Фейтхолм. Место, где исчезает всё

1

Бриг «Надежда» шёл на запад двадцать третий день. Сентябрьское небо над Атлантикой висело низким свинцовым брюхом, обещая шторм, но пока только дразнило холодными брызгами. Капитан Томас Грейвз стоял на полуюте, вцепившись в поручни, и смотрел вперёд — туда, где серая пелена сливалась с водой. Высокий, крепкий, с широкими плечами, он держался прямо, как человек, привыкший к команде и ответственности. Лицо его, обветренное и загорелое до коричневоты, было изрезано ранними морщинами — особенно глубокими у глаз и в углах рта. Ему только исполнилось тридцать восемь, но седина уже густо пробивалась в тёмных волосах на висках. Левую руку, покрытую сетью старых шрамов, он слегка прижимал к борту — память о сабельном ударе в давнем бою. Серые глаза смотрели тяжело и устало, как у человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

Туман поднимался с океана медленно, как дыхание спящего зверя.

— Ещё полчаса, и ничего не увидим, — сказал штурман Эллис, пожилой человек с картой, разложенной на нактоузе. — Может, убавим ход?

— Нет. — Грейвз даже не повернул головы. — Мы и так потеряли две недели из-за штиля у Азор. Контракт в Мэриленде подписан до первого ноября. Опоздаем — штраф съест половину прибыли.

— Но туман, сэр…

— Я знаю эти воды. — Капитан наконец взглянул на штурмана, и тот опустил глаза. — Мы на параллели Ньюфаундленда. Здесь чисто. Ни рифов, ни банок. Просто держи курс.

Эллис кивнул, но брови его остались сведёнными. Он перегнулся через планшир, силясь разглядеть хоть что-то за кормой, но «Надежда» уже входила в молочную стену. Вахтенные на баке зажгли фонари — тусклые пятна в липкой тьме. Грейвз постучал пальцами по поручню. Он торопился. Всегда торопился. Слишком многое зависело от этого рейса.

Боцман Джейкоб Марш поднялся на мостик, отряхивая с куртки солёную изморось. Квадратная челюсть, узкие глаза, руки в татуировках — бывший капер, он и на торговом судне оставался человеком, которого боялись. Даже матросы обходили его стороной.

— Капитан, — Марш козырнул без особой почтительности, — у меня доклад.

— Слушаю.

— Ещё двое за ночь. — Боцман достал засаленную тетрадь, раскрыл на заложенной странице. — Оуэнс и Бейкер, заключенные. Сначала жар, потом кровь горлом. Та же самая история, что и с остальными.

Грейвз сжал челюсти. Он знал, что спросит, и боялся ответа.

— Сколько всего?

— За три недели — семь мертвецов. Троих скормили акулам на прошлой неделе, остальных… — Марш махнул рукой в сторону кормы, где в трюме лежали тела, зашитые в парусину.

— Семь, — повторил Грейвз, и голос его стал тише. — Это недопустимые потери.

— Недопустимые, — согласился Марш. — А всё ваш лекарь. Точнее, его отсутствие. Утонуть в первую же ночь после отплытия из Бристоля — не успели якорь поднять. Немыслимо. И теперь мы вынуждены полагаться на этого… — он махнул рукой в сторону люка, ведущего в трюм, — проходимца.

— Он не лекарь. Он заключённый.

— Заключённый, который лечит лучше любого нашего судового медика, — нехотя признал боцман. — И в том беда. Матросы к нему за советом бегают, как к священнику. Подрывает дисциплину. Капитан, это опасно. Грейвз резко повернулся, и Марш сделал полшага назад.

— Запомни, боцман. Алекс Ренвик — бывший хирург, осуждённый за дуэль и вольнодумство. Он полезен, пока лечит мою команду. Но если он переступит черту — выбросить за борт вместе с цепями. Ты понял?

— Так точно, сэр. — Марш одобрительно кивнул головой.

Капитан всмотрелся в туман, показывая своим видом, что разговор окончен.

— И распорядись, чтобы навели порядок в трюме. А то воняет так, что на палубе слышно.

Боцман ещё раз кивнул и ушёл, капитан остался один на мостике. Сырой ветер трепал полы его сюртука. Он думал об Элинор. О том, зачем взял её в это плавание. Два года назад она была дочерью разорившегося викария — тихая, начитанная, с зелеными глазами, которые видели больше, чем позволяли говорить. Ей было всего лишь двадцать лет от роду, тёмно-русые волосы, которые она всегда убирала в строгий пучок, но непослушные пряди то и дело выбивались. Лицом она вышла не в отца-викария, а в мать — тонкие черты, высокие скулы. Она была невысокой, хрупкой, но в её движениях чувствовалась скрытая пружина — та энергия, которую она прятала под слоем смирения и вышитых воротничков. Грейвз часто ловил себя на мысли, что взял в жёны не ту, кого можно оберегать, а ту, кто сама способна защитить. И это пугало его больше, чем любой шторм. Он предложил ей руку, дом и защиту. Она согласилась. Но когда он сказал, что перевозит каторжников и преступников — она побледнела, но не отказалась. Сказала только: «Ты капитан, Томас. Я твоя жена. Где ты, там и я».

Глупость. Или отвага. Он не разобрал до сих пор.

Но этот рейс — последний. Грейвз сжал поручни, вглядываясь в туман. В Мэриленде его ждала не просто разгрузка цепного груза. Ему предложили должность — смотрителя портовой стражи. Честная работа, твёрдое жалованье, дом на твёрдой земле. И Элинор рядом. Никаких больше трюмов, забитых людьми, никаких смертей в пути, никакой грязи, которая прилипала к рукам и не отмывалась. Он представил, как они стоят на крыльце собственного дома, и ветер пахнет не солёной гнилью, а сосной и яблоками. Всё это будет. Осталось только довести «Надежду» до места.

— Капитан? — Голос Элинор раздался с трапа. Она поднялась на мостик в тёплой шали, с книгой под мышкой. — Тебе не спится?

— Я на вахте, Элинор. Ступай в каюту, здесь холодно.

— Мне не холодно. — Она встала рядом, вглядываясь в туман. — Мы скоро придём?

— Если ветер не сменится — через неделю. Может, меньше.

— А что с больными? Боцман сказал, ещё двое умерли.

— Боцман болтает лишнее. — Грейвз нахмурился. — Не ходи в трюм, Элинор. Там дурной воздух.

— Я не хожу. — Она помолчала. — Но я передала книгу тому заключённому. Ренвику. Через надсмотрщика. Он просил.

Капитан замер. Потом медленно повернулся к жене.

— Какую книгу?

— «Трактат о живописи». Она лежала в капитанской каюте, ты же не читаешь… — Она осеклась, увидев его лицо. — Томас, ему нечем заняться. Он лечит людей. Он умён. Я думала…

— Ты думала? — Голос Грейвза стал железным. — Этот человек — убийца. Он застрелил офицера на дуэли, посещал запрещённые клубы, где обсуждали, как свергнуть короля. Он опасен. И я запрещаю тебе передавать ему что-либо. Ясно?

Элинор опустила глаза. Книгу прижала к груди.

— Ясно, не злись.

Грейвз демонстративно отвернулся.

— Ладно, пойду в каюту. — сказала она тихо и ушла вниз.

Капитан глянул ей вслед, чувствуя, как внутри закипает старая, глупая ревность. Он видел, как она смотрела на того заключённого. Сквозь решётку, мельком — но смотрела. И хирург ответил ей взглядом, полным не жалости, а понимания.

— Проклятье, — выдохнул Грейвз и стукнул кулаком по поручню.

2

В трюме пахло потом, болезнью и гнилой соломой. Толпа заключённых сидела

вдоль бортов, скованные попарно. Масляная лампа качалась на балке, отбрасывая прыгающие тени. Алекс Ренвик сидел в углу на тощем тюфяке, перебирая тряпки — самодельные бинты из разорванной рубахи. Руки его были в засохшей крови, но не своей. Сам он был невысок, жилист, с бледным заострённым лицом, которое даже в полутьме трюма казалось слишком светлым. Тёмные волосы, давно не знавшие ножниц, падали на лоб неровными прядями. Глаза — пронзительные, тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под насупленных бровей с той спокойной внимательностью, которая бывает у людей, привыкших видеть боль и смерть. Ему было около тридцати трёх, но измождённое лицо и ранняя седина на висках прибавляли десяток лет.

— Ренвик, — прошептал сосед, молодой парень по имени Кит, осуждённый за кражу овцы. — Ты зачем того матроса лечил? Он же нас бьёт.

— Он человек, — ответил Алекс, не поднимая головы. — И у него было воспаление. Я мог помочь.

— А он тебя потом цепью по спине…

— Мог. Но не ударил. — Алекс поднял глаза. На которых виднелись красные прожилки от недосыпа. — Кит, когда ты поймёшь: на этом корабле все — люди. Капитан, матросы, мы. Разница только в том, у кого ключ от кандалов.

В дальнем углу трюма кто-то забормотал. Старик Билл — седой, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он сидел отдельно, обхватив колени, и раскачивался вперёд-назад. Кожа на его руках была тонкой, почти прозрачной, с лиловыми прожилками вен. На левом запястье, выглядывая из-под рваного рукава, темнел плетёный браслет — выцветший, из грубых ниток, с привязанной к нему маленькой раковиной улитки, выточенной из старой кости. Браслет был явно детским, слишком коротким для его тонкой, старческой руки, и смотрелся на старике глупо. Губы его шевелились, но слов было не разобрать. Иногда он замолкал, открывал глаза — странные, слишком светлые, почти белые — и смотрел в пустоту.

— Билл, — позвал Алекс. — Билл, ты как?

Старик не ответил. Только забормотал громче. Заключённые переглядывались. Они боялись его. Говорили, что он убил семью и поджёг дом. Другие шептали, что он был на судне, которое пропало, и вернулся не тем, кем уходил. Третьи крестились, когда он проходил мимо.

— Оставь его, — сказал Кит. — Он безумный.

— Безумный? — усмехнулся Сайкс, сидевший через два человека. Ему было под сорок пять, крепкий, коренастый, с лицом, изрытым оспой и обветренное до черноты. Солдатская выправка осталась при нём, даже в кандалах и рваной робе. Говорил он не спеша, растягивая слова, и казалось, что у него на любой случай припасена байка — страшная, смешная или поучительная, но всегда с намёком. — Ты не слышал, как он попал сюда, парень? Говорят, Билл был плотником на купеческом бриге. Их корабль сбился с курса у берегов Новой Шотландии и пропал на три месяца. Когда судно нашли — оно дрейфовало пустым, только он один лежал в трюме живой. А вокруг него на полу были нацарапаны знаки. Никто не смог их прочесть. С тех пор старик бормочет на своём языке и смотрит сквозь людей. Он не безумный, Кит. Он одержимый.

Сайкс замолчал, и в трюме повисла тишина, нарушаемая только мерным раскачиванием лампы.

— Или единственный здесь, кто видит правду, — усмехнулся Алекс, надеясь разрядить напряжение дешёвой шуткой. Но его слова повисли в воздухе, как те самые клочья тумана. Никто не засмеялся. Даже Кит уставился на него с недоумением.

Он снова взялся за тряпки. Из-под рубахи, которая лежала возле тряпок, он достал книгу — ту самую, которую передала Элинор. Он прочёл её за ночь, пряча от надзирателей. «Трактат о живописи». Рисунки да Винчи, пропорции — Леонардо видел геометрию во всём. Алекс находил это занятным, но не более. Он захлопнул книгу и спрятал назад под рубаху — пусть лежит, иногда приятно отвлечься и поразмышлять над творениями великого человека.

Туман, который сгущался над океаном, был слишком плотным. Слишком живым.

— Вахта! — крикнул сверху голос матроса. — Вахта, туман не рассеивается. Капитан велел не снижать ход.

Сквозь щели палубы просачивались клочья белой мглы. Алекс почувствовал холод, пробирающий до костей. Рядом закашлял Кит — глухо, надсадно. За ним — ещё один. Туман опускался в трюм, заполняя лёгкие сыростью.

— Земля! — Голос с марса прозвучал резко, как удар. — Земля по курсу!

И тут же — скрежет. Удар, от которого «Надежда» подскочила, словно подброшенная гигантской рукой. Алекс ударился головой о бимс. Кандалы лязгнули. Кто-то закричал. Вода хлынула в пробоину холодным, солёным потоком.

— На мель сели! — заорал сверху боцман. — Все наверх! Бросай шлюпки!

Трюм наполнился криками. Алекс рванул цепь, но она держала. Рядом завывал Кит. Старик Билл не кричал. Он стоял посреди хаоса, глядя в потолок, и что-то говорил.

Но из-за шума слова было не разобрать.

Туман ворвался внутрь, съедая свет лампы. Алекс почувствовал, как что-то холодное коснулось его щеки. Или ему показалось?

Корабль накренился. Вода поднималась.

— Наверх! — заорал Алекс, перекрывая грохот. — Кто может — выбирайтесь! Иначе утонем!

Но цепи держали крепко. Сквозь шум и крики он услышал, как кто-то пробивается в трюм. Два матроса с фонарями и связкой ключей — видно, капитан велел освободить заключённых, чтобы те не утонули как крысы в клетке. Они торопливо отпирали замки, крепившие цепи к шпангоутам, но сами кандалы не снимали. Заключённые, всё ещё скованные попарно, заковыляли к трапу, спотыкаясь и толкаясь.

Один из матросов добрался до Алекса, у которого пары не было, вставил ключ, повернул — железо лязгнуло, освобождая его от крепления. Ноги остались соединёнными короткой цепью. Он мог идти, но не бежать.

— Живее! — крикнул матрос и побежал к следующему.

Алекс помог Киту подняться. Тот был скован с каким-то перепуганным юнцом, и они путались в цепи. Вода уже доходила до щиколоток. Старик Билл, также без пары, стоял не двигаясь, уставившись в потолок.

— Билл! — заорал Алекс. — Иди!

Старик вздрогнул, словно очнулся, и медленно побрёл к трапу, перешагивая через обломки.

Алекс выскочил на палубу. Туман был таким густым, что он не видел ни носа, ни кормы. Фигуры матросов метались как тени. Где-то плакала Элинор — он узнал бы её голос из тысячи.

— Шлюпки на воду! — орал боцман. — По два человека! Оружие взять!

Грейвз стоял у правого борта, прижимая к себе жену. Рядом с ним суетились Марш и двое матросов. Капитан заметил Алекса, скованного по ногам, и скривился.

— В левую шлюпку! — крикнул он, указывая на другую сторону. — Живо!

Марш уже спускал шлюпку с правого борта. Грейвз помог Элинор перелезть через планшир, сам прыгнул следом.

Алекс, хромая из-за короткой цепи, побрёл к левому борту, где матросы торопливо отвязывали вторую шлюпку. В неё набились заключённые — кто сам, кого подталкивали. Кит, Сайкс, ещё несколько человек. Старик Билл молча сполз по верёвочной лестнице и упал на дно.

— Только без глупостей, — рыкнул матрос с мушкетом, указывая Алексу на место.

Шлюпка ударилась о воду. Кто-то навалился на вёсла. Туман сжимался со всех сторон, холодный, липкий. Алексу показалось, что мгла шевелится — не от ветра, а сама по себе.

— Гребём к берегу! — скомандовал матрос. — Если он вообще есть.

Они гребли вслепую. Сзади кричали с тонущего брига, но крики быстро затихали, поглощённые туманом. Алекс оглянулся — «Надежды» уже не было видно. Только белая пустота.

— Земля! — выдохнул кто-то на носу.

Шлюпка ткнулась в песок. Заключённые, хромая и падая, вывалились на берег. Алекс ступил на твёрдую почву и огляделся. Ничего, кроме серой мглы. Где капитан, где Элинор — неизвестно.

— Где остальные? — спросил Кит, стуча зубами.

— В тумане, — ответил Алекс. — Как и мы.

Из белой стены доносились крики — тревожные, испуганные. Алекс всмотрелся в туман, но увидел только серую муть.

3

Шлюпка ткнулась в песок, и Алекс вывалился на берег. Вода доходила до колен — холодная, мутная. Вслед за ним выбрались Кит, Сайкс, старик Билл и ещё шестеро заключённых, скованные попарно. Матрос с мушкетом, правивший шлюпкой, спрыгнул последним, огляделся и выругался.

— Где это мы? — спросил Кит, стуча зубами.

— Да кто его знает. — ответил один из заключенных.

— И что теперь?

— Не знаю. — раздражённо ответил матрос. — Капитан приказал ждать здесь.

С юга, из молочной мглы, доносились глухие удары — волны били в корпус

«Надежды». Корабль сидел на мели, накренившись на левый борт, и казался призрачным: мачты уходили в туман, палубы не было видно, только чёрный борт с выступающими рёбрами шпангоутов.

Алекс оглядел берег. Песок, серый и мелкий, тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз. Впереди, за узкой полосой пляжа, начинались невысокие скалы, поросшие жёсткой травой и корявым кустарником. Никаких следов человека. Никаких признаков жилья.

— Земля, — сказал Сайкс безрадостно. — И что с того?

— То, что мы не утонули, — ответил Алекс.

— Это ещё не повод радоваться, — хмуро сказал Сайкс, потирая затёкшие запястья.

— Я слышал одну историю — не знаю, ложь или нет, но старый штурман в Портсмуте рассказывал. Будто есть в этих широтах места, где туман никогда не расходится. И если корабль заходит в такой туман, то назад дороги нет. Острова там, говорит, живые. Ждут, когда люди сойдут на берег, а потом… — Сайкс понизил голос, и остальные невольно придвинулись. — Потом они исчезают. Все. И корабль, и люди. Только туман остаётся.