- -
- 100%
- +
Глава 1
— Бывает... А знаешь, как бывает?
Молодой человек кивнул на кувшин, и собеседник наполнил кружки.
— А бывает и так, что вчера — я офицер флота республики, герой битвы, любимец команды. А почему нет? — Жуткое пойло обожгло горло. — Если бы не я, они бы рыб кормили! Эта мерзкая жаба, де Вурье, в начале боя спрятался вместе с Ордо в каюте. Ордо? Старший помощник. И из всего офицерского состава на палубе стою только я, забрызганный кровью боцмана, и пытаюсь понять, куда он подевался. А знаешь куда? Книппелем[1] снесло! Хороший человек был, упокой Господь его душу...
От непривычно крепкой выпивки на глазах выступили слёзы.
— Так вот, стою я – а в глазах дымка кровавая. Стою, и сквозь гул в ушах слышу: кто-то кричит на меня и трясёт меня за руку. Проморгался и понимаю – стоит передо мной кто-то из матросни и орёт: «Господин офицер, командуйте! Командуйте, Бога ради, а то потопят!». Я и спрашиваю: «Что капитан приказал?», а матрос мне говорит: «Капитан сказал, чтоб мы молились, и убежал». И что мне оставалось делать? Ну я и скомандовал: «Огонь!»…
Повезло мне тогда. Очень повезло. Мы шли в бейдевинд[2], и я не дал команду менять курс. Англичан мы почти не зацепили залпом. Они думали, мы в бой ввяжемся, а я даже курс менять не стал. И пока они разворачивались, я уже успел прийти в себя.
Знаешь, что такое наш флот? Это сброд неудачников. Сброд тех, кто не смог получить офицерский чин в армии. Стать морским офицером куда проще и дешевле. Хотя продвижение... Да всё то же, что и везде. Да, наливай.
Де Вурье, будь он проклят, получил должность капитана только потому, что его папа в очень хороших отношениях с контр-адмиралом Линуа. А Ордо... а этот идиот Ордо стал старшим помощником только благодаря своей слишком близкой дружбе с де Вурье. Да, ты правильно понял. На корабле, знаешь ли, не укроешься.
Я? Я младший сын. Не второй, даже не третий. Младший.Я мечтал о славе и подвигах. Я изучал мореходство, навигацию. Я думал, что смогу высоко взлететь на флоте. Долетался...
Мы не смогли оторваться от англичан. Их фрегат оказался быстрее, да и паруса с такелажем[3] нам посекло. Когда их носовые орудия начали дырявить нам корму, я решил рискнуть. Мне нужно было лишить их скорости. Книппеля это, конечно, хорошо, но пробоина и течь замедлили бы их куда сильнее, а может и заставили бы выйти из боя. Я приказал целиться в ватерлинию и ждать приказа. Матросы не подвели, и поворот оверштаг[4] выполнили прекрасно. Знаешь, когда я скомандовал залп, я молился хоть о небольшой пробоине у англичан. Налей.
Когда спустя пару мгновений после залпа у их фрегата взорвался пороховой погреб, я просто оцепенел. Я ожидал чего угодно. Я ждал, что мои канониры промахнутся. Что выстрелят раньше или позже. Даже того, что ядра отскочат обратно от этих богомерзких протестантов. Но я никак не ожидал того, что нос фрегата просто исчезнет. Ты представляешь? Треть корабля просто разлетелась над морем облаком щепок.
Мы не подбирали их матросов и их груз. Я просто приказал взять курс галфвинд[5] и ушли оттуда. Потом матросы качали меня на руках. Де Вурье, этот жирный ублюдок, всячески меня нахваливал, благодарил и пожимал руку. Говорил, что поручится за меня и мне дадут свой корабль. Потом мы встали здесь на рейд, нужно было пополнить запасы воды, и капитан устроил пирушку у себя в каюте по случаю победы. А потом я просыпаюсь в этой поганой таверне, в этой Богом забытой дыре – без мундира, без шпаги, даже без денег! Меня опоили и выбросили на берег! И всё, что у меня есть теперь — это моя одежда и немного наличных. Знаешь, что мы сейчас пропиваем? Перстень моего деда! Эй ты!.. Спишь, что ли?
Собеседник неудачливого лейтенанта уже давно положил голову на стол и мирно посапывал под гомон в таверне.
Француз вздохнул, глядя то на уснувшего пьянчугу, то на миловидную девушку, которая подошла к очередному столу и привычно увернулась от шлепка.
— Хотите что-нибудь ещё? - Симпатичная служанка забрала пустой кувшин. - Ой, старый Мигель опять напился и уснул. Он всегда так делает, не обижайтесь на него. Вам принести ещё кувшин?
— Нет, не стоит, — ответил вместо бывшего лейтенанта высокий мужчина. Он встал из-за столика в углу зала. — Принесите чего-нибудь съестного. И поприличнее.
Незнакомец схватил и аккуратно пересадил на своё место спящего Мигеля.
— Я так понимаю, вы Жак Вандом, лейтенант французского флота? — Не дожидаясь ответа, незнакомец взял у Жака из руки кружку и вылил ром на пол. — Со вчерашнего утра вас объявили в розыск как дезертира. Заявление написал Пьер де Вурье, капитан фрегата «Блонди».
Жак посмотрел на собеседника пьяными глазами. Высокий, худой как щепка. Длинные светлые волосы – тонкие и светлые настолько, что кажутся скорее нитями паутины. При этом для седины явно рано – собеседнику на вид не больше двадцати пяти. Огромные светло-голубые глаза смотрели на Жака из-под выпирающих кустистых бровей. Высокий, прямой лоб и рельефный подбородок, впалые щёки и висящие пряди светлых волос визуально удлиняли лицо незнакомца.
Будь Жак трезв, он, может, и вспомнил бы о приличиях.— Я тебя не знаю, — Жак посмотрел на разлитый по полу ром. — Но у тебя лошадиное лицо.
Незнакомец поджал тонкие блёклые губы. Большие голубые глаза, которые Жаку сначала показались добрыми, резко напомнили две ледяные глыбы. После секундного молчания незнакомец жёстко усмехнулся.
— А у тебя лицо висельника и дезертира.
— Дезе… Почему?.. — до Жака начало доходить. — Вурье, сука!Незнакомец улыбнулся.
— Так чьему лицу не повезло меньше, висельник?
Выглядел молодой лейтенант чуть младше своего возраста. Бледный, осунувшийся, с растёпанными черными волосами и расфокусированным пьяным взглядом, он напоминал скорее потерянного мальчишку, чем героя битвы. А сейчас он и вовсе стал белее собственной рубахи.
— Попробуешь встать – пристрелю, — с той же холодной улыбкой проговорил человек с лошадиным лицом. Под столом раздался характерный щелчок курка.
Из кухни вышла служанка с грубым дощатым подносом. Сгрузив на стол крупный горшок с фабадой, две тарелки и кувшин с молодым вином, девчушка уже хотела уйти, но «лошадиное лицо» схватил её за руку.
— Принеси мне пирог, красавица, — обратился беловолосый на испанском с лёгким акцентом, и положил служанке в ладонь пару мелких монет. — Самый свежий.
Девушка тут же заулыбалась и побежала на кухню.
— Наливай и ешь, висельник, — настроение незнакомца явно улучшилось.
— Что вы хотите от меня? — Жак пытался понять, как можно сбежать от этого человека. Если облить его горячим супом, есть шанс. — Сдать властям?
— Ny I dyrak zhe, prosti menya Gospodi… —«лошадиное лицо» не наливал фабаду в тарелку – видимо, чтобы не выпускать пистолет под столом из руки. — Нужны мне эти власти, как Папа протестантам. Стал бы я тебя кормить? Ешь давай. Не дело это, на пустой желудок о деле говорить. Не принято у нас так. Ne po pravoslavnomy eto.
Жак накинулся на фасолевый суп. Горячий, пряный, он только усугублял опьянение.
Девушка принесла тонкий пирог. Её манящие улыбки, весь вечер летавшие в сторону Жака, резко сменили адресата. «Ну, конечно. У него и деньги, и одет он приличнее, и вообще весь из себя загадочный – на испанском говорит, на французском говорит, ещё на каком-то тарабарит».
— А вы, собственно, кто?
Беловолосый чуть улыбнулся.
— С этого вопроса и надо было начинать. А то «лицо лошадиное», понимаете ли, — незнакомец поднял руки из-за стола и бросил на стол какую-то железку, оказавшуюся сломанным замком от кремнёвого пистолета. — Меня зовут Ян Брарен. У меня к вам есть предложение, от которого вы вряд ли захотите отказаться. Да и не сможете в вашем нынешнем положении.
Ян отрезал от пирога изрядный кусок, налил себе в тарелку фасолевого супа и, к удивлению Жака, принялся закусывать суп пирогом.
— Странно в Таррагоне встретить эмпанаду. Это всё же галисийский пирог, а не каталонский.
Брарен неспешно ел. Алкоголь постепенно отпускал Жака, и смытая опьянением горечь предательства возвращалась, приправленная тоской, отчаянием и тупой головной болью.
— Opohmelis’.
— Что?
— Вина выпей, говорю, — Брарен отложи пустую тарелку, и налил вина себе и Жаку. — Полегче станет.
После пары глотков голову вроде немного отпустило. «Лошадиное лицо» неспешно набивал трубку. Глиняную, с небольшой «пяточкой» под чашей.
— Итак, мсье Жак Вандом. Лейтенант французского флота, дезертир…
— Я не дезертир!
— Не ори, — Ян прикурил трубку от лучины, стоящей на столе. – Заявление подано. Любой местный служака с радостью повяжет тебя и отправит на виселицу, чтобы выслужиться перед начальством.
— А если я докажу, что я не дезертир?
— Не докажешь, — под потолок ушла струя ароматного дыма. — Луи де Вурье, отец капитана Пьера де Вурье, имеет неплохие связи в штабе флота. Не думаю, что его патрон, Линуа, будет слушать какого-то лейтенанта. А с учётом твоего происхождения – тем более.
Жак уставился в стол.
— Но это не главное, — Ян снова выпустил струю дыма. — Ты не доберёшься ни до Линуа, ни до первого консула, который может, и смог бы тебе помочь. Как я уже сказал, тебя повесит первый же представитель власти. Ну, или отправит во Францию, и повесят уже там – так хоть помрёшь не на чужбине.
— И что мне делать?
— Ну, от главной приметы ты уже избавился, — на вопрошающий взгляд беловолосый хмыкнул. — Ты заложил дедов перстень. Если бы ты ещё догадался сменить форму морского офицера на что-то местное, то ,может, и смог бы уйти куда-нибудь, найти себе молодую вдову и выбрать новое имя. Нравится?
— Не очень, — Жак долил остатки себе остатки вина, но Ян резким движением выхватил стакан.
— Не увлекайся. Мне нужно, чтобы ты соображал.
— Зачем?
Трубка в руках Брарена погасла, и он начал молча её вычищать. Жак уже был готов наорать на наглого блондина, но тот поднял свои огромные голубые глаза и улыбнулся.
— Как я уже говорил, у меня есть предложение. Ты будешь жить. Я спасу тебя от виселицы. Скажу больше – ты вернёшься на палубу.
— Матросом?
— Нет. Офицером. Каким именно – будет зависеть от твоих навыков.
Жак призадумался: «Если офицер, то явно не торговец. На испанца непохож. Англичанин?»
— Я не буду воевать против республики и первого консула.
— Ни в коем случае. Я слышал о том, как фрегат «Блонди» пустил ко дну английский корабль. Ты весьма неплохо умеешь топить этих островитян – а именно это нам и нужно.
— Нам – это кому?
Ян покачал головой.
— Нет. Если я скажу тебе правду, то в случае отказа мне придётся тебя убить. Это не составит труда – но тогда мне будет сложнее покинуть город.
— Вы предлагаете мне кота в мешке.
— Я предлагаю тебе жизнь. Я предлагаю тебе возможность топить врагов республики. Я предлагаю тебе шанс проявить себя, и если ты сможешь доказать свою пользу – то, возможно, новые перспективы. Дворянство, которое потерял твой род – но в другой стране. А если захочешь – то амнистию и возвращение во Францию. Не хочешь – выбирайся сам, жизнь в твоих руках.
Жак вздохнул. Головная боль постепенно возвращалась.
— Дай мне слово, что мы не будем воевать против Франции.
— Даю слово, что, если вдруг мы начнём войну с Францией, тебя никто не заставит воевать против своей родины, и при желании отпустят на все четыре стороны.
— Хорошо. Я согласен. Но мне бы поспать...
— Отоспишься на борту. Пошли!
Сунув в карман тёмно-синего сюртука сломанный ружейный замок, Ян легко поднялся из-за стола. Рассчитавшись с подошедшей служанкой, Брарен прошептал ей что-то на ухо, отчего девушка зарделась румянцем, ущипнул её ниже талии и пообещал обязательно заглянуть в следующий раз. Тем не менее интерес в глазах «наивной служанки» потух – клиент уходил, и денег больше не будет.
Чуть пошатываясь, Ян приобнял на плечо Жака. Хватка худой руки оказалась крепка, как стальные оковы.
— Пошли.
Поздний сентябрьский вечер обдувал тёплым солёным воздухом с моря. Отойдя на несколько шагов от таверны, Брарен отпустил Жака.
— Пока не окажемся на корабле, делай всё, что я говорю. Иначе я сам тебя сдам местным. Пошли!
Они шли какими-то улочками. Местные не обращали внимания на двух мужчин, идущих по своим делам. Жак думал, что всё это – странный, глупый сон. Что сейчас он проснётся на своей койке в кают-компании на «Блонди», выслушает тупого ублюдка Вурье и заступит на вахту. Но с каждым шагом головная боль и тошнота напоминали о суровой реальности.
Беловолосый то шёл медленно, словно на прогулке, то начинал нестись на своих длинных, будто ходули, ногах. Уже подходя к пирсу, он заглянул за угол, что-то пробормотал на неизвестном языке, развернулся и неожиданно врезал Жаку. Губа лопнула, потекла кровь.
— Молчи. Просто молчи и не мешай мне! — прошипел Ян, связывая руки француза.
Жак, с гудящей головой пытался взбрыкнуть, но получил ещё один удар и затих. Сквозь круги в глазах он увидел двух стражников.
— Что здесь происходит?! — Один из стражников взял мушкет на изготовку. — Руки к небу!
— Я Жан дю Браре, офицер флота Республики! — Ян вышел вперёд. — Веду дезертира на корабль.
Стражники внимательно осмотрели Яна.
— Это который с «Блонди» сбежал? — Солдат сплюнул под ноги. — Нет бы на месте повесить или пристрелить – вы его ещё во Францию повезёте. Вам делать нечего, господин офицер?
— Закон Республики един для всех. Мы не англичане, которые творят всё, что пожелают.
Стражники поморщились.
— Доброго вечера, господин офицер.
— Пошли, предатель! — Верёвка больно дёрнула за запястья, и Жак чуть не упал на мостовую. — Шевелись!
Жак с ужасом видел, как Ян ведёт его к стоящему вдалеке куттеру[6], на мачте которого развевался французский триколор. Но когда стражники свернули в проулок, Брарен развернулся и быстрым шагом пошёл по одному из пирсов.
На воде покачивалась шлюпка. Простая корабельная шлюпка, из которой на Яна смотрели какие-то светловолосые парни. Будь Жак чуть трезвее, он бы заметил, что ожидающие не похожи на французов.
Подойдя к шлюпке, Ян бросил пару слов гребцам. Те поворчали, но бережно приняли Жака. Под плеск вёсел лодка медленно двинулась куда-то в бухту.
— Прости за удар, — Ян быстро развязал верёвки на руках у Жана. — Будь ты цел, они бы в жизни не поверили, что ты мой пленник.
— Можно было бы и полегче. Или придумать что-то ещё.
— Нельзя. Утром они доложат, что французский офицер поймал дезертира, — Ян полез куда-то в карман. Жак растирал затёкшие запястья. — То, что тебя поймали, внесут в вахтовый журнал. Никто не будет тебя искать, считая, что ты уже болтаешься на ноке рея[7]. Так надёжнее и проще.
Достав какой-то свёрток, Ян улыбнулся и протянул его французу.
— А ещё никто не будет искать тебя у ростовщиков. И никто не спросит у них, кто и зачем выкупил перстень, который ты сегодня заложил.
Жак тут же расхотел огреть этого умника веслом. В тряпицу был завёрнут дедов перстень, с гербом Бастардов де Вандом и мальтийскими крестами. Единственная памятная вещь, доставшаяся ему от деда и прадеда. Жак трясущимися руками надел перстень на привычное место, и даже почти улыбнулся.
Лодка тем временем подошла к кургузому бригу[8]. С борта сбросили штормтрап[9], и Жак поднялся на борт.
— Я думал ты задержался из-за девки, — на палубе стоял здоровенный мужик, отдалённо напоминающий Яна. — Этот мальчишка, конечно, смазлив – но ты же вроде не из этих…Ян рассмеялся.
— Этот пошляк и грубиян – мой кузен Эйтель Брарен. Эйтель, это – Жак Вандом, который на днях потопил британца на полпути до Порт-Магона.
Насмешка здоровяка сменилась на оценивающий взгляд.
— А чего морда помятая?
— Уходили от стражи. Парня подставили и объявили в розыск как дезертира.
— И куда мне его девать?
— Никуда, — Ян улыбнулся. — Он присоединится к нашему делу.
— К твоему делу. Я только помогаю тебе. И только потому, что мы родня, — огромный бугай сплюнул за борт. — К вашей политике я никакого отношения не имею!
— Эйтель, не ври себе и людям, — Ян улыбнулся. — Ты помогаешь мне только потому, что я тебе плачу. И только то, что я твой кузен, не позволяет тебе сбежать с моим золотом. А лучшего контрабандиста, чем ты, я не видел от Финского залива до Босфора. Так что просто доставь нас на место, и после этого ты забудешь меня как…
Разговор кузенов прервал булькающий звук. Ром, молодое вино и фасолевый суп извергались из Жака Вандома за борт.
— Утром я заставлю его отдраивать борт, — процедил Эйтель. — А сейчас уведи его с глаз моих подальше.
[1]Книппель — снаряд для поражения такелажа и рангоута противника. Состоял из двух ядер или полуядер, соединённых железным стержнем или цепью. Вращаясь в полёте, книппель перерубал снасти и ломал рангоут.
[2]Бейдевинд — курс корабля относительно ветра, при котором угол между направлением ветра и диаметральной плоскостью судна составляет меньше 90 градусов. Самый сложный для парусника курс, требующий постоянной работы с парусами.
[3]Такелаж — совокупность всех снастей (тросов, верёвок, цепей) на корабле, служащих для крепления и управления рангоутом и парусами. Делится на стоячий (неподвижный, для удержания мачт) и бегучий (подвижный, для управления парусами).
[4]Поворот оверштаг — поворот парусного судна, при котором нос пересекает линию ветра. Считается более сложным манёвром, чем фордевинд (поворот по ветру), требует слаженной работы команды.
[5]Галфвинд — курс, при котором ветер дует перпендикулярно направлению движения корабля. Один из самых удобных и безопасных курсов.
[6]Куттер — небольшое быстроходное одномачтовое судно с косыми парусами. Использовалось для посыльной службы, патрулирования и каботажного плавания.
[7]Нок рея — оконечность рея (горизонтального рангоутного дерева, к которому крепится парус). Выражение «болтаться на ноке рея» означает быть повешенным на рее — вид казни, практиковавшийся на флоте. Кстати, слово «рей» – мужского рода.
[8]Бриг — Двухмачтовое парусное судно с прямым парусным вооружением на обеих мачтах. Отличался хорошей скоростью и манёвренностью, часто применялся как военный или торговый корабль.
[9]Штормтрап — верёвочная лестница с деревянными ступенями, которую сбрасывают за борт для подъёма на корабль из шлюпки или из воды.
Глава 2
Утро дружелюбно приветствовало головной болью, отвратным привкусом во рту и мерзкой вонью. Всё тело болело. Нащупав на пальце дедов перстень и потерев его, Жак приободрился: значит, всё это было кошмаром, и его просто ждёт выволочка от Вурье за пьянство и сон в трюме. Язык машинально облизнул побаливающую губу. «Чёрт. Во сне казалось, что меня кто-то бил».
Жак открыл глаза. Трюм какого-то небольшого судна. Явно не «Блонди». Доски трюма рядом покрыты подсохшей рвотой. «Что же я не сдох вчера…».
— Вставай, пьянь! — голос раздался из-за принайтованых[1] тюков. — Капитан требовать тебя на палуба.
Меж ящиками пролез матрос. Явно не военный, с непонятным акцентом. Несмотря на довольно грубое обращение, он протянул Жаку чарку.
— Пей.
В чарке оказалась вода, прохладная и свежая – то, что нужно.
— Где я?
— Вставай, пьянь! – матрос явно не очень хорошо говорил по-французски.
Они пролезли между вонючих тюков и выбрались на жилую палубу. Жак оценил размер корабля. «Чёрт. Это был не сон, и я на каком-то бриге». Матросы ночной вахты спали в гамаках. Те, кто не спал, но был на нижней палубе, смотрели на Жака с ухмылками.
Поспешно пройдя между разномастной матросни, Жак по лестнице выбрался на палубу и жадно вдохнул свежий воздух. Бриг шёл в галфвинд, свежий ветер наполнял паруса.
Несмотря на пёстрое разнообразие команды и отсутствие единой формы у матросов как таковой, на палубе было чисто, а сами моряки были при деле.
— Мсье Вандом, поднимайтесь к нам!
Жак обернулся. На квартердеке[2] (а этот уродливый кургузый бриг имел и форкасл[3] и квартердек) стоял огромный детина, одетый как пугало: широкие штаны, широкая рубашка и старомодный камзол, явно перешитый из какого-то мундира мышино-серого цвета, но богато украшенный вышивкой. На голове здоровяка был повязан большой платок, некогда красный – но теперь выцветший до бледно-розового. Густая, недлинная светлая борода и пышные усы обрамляли широкую улыбку. Великан кого-то напоминал Жаку. Кого-то противного.
Когда Жак поднялся на квартердек, он тут же вспомнил, кого именно. В стороне, около бочки с водой курил трубку худой, высокий человек с лошадиным лицом и белыми волосами. Хотя при солнечном свете стало понятно – Ян (вроде так он представился) был блондином, но тонкие волосы выгорели на солнце.
— Доброе утро, мсье Вандом. Вы помните наш вчерашний разговор? — Ян выпустил облачко дыма.
— Помню. Лучше б забыл.
— Какая неблагодарность! —«лошадиное лицо» театрально закатил глаза. — Я, вообще-то, спас вашу жизнь, вернул вам перстень и вывез из города, в котором за несколько медяков вас готов был сдать властям каждый проходимец. Стыдитесь!
Жаку, может, и было бы стыдно. Но не в тот момент, когда жалость к самому себе и оплакивание загубленной карьеры готовы были захлестнуть его с головой.
— А ты в благодарность заблевал борт моего «Камби», — громыхнул здоровяк. — И, как мне сказал Эйнар, ещё и в трюме наблевал.
— Простите, месье, — Жак склонил голову. — Я был…
— Ты нажрался как скотина, — расхохотался капитан. — Вы, французы, не умеете пить. Я Эйтель Брарен, торговец.
Эйтель протянул широкую, как лопата, ладонь.
— Жак Вандом, — представился зачем-то француз и пожал лопату. Рукопожатие, на удивление, было аккуратным. — Не знаю, кто я теперь.
Эйтель не отпустил руку Жака.
— Ну, мой кузен Ян – гость на моём корабле, — улыбка здоровяка стала ещё шире. — Ты тоже будешь гостем, когда отдраишь за собой борт и трюм. Эйнар! — Крикнул капитан в сторону, не разжимая стальную хватку. — Принеси мсье скрябку[4] и приготовь беседку[5].
Отмывание борта корабля, как и любая рутинная работа, способствует погружению в себя.
Сидя в беседке, небольшой сидушке из доски и троса, и периодически глядя на пробегающую под ним воду, француз думал о своём положении.
Сначала Жак ненавидел Браренов за то, что заставили выполнять работу простой матросни. Потом, когда эта матросня принесла ему воды и на корявом французском спросила, нужно ли что-то ещё и всё ли в порядке, Вандом осознал, что он ещё жив. И жив, в принципе, благодаря похожему на палку Яну.
Отдраивая полтрюма, Жак уже преисполнился благодарностью к странным кузенам. С Вандомом Ян говорил на французском, с испанцами в Таррагоне – на испанском. И там, и там присутствовал странный акцент.
Уродливый бриг «Камби» шёл под датским флагом, и, судя по всему, флаг соответствовал принадлежности корабля. Матросы были в основном светловолосыми или рыжими северянами, говорили, как правило, на каком-то северном наречии. Жак не знал их язык, но слышал пару раз разговоры датских моряков в Бресте. Было похоже.
К обеду у Жака ныло всё тело, но борт и трюм за собой он всё же отдраил.
Один из датчан, тот самый Эйнар, придирчиво осмотрел полтрюма. Улыбнулся, панибратски хлопнул Жака по плечу и махнул рукой – мол, пошли за мной.
Пройдя через жилую палубу, Жак и Эйнар вышли в кают-компанию[6]. За столами уже сидели некоторые члены команды, капитан и его долговязый кузен. Повар ещё не принёс еду, и на пустом столе кроме хлеба ничего не было.