Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка
- -
- 100%
- +
Айгуль повернула голову на голос, и её раскосые глаза расширились от удивления. Было видно, что такого персонажа она видела впервые. Спохватившись, женщина, чтобы скрыть неловкость, переспросила:
– Купец?! Да ещё и со свитой?!
Тихон, не меняя равнодушного выражения лица, кивнул и снова устремил свой печальный взгляд за горизонт.
– Это же ещё один божий дар, – сказала Айгуль и, подняв глаза к небу, перекрестилась.
– Подруга, ты уж определись. То Господа, то Аллаха поминаешь. Нам здесь часовню или минарет ставить? – весело подначила её Маруся.
Вдруг лицо Айгуль озарилось идеей. Она схватила Елену за руки:
– Сестра! Умоляю! Нам пора ехать, – и она махнула в сторону стойбища, где у юрты Азата уже столпился народ. – Нас уже все ждут. Но могла бы ты, – молодая казашка с мольбой посмотрела на свою названную сестру, – подъехать туда в карете?
– Да, но зачем? – Елена поёжилась, глядя в окно экипажа.
– Я всё объясню по дороге. – Айгуль, получив согласие, теперь светилась от восторга. – Я успею. Мы же поедем медленно и величаво… как подобает приближённой русского царя!
– Приближённой кого? – Елена аж подпрыгнула.
– А я давно говорила, что ты «превосходительство», – засмеялась Маруся, как будто ничему не удивляясь.
Ещё раз услышав, что объяснения будут по дороге, все начали собираться в путь. Однако, когда Егор открыл дверцу кареты, наружу, как джин из лампы, вырвалось облако перегара такой плотности и «аромата», что даже Зулым, лежащий поодаль, чихнул и отошёл на безопасное расстояние.
Общими усилиями «тела» казаков удалось перегрузить в бричку. На свежем воздухе они начали подавать признаки жизни, а старший даже затянул песню, но голос его сорвался, он икнул и умолк.
А вот со Степаном Ивановичем сладить было сложнее. Он проснулся, но наотрез отказался покидать карету, бормоча что-то о «ценном грузе» и «важных документах». Маруся махнула рукой и, без излишнего пиетета, сунула ему в руку флягу с водой, куда предварительно всыпала какой-то толчёной травы. Когда Степан Иванович дрожащей рукой поднёс сосуд ко рту и сделал большой глоток, он тут же покраснел, покрылся потом и долго пытался вздохнуть широко открытым ртом. Но после того как к нему вернулась способность дышать, взгляд его прояснился, а движения приобрели некоторую уверенность.
Елена взобралась в карету, держа в руках лукошко, в котором сидел котёнок, и закрыла дверцу. Но едва она вдохнула, как чуть не задохнулась и тут же высунулась наружу, жадно хватая ртом воздух. Маруся, заправив юбку за пояс, ловко вскочила на казацкую лошадь. Егор взобрался на козлы, и процессия тронулась: впереди бричка, за ней карета, рядом с которой ехали две всадницы. Зулым побежал вперёд, вдыхая ветер родной степи. Но скоро поняв, что спешить никто не собирается, стал беззаботно скакать вокруг кортежа, ловя ртом порхающих бабочек. Егор и кучер кареты опустили вожжи и лишь изредка подтягивали их, когда лошади сбивались с пути или подбадривали окриком, если какая-то из них останавливалась пощипать траву. Ехали, как и сказала Айгуль, не спеша. По-царски.
Елена выразительно посмотрела на свою названную сестру, всем видом выказывая нетерпение. Айгуль откашлялась в кулак, как заправский конферансье, и начала свой рассказ.
– Через пару дней после вашего отъезда заехал к нам родственник Азата. Его младший брат, Амирхан. Приехал с новостью, что у младшей жены его отца – Байбатыра из рода Каракесек – родился сын. Амир хоть и молодой, но уже очень умный и прозорливый. Он сказал, что сейчас самое время попытаться наладить отношения с отцом. Тем более что после ссоры со старшим сыном глава рода приблизил к себе другого наследника – сына средней жены, Екержана.
– А сколько же у него жён? – не выдержала Елена.
– Пока три, – Айгуль улыбнулась, видя, как вытянулось лицо её сестры, и продолжила. – Может, Амир бы и не приехал, да только Екержан – это самолюбивый и вздорный джигит. В делах отца он, в силу молодости, не участвует, но и отказа ни в чём не знает. У него на уме только скачки, борьба да проказы. Многие стонут от его проделок, но сделать ничего не могут.
Азат вначале наотрез отказался идти на поклон к отцу. Но я передала через брата подарок от Азата для их новорождённого брата. А подарил Азат великолепный нож известного на всю степь оружейного мастера… Железного Луна. То есть… – Тут Айгуль сделала драматическую паузу – … вашего Матвея.
– «Вашего…» – передразнила её Маруся и озорно подмигнула Елене, которая при этих словах густо покраснела.
– Надеюсь, ты не против, что я передарила твой подарок? – спросила Айгуль и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Но это ещё не всё… Скоро до бая дошли слухи, коими степь полнится, что жена его сына Азата стала названной сестрой приближённой русского царя.
– И кто же эти слухи по степи пустил? – спросила Маруся с напускной строгостью.
– Я, – молодая казашка сияла, как начищенный пятак, очень довольная собой.
– И что, твой план сработал? – послышался из глубины кареты густой бас. Вопрос прозвучал так неожиданно, что вздрогнули не только женщины, но и лошади.
– Да, – продолжила Айгуль, глядя за плечо Елены, когда к ней вернулась способность говорить. – Отец Азата, понимая цену подарка, подумал, что наша семья уже не бедная. А моё «родство» чуть ли не с «русской царицей» заставило его забыть и о разногласиях с сыном, и о моей вере. Уж очень он хочет торговать с русскими. И не на ярмарке овец да лошадей по одной продавать, а чтобы сразу табунами да отарами. Тут и вспомнил он «внезапно», что не погулял на нашей свадьбе, не «благословил» сына своего старшего. С келiн, невесткой по-вашему, не познакомился. Прислал гонцов, да и приехал с семьёй свадьбу нашу отпраздновать. Всё бы ничего, да Екержан смириться не может с тем, что снова не он главный наследник. Пакостит, как может. То тихонько нашептывает отцу про меня да про Азата, то задирается, то в драку лезет. Но Байбатыр пока держится. Дружба с русскими властями ему пока важнее.
– Ишь как вам повезло, – самодовольно огладил бороду Степан Иванович и поднёс было початую бутылку к губам, но, встретив укоризненный взгляд Маруси, опустил руку. – Я же еду на именины к самому генерал-губернатору Омска Ивану Александровичу Вельяминову. С дорогим подарком… Заодно мог бы похлопотать перед ним за свёкра вашего, как его там…
– Байбатыр, из рода Каракесек, – подсказала Маруся.
– Вот-вот. Его, – купец, похоже, протрезвел окончательно, подсчитывая в уме возможные барыши от такого предприятия. – А может быть, и представить Бая… вашего… Батыра перед его светлы очи генерал-губернатором.
У Айгуль от таких перспектив даже дыхание перехватило. Маруся, посмотрев на её расширенные от восторга глаза, похлопала её по спине и проговорила со смехом:
– Выдыхай, подруга! А то ты от радости чувств лишишься. И глаза прикрой, а иначе тебя не то что гости – муж не признает.
Айгуль выдохнула. Снова перекрестилась и, восславив то ли Аллаха, то ли Иисуса, приподнялась в стременах, посмотрев вперёд.
– Подъезжаем, – сказала она и свела брови, «надевая» на лицо маску торжественности. – С Богом!
Её волнение передалось и Елене. Она тоже перекрестилась и спряталась в карете. Только Маруся да Зулым не потеряли игривого настроения. Девушка смотрела на собравшуюся возле юрты Азата толпу с неподдельным интересом, а пёс принюхивался к аппетитным запахам и весело вилял обрубком хвоста в ожидании скорого угощения.
Айгуль спешилась и, не торопясь, обошла карету, чтобы открыть дверцу. С другой стороны мгновенно возник Азат в ярком халате и расшитой бисером тюбетейке. Поддерживая дорогую гостью под локти, они помогли ей ступить на ковёр, словно появившийся из ниоткуда у самого подножки. Вслед за Еленой из кареты, тяжело отдуваясь, спустился Степан Иванович, в последний момент сунувший бутылку под сиденье.
Маруся встала позади подруги, как бы перекрывая ей путь к отступлению. А сбежать Елене уже хотелось. Рядом с ними замер Егор в окружении казаков, выпучивших глаза. Создавалось впечатление, что служивые, зажав ямщика между собой, конвоируют его как арестанта. Вот только, не поддержи «арестант» конвой сзади за ремни, «бравые» казаки так и рухнули бы наземь. Секретарь купца Тихон стоял поодаль с безучастным лицом, всем видом выражая скорбь и безразличие.
От встречающих отделилась плотная невысокая фигура в шелковом халате. Было ясно: это сам глава рода – Байбатыр. Кожаный пояс с серебряными вставками тщетно пытался стянуть округлый, как казан, живот – символ сытости и благополучия. Бритую голову бая покрывала бархатная тюбетейка, расшитая драгоценными нитями. Лоснящиеся щёки блестели, но в раскосых глазах с хитрым прищуром светились радушие и любопытство. Аккуратная седая бородка и тонкие усы обрамляли губы, растянувшиеся в искренней улыбке. Азат был вылитый отец, лишь чуть выше и моложе. Взглянув в умные, живые глаза главы рода Каракесеков, Елена почувствовала, как тревога отступает.
Айгуль шагнула на середину ковра и громко представила гостей на родном языке. Толпа загудела, и на головы приезжих посыпался рис, который чумазые дети подбрасывали в воздух.
Бай сделал шаг навстречу и протянул руки, явно намереваясь обнять Елену. Та, растерявшись, сунула ему в раскрытые ладони корзинку с котёнком, которую забрала с собой из кареты. Бай замер в недоумении. Айгуль нарушила неловкую паузу, засмеявшись одними глазами, и торжественно провозгласила что-то, обращаясь к собравшимся. Маруся, стоявшая за спиной Елены, шепотом перевела:
– Гостья из далёкой столицы преподносит в дар высокочтимому баю Байбатыру, главе рода Каракесеков, молодого кота знаменитой императорской породы, дабы хранил он домашний очаг и не пускал в юрту дармоедов.
Был ли это точный перевод или что-то Маруся добавила от себя, Елена не уточнила, лишь улыбнулась онемевшими от волнения губами и сделала книксен, как подобало «приближённой русского царя».
Бай вежливо принял корзинку, кивнул и передал её свите. В этот момент котёнок, почуяв неладное проснулся и, спрыгнув на землю, рыжей молнией метнулся в ближайшую юрту.
Повисла тишина, которую разорвал искренний смех Байбатыра. Отсмеявшись, он снова заговорил, а возле уха Елены послышался тихий шёпот Маруси:
– Мы сердечно благодарим гостью за столь ценный дар, но истинная щедрость – одаривать гостей, а не принимать подношения. Однако воля Аллаха выше наших желаний. Несмотря на то, что подарок предназначался мне, это дивное создание само избрало домом юрту моего сына Азата и его супруги Айгуль. Кто мы такие, чтобы спорить с небесами? Пусть же этот дар станет нашим общим благословением для молодой семьи!
Маруся переводила так легко и непринуждённо, что Елене начало казаться, что она сама понимает язык степняков.
Не успела она и глазом моргнуть, как на её запястье оказался ажурный серебряный браслет, а купец уже разглядывал вручённую ему в подарок камчу – плеть из мягкой кожи с резной инкрустированной рукоятью.
– А теперь прошу наших гостей в мою юрту – отдохнуть с дороги, утолить жажду горячим чаем и прохладным кумысом!
С этими словами бай взял под руки Елену и Степана Ивановича и повёл сквозь расступившуюся толпу. Айгуль шла следом, ободряюще похлопав подругу по плечу, чтобы та не потеряла присутствие духа, оставшись без Маруси-переводчика. Азат же энергично поманил Егора с «охраной» к себе в юрту, жестами показывая, что их там тоже ждет угощение. Зулым, меж тем, уже лежал возле входа в жилище своих бывших хозяев и с наслаждением грыз кость.
Глава IV
Родственные души
Гудящая как улей толпа стала расходиться. Маруся, зная местные обычаи, и то, какое испытание ждёт её желудок, решила перед пиром подышать воздухом и нагулять аппетит. Она направилась к Тихону, всё ещё одиноко стоявшему у брички, но не успела заговорить, как за спиной раздался ехидный смех.
Маруся резко обернулась.
В нескольких шагах от них стоял юноша в короткой синей жилетке, обнажавшей жилистое загорелое тело. Смотрел он прямо. С вызовом. А губы на его безволосом лице скривились в презрительной ухмылке. За его спиной стаей шакалов топталось несколько молодых джигитов, которые угодливо хихикая, начали медленно двигаться вперед, окружая жертву.
– И что сие означает? – спокойно сказала Маруся и, спохватившись, перевела это на казахский.
– Можешь не напрягаться, – ответил ей главарь «стаи». – Я говорю по-русски. Уж очень мой отец хочет подружиться с орысами (русскими – каз.).
Действительно, говорил он хоть и с акцентом, но вполне сносно.
– Вот и приходится мне учить ваш вороний язык, вместо того чтобы заниматься чем-нибудь полезным, – продолжил Екержан, сплюнув сквозь зубы. То, что это был тот самый «непутевый отпрыск», Маруся поняла еще до того, как он представился. В его раздутых ноздрях, блеске глаз и агрессивной позе читалась жажда скандала. Поддержка своры придавала ему уверенности. Не удостоив девушку своим вниманием, он сосредоточился на Тихоне. А тот, и в более мирной обстановке всем своим видом напрашивался на насмешки, теперь и вовсе был отличной мишенью для шуток. Тут же, для молодого хулигана, он был подарком судьбы. Осмотрев юношу с ног до головы, Екержан с усмешкой проговорил, как бы размышляя вслух:
– Не пойму… На кого же похож этот долговязый? То ли на тушканчика своими тонкими ножками, то ли на козлёнка выпученными глазами, то ли на барана своей кудрявой головой?!
Сделав паузу, он перевёл остроту своим прихвостням. Те загоготали, преувеличенно хватаясь за животы. Маруся, посмотрела на гогочущую толпу с сочувствием, как врач смотрит на душевнобольного.
– Пойдём, – шепнула она Тихону, но почувствовала, как его рука внезапно напряглась. В обычно потухших глазах секретаря вспыхнули опасные искры.
Пытаясь разрядить обстановку, Маруся бросила:
– Что пыль-то поднимать? Завтра скачки – вот там ты себя и покажешь, а я тебя как следует нагайкой и проучу.
– Подожди-ка! – Екержан фальшиво захихикал. – Я еще не выбрал, за кем гнаться – за тобой или… – он показал пальцем на Тихона, – твоей подружкой. Но она же в седле и минуты не усидит. Куда ж козочке на лошадь. Козочке нужно травку щипать. М-е-е-е-е.
Блеяние главаря подхватили его товарищи.
Тут уж Маруся вспыхнула от негодования и выпалила на казахском, чтобы поняла вся свора, а не только её вожак:
– Лучше быть кудрявой козочкой, чем бритой тупой овцой!
Глаза Екержана налились кровью. Он шагнул к Марусе, сжав кулаки. Та едва в ладоши не захлопала от радости – в голове её уже проносилась картина, как она втыкает его бритую башку в землю. Но между ними внезапно встал Тихон. Звенящим от ярости шёпотом он бросил, глядя на обидчика сверху вниз:
– Будь ты дворянином, варвар, я бы вызвал тебя на дуэль.
Екержан отшатнулся, но тут же оживился, поняв, что добился своего.
– Что за «дуел» – не знаю, – весело огрызнулся он. – А если это про драку… То я с девчонками не дерусь. Но вот скачки устроить – запросто!
Он подмигнул одному из прихвостней, и тот направился к лошадям у брички.
Маруся уже наклонилась, чтобы заправить юбку за пояс, но Тихон опередил её.
– Лорд Байрон был отменным наездником, – объявил он с напускной важностью. – И я его не посрамлю.
Прислонив трость к колесу, он принялся медленно снимать фрак – нарочито театрально, чем лишь подлил масла в огонь насмешек.
Когда фрак был аккуратно уложен на траву, Маруся, взглянув на спину «джентльмена», с удивлением отметила, что лоск его наряда – лишь фасад. Задняя часть жилета была сшита из дешёвой ткани, а шёлковый бант на его шее, при ближайшем рассмотрении подозрительно напоминал пояс от китайского халата, коих девушка изрядно навидалась за свою жизнь.
К Тихону подвели отвязанную казацкую лошадь. Он подошёл к ней вплотную, вставил ногу в стремя и ухватился за луку. Только тут Маруся сообразила, в чём подвох: один из екержановых приспешников крутился у повозки не просто так – он ослабил подпругу! Предупредить она не успела.
Наездник подпрыгнул, вскинул ногу через седло, и… оно съехало вниз, оставив его стопу сверху. Другая же, вставленная в стремя, едва не касалась земли. Раздался оглушительный треск – Маруся даже вздрогнула, подумав, что у её спутника оторвалась нога.
Под восторженный гогот компании Тихон рухнул на землю. Взглянув на него, девушка поняла: он бы предпочёл, чтобы у него и на самом деле оторвалась конечность.
Штаны его разошлись по шву от ремешка до ремешка, обнажив дешёвое исподнее.
Тихон вскочил, схватил фрак и, безуспешно пытаясь попасть в рукава, завертелся на месте, словно щенок, гоняющийся за собственным хвостом. Всхлипнув, он рванул прочь, на ходу натягивая «джентльменский сюртук» в тщетной надежде прикрыть срам. Провожали его хохот и улюлюканье.
– Завтра ты своё получишь! – бросила Маруся Екержану и, схватив трость, растолкала свиту, устремляясь за Тихоном.
– Я с девчонками не дерусь, – повторил он небрежно ей вслед.
– А вот завтра и поглядим! – крикнула она через плечо. – Завтра и поглядим!
Когда Маруся догнала Тихона, он стоял недвижимо, как каменное изваяние, и только плечи его изредка вздрагивали.
Девушка подошла сзади, легонько коснулась его плеча и протянула трость. Не оборачиваясь – видимо, чтобы она не видела грязных потеков на лице, – он принял её. Раздались тихие щелчки: юноша в ярости то выдвигал, то задвигал потайной клинок.
Немного успокоившись, он звенящим от ненависти голосом прошипел:
– Будь он дворянином, я бы вызвал его на дуэль.
Маруся приподняла брови. «Похоже, ты так вжился в роль аристократа, что забыл, кто ты на самом деле», – промелькнуло у неё в голове. Но вслух она сказала иное:
– Ну как сказать… Он – сын бая, а значит, по местным меркам, как раз дворянин… В отличие от… – она запнулась, не желая ранить и так уязвлённое самолюбие молодого человека. – В отличие от… нас.
Маруся понимала: не будь Тихон таким «оригиналом» (как деликатно выразилась Елена), поводов для насмешек было бы меньше. Но именно его неуклюжая попытка заступиться за неё заставила взглянуть на него иначе. Впервые не ей пришлось кого-то защищать – защищали её.
Даже на расстоянии чувствовалось, как воздух звенит от его досады. Нужно было срочно отвлечь парня.
«Ну не о погоде же говорить…» – подумала Маруся, перебирая в голове возможные темы для разговора.
И тут её осенило.
– А прочитай мне свои стихи… – неожиданно сказала она.
Тихон вздрогнул.
– Что, прости?
– Ты же называл себя поэтом, когда мы встретились. Вот и прочти мне хотя бы одно.
Она с облегчением заметила, как на его лицо вновь опускается привычная маска меланхолии. «Пусть так, – подумала она, глядя на быстрое преображение, – всяко лучше, чем сопли по лицу размазывать».
– Хорошо, – с пафосом ответил «поэт». – Я прочту стихотворение, посвящённое моей даме сердца.
– Кому? – невольно переспросила Маруся. Она не знала о ком речь, но почему-то упоминание про «даму», а особенно «сердце» неприятно кольнуло её изнутри.
Тихон посмотрел на неё свысока, как волостной доктор на неразумную селянку:
– Я читал на английском языке роман о рыцаре Дон Кихоте. У него была воображаемая «дама сердца» – символ рыцарской любви. «Дульсинея Тобосская – прекраснейшая из женщин», – процитировал он.
– А… Воображаемая… – Маруся невольно выдохнула. И, подмигнув, добавила: – Значит, твою зовут Дуся Томбовская? Ой… – спохватилась она. – Ты давай… не отвлекайся.
Тихон выпрямился, закрыл глаза и начал нараспев:
«Ты далеко, и… мир застыл,
Январским холодом объят,
И, замерев, часы стоят,
И разум в прошлое уплыл…
Ты далеко, я по тебе скучаю,
А сердце будто бы напополам.
Без сна рассветы я встречаю…
И мысли отданы мечтам…»
Он остановился. Вопросительно посмотрел на Марусю. Та стояла, как громом поражённая. Стихи ей очень понравились.
– Я начал писать еще одно, но дальше первой у меня не пошло:
«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.
Нырнуть…»
– И всё. Дальше омута не идёт, – с досадой произнёс молодой поэт.
Маруся на мгновение задумалась. Пошевелила губами и тихо прочитала:
«В глаза твои бездонные, как в омут с головой.
Нырнуть и… погружаться, погружаться… погружаться.
И отражением в их глубине остаться…
Читая в них:…» Теперь ты вечность мой…»»
– Ты тоже пишешь? – оживился Тихон. Восхищённый взгляд его был так искренен, что вся напускная важность мгновенно осыпалась, словно прошлогодняя листва.
– Я не пишу стихи. Я иногда слышу их здесь, – и она приложила руку к груди и, посмотрев сквозь сомкнутые рыжие ресницы на солнце, добавила:
– А потом помню… на всю жизнь.
Если бы кто-то из знакомых увидел или услышал её сейчас, то не поверил бы ни глазам, ни ушам. Слишком разными были та молодая воительница с китайским именем Хун Фон – Красный Ветерок – и эта грустная девушка, которая сейчас с благоговением и трепетом смотрела в вечернее небо.
Тихон встал рядом и взял Марусю за руку. Похоже, покрывало его грустного образа сейчас накрыло их обоих. Девушка вздрогнула от неожиданности, но руку не отняла. Так они и стояли, глядя вдаль и думая каждый о своём. О том, что эта «столбовая медитация» (как назвала бы её тётушка Ли) длилась достаточно долго, говорили красноватые облака, которые поползли к горизонту.
Внезапный порыв ветра набросился на Марусину юбку, и та захлопала на ветру цветастым стягом. Девушка словно очнулась от сна.
– Всё! Погрустили – и будет! – сказала она уже своим обычным голосом. – Айда трапезничать, а то я совсем проголодалась – быка съем!
Уверенным шагом она двинулась в сторону юрты Азата, а Тихон поплёлся позади, обречённо, как телёнок.
В юрте царила атмосфера обжорства… Достархан3 ломился от угощений, а есть, похоже, уже не мог никто. Елена сидела с чашкой в руках и с ужасом смотрела на полную тарелку мяса подле себя. Оба казака лежали на кошме поодаль и тихонько посапывали. Животы их, лишённые ремней, выпирали из-под рубах, как перебродившее тесто. И только Степан Иванович, не переставая балагурить, пил одну пиалу кумыса за другой.
Маруся подошла к Айгуль, и они немного пошептались. Хозяйка понимающе кивнула, и вскоре на Тихоне был просторный халат, а в руках – иголка и моток шёлковой нити. Он отошёл ближе ко входу, откуда светило заходящее солнце, тихонько снял штаны и начал их неумело зашивать, каждый раз ойкая, уколов палец. Его дядя, несмотря на то что был занят наполнением своего живота едой и напитками, уловил суть произошедшего с племянником конфуза и не преминул этим воспользоваться:
– А у нашего Тишки порвались штанишки, – сказал он и, по обыкновению, громко засмеялся своей шутке. – Говорил я тебе: ешь нормальную еду, как все нормальные люди. А то заставляешь кухарку с утра овёс варить. Та ещё и подаёт не абы как, а с присказкой: «Ваша овсянка… сэр». Так все штаны и проСЭРишь. – И он снова громко захохотал. Только не понимающий русского языка Азат из уважения к гостю улыбнулся одними губами. – Говорил я тебе: в дорогу нужно порты брать, а не книгами чемодан забивать…
Елена поняла, что Тихона нужно спасать.
– Маруся! – обратилась она к подруге. – Ты обещала ответить на два вопроса.
– Какие это? – подняла брови девушка.
– Ну, как же! Раскрой нам секрет своей памяти – или это фокус какой-то?
– Какой фокус? Какой секрет? Ничего, барыня, не помню, – картинно всполошилась Маруся, перетягивая внимание с Тихона на себя. – Память-то у меня девичья. А что за второй вопрос?
– А второй вопрос… – Елена сделала паузу. – Откуда тебя знает Степан Иванович?
– Ну, первое – не фокус и не секрет, а второй – секрет, но секрет не мой, – она многозначительно посмотрела в сторону купца.
Тот сыто икнул и, утёр руку о скатерть, лениво махнул ей рукой:
– Излагай уже, чай не чужие вы мне теперь люди… Спасители-благодетели. А ты, Мария, вдвойне. Да и дело уже прошлое.
– Тогда я начну, а Вы, Степан Иванович, подсобите. – Маруся уселась поудобнее и начала…
Глава V
Сказания о «Даре Божьем» и «Золоте греховном»
– Я тогда совсем малая была, как говорил дедуля: «Ни в пекинскую оперу, ни в императорскую армию» – то есть ни говорить, ни ходить я ещё не могла. Только ползала, да агукала. А тут сенокос, как всегда, внезапно на голову свалился. Меня тятька с мамкой бабуле на попечение и отдали.
Но я уже тогда шустрая была. Не успела тётушка Ли меня на землю между грядками опустить – я вж-и-и-и-к – уползла да какой-то ценный корешок из земли выкопала. Сижу довольная – грызу его да пузыри пускаю. Бабуля аж за сердце схватилась: то ли от смеха, то ли от ужаса.