Вежливые говорили «одержимый». Невежливые просто обходили стороной и не объясняли почему.

«Сегодня ты взял на одного больше, – сказал Велизар. – Тварь. Это хуже, чем человек».

– Знаю.

«Не знаешь. Но узнаешь. Тварь не помнит себя человеком. Она помнит только голод и движение к живому. Этого у тебя теперь на дне больше, чем было».

– И что мне с этим делать?

«Пока – ничего. Просто знай».

За это я ценю Велизара. Никакого «у тебя всё получится». Только то, что есть.

Я проверил, цел ли я. Пошевелил пальцами – сначала правой, потом левой, потом почему-то ещё раз правой. Проговорил про себя своё имя, фамилию, дату рождения. Привычка, въевшаяся за кромкой: я делал это каждый раз после впитывания, потому что однажды чуть не забыл, что меня зовут не так, как того, кого только что взял. Имя. Фамилия. Число. Место, где вырос – пусть не важно, но якорит.

Захар Морев. Двадцать шесть. Всё на месте. Пока.

Ядро ранга В оттягивало карман.

Тяжёлое, тёплое, пульсирующее. Такие ядра на вид неприятные: тёмно-багровые, с мутной стеклянистой коркой снаружи, а внутри что-то мерно ворочается, как зверь в спячке, который не понял ещё, что его берлоги больше нет. Этому было часа три от роду – тварь умерла недавно, ядро не успело остыть. На ощупь живое. И, в отличие от перекупщика, который щупает товар снаружи, я слышал его изнутри: оно отзывалось на меня – чуть тянулось к ладони, будто узнавало не покупателя, а родню. Вот это и было новым. Вот этого я в себе ещё боялся.

На чёрном рынке за такое дают столько, что хватит снять угол и не отсвечивать полгода. Каждый охотник с рангом Д и выше знает, где он есть, – не потому что туда ходят, а потому что не ходить и знать, где он, – это разные вещи. Я сам туда не ходил. Но теперь у меня была другая арифметика.

На белом рынке за это ядро меня посадят. У списанного Е-шки не бывает законных ядер ранга В. У списанного Е-шки вообще ничего не бывает – только строка в архиве.

Барыгу я нашёл у гаражного кооператива, через квартал от остановки. Тощий дед в ватнике, без шевронов, с видом человека, для которого слово «нелегально» просто означает «без квитанции». Телефоны лежали у него в картонной коробке из-под детского питания – старые, простые, без привязки к системе идентификации. Такие устройства официально умерли как класс лет пять назад, но некоторые вещи умирают медленно и продолжают работать из одного только упрямства.

– Сколько за простой, – сказал я. Не вопрос. Констатация.

– Полторы. Симка отдельно. Наличка, – сказал он, не глядя.

Налички у меня было ровно столько, сколько бывает у человека, который вышел из аномалии с ядром ранга В в кармане и больше ни с чем. То есть то, что нашлось за подкладкой куртки – мятые купюры, забытые там ещё полгода назад, – оказалось достаточно. Дед взял деньги не считая. Мы оба знали, что сделка честная, и оба знали, что объяснять это незачем.

Я отошёл за угол, включил телефон, подождал загрузки. Открыл общий реестр Министерства – он работает на любом устройстве с сетью, потому что Министерство объявило прозрачность благом, а когда прозрачность стала мешать, просто перестало туда смотреть. Реестр остался открытым по инерции. Вбил свою фамилию. Не из тщеславия. Чтобы понять, как меня закопали.

«Морев Захар Игоревич. Охотник, ранг Е. Гильдия "Стяг". Статус: погиб при исполнении. Аномалия "Глухарь", категория опасности повышенная. Тело не эвакуировано».

Я перечитал. Потом ещё раз. Аккуратная строчка. Без лишнего. Кто-то постарался с формулировками – чистые, без зазора, за который можно зацепиться. «Тело не эвакуировано» – это важно. Это значит: искать не будем. Это значит: вопрос закрыт.

И ниже, мелким, то, ради чего всё:

«Доля и снаряжение распределены между членами группы согласно уставу».

Распределены.

Я усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая, я её сам не узнал. Меня не просто бросили в той дыре. Меня списали по бумаге, аккуратно, с печатью, как списывают изношенный инвентарь. «Доля распределена» – это значит, кто-то уже сидит на моей доле. Носит моё снаряжение. Ест на мои деньги. Кто-то очень не хотел, чтобы я вернулся. И этот кто-то даже не подумал, что я могу.

Потому что из Глухаря не возвращаются. Особенно Е-шки. Особенно те, кого туда посылают, чтоб не вернулись.

«Глухарь», – сказал я вслух. – Категория повышенная.

Сверху продолжало капать с карниза – равномерно, в ту же лужу у стены. За углом гудел грузовик на малых оборотах. Запах кошек. Мокрый кирпич. Тихо.

«Аномалия была не повышенная, – тихо сказал внутри ещё один голос. Не Велизар. Молодой. Я его не звал. – Аномалия была смертельная. Нас туда послали умирать».

Я замер.

Этого голоса у меня утром не было.

Глава 3. Счёт открыт

«Стяг» занимал три этажа бизнес-центра на набережной. Стекло, бетон, бронзовая табличка с грифоном – геральдический орёл с кошачьим задом, которого кто-то в Министерстве однажды решил сделать символом охотничьих гильдий. Полгода назад я смотрел на эту табличку и думал: солидно. Сейчас смотрел и думал: кусок металла над дверью, за которой сидит человек, подписавший мой наряд.

Три ступени вверх. Мрамор подножия крошился по краям – дорогой снаружи и ленивый в обслуживании, как бывает у организаций, которые давно уверены в себе. Автоматические двери открылись с задержкой: из тех, что специально сделаны с паузой, чтобы посетитель постоял и почувствовал себя просителем.

Внутри пахло кондиционером, кофе из дорогого зернового аппарата и ещё чем-то – тем особым нейтральным ничем, которое закачивают в офисы такого рода, чтобы с первого вдоха человек понял: ты в чужом мире, тут не твои правила. Это работает на девяноста процентах людей. Я помнил, как работало на мне, – раньше.

Пол в холле – тёмный полированный камень, отражал потолочные лампы. Шаги звучали чётче, чем надо. Расходники ходили тихо, прижавшись к стенам. Я пошёл по центру.

Охрана сидела за турникетом. Двое: один листал планшет, второй смотрел в стену с видом человека, который отсидел здесь лишние три часа и ещё четыре отсидит. Ни тот ни другой не посмотрел на меня с вниманием. Расходники – это не лица, это жетоны. Жетон пропикал, турникет открылся. В базе данных я всё ещё числился «статус неопределён» или «архив, дело не закрыто» – значит, автоматически не снят с прохода. Бюрократия работает медленнее новостей. Я на это и рассчитывал.

«Удача или план?» – сказал тот, новый голос внутри. Молодой. Ироничный. Осел во мне после «Глухаря». Откуда именно – я ещё не разобрал.

Я не ответил. Удача и план неотличимы, пока работают.

На первом этаже было несколько дверей без табличек и зона ожидания с кожаными диванами – незанятая, только чашка с остатками кофе на подлокотнике. Чья-то, брошенная наспех. Или давно. Ни охранники, ни я на неё не посмотрели. У расходников нет времени на чужие брошенные чашки – только у живых есть.

Лестница на третий этаж – широкая, с перилами из матового металла, чуть холодного на ощупь. Я поднялся пешком. Три этажа не испытание, а время. Время посмотреть на стены.

Стены умели улыбаться. Грамоты Министерства в рамках, сертификаты аккредитации, фотографии: бригады на фоне закрытых аномалий, командный снимок у туши В-класса – не маленькой, судя по размаху лап на краях кадра, – кто-то с рюмкой на каком-то официальном приёме. На одном снимке я нашёл Кистенёва: лет пять назад, не седой ещё, смеётся. На дальнем краю снимка чья-то рука в тёмном рукаве – хозяина обрезали. Наверное, больше не партнёр. Стена не помнила, чья.

На третьем этаже пахло иначе. Меньше кофе, больше бумаги и принтерного тонера. Звуки другие: тихий стук клавиатуры за перегородками, чья-то речь в трубку – ровная, деловая, не поднимает интонацию в конце фраз. Настоящий рабочий этаж, не парадный. Здесь не принимали посетителей для вида.

Велизар молчал. Он всегда молчал, когда я шёл не убивать, а смотреть. Сейчас, видимо, не чувствовал разницы между тем и другим. Или чувствовал, но решил подождать.

Секретарша сидела у входа в приёмную. Молодая, лет двадцати пяти, тёмные волосы собраны аккуратно, ногти короткие без лака – из тех, кто реально работает, а не сидит для картинки. На экране у неё таблицы. Она подняла глаза с дежурным «вы по записи?» уже наготове – и оно умерло у неё на полуслове.